Бенедиктов Н. Русские святыни

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть I. СПОСОБ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ

Глава 1. О ТЕОРИИ ЦЕННОСТЕЙ

Замысел книги обусловлен в первую очередь необходимостью разработки теории ценностей, или аксиологии, как принято обозначать эту философскую дисциплину в научной литературе. Уже в XIX веке стало ясно, что недостаточно для выявления исключительности человека видеть > в нем существо разумное, как это представлялось в эпоху Просвещения. Кант продемонстрировал противоречивость разума своими антиномиями и показал, что логика как главное свойство рациональности вовсе не столь абсолютна, как казалось. И сегодня, в конце века, при наличии ЭВМ с их громадной скоростью логических операций вдвойне ясно, что логические возможности отнюдь не позволяют выделить человека из мира. Не случайно Кант заговорил об уникальности и необъясненности особого человеческого свойства — морального закона.

Недостаточным для выделения человека из животного мира являлось и обозначение его как существа общественного. И здесь виден был тупик в размышлениях потому, что общество отлично от роя пчел, прайдов или стад животных не просто объединением особей, живущих вместе, но чем-то специфически человеческим, чем — творением орудий? Но разве обезьяны, да и не только они, не изготавливают орудия деятельности?

27

Из тупика размышлений нашел выход Фейербах, указав на особенные социальные чувства человека: любовь, честь, совесть, гордость, дружелюбие — чувства, которые свойственны только человеку и только в его совместной жизни с другими людьми. Действительно, бессмысленны словосочетания «честный Робинзон, гордый Робинзон, дружный Робинзон» до тех пор, пока рядом с ним нет Пятницы. Затем Маркс и Энгельс справедливо скажут, что для понимания общества нельзя ограничиваться двумя личностями, нужно рассматривать общество в целом, и понимание совести и чести меняются. И все же Фейербах первый выделил ценностный мир человека в западной новой философии.

Затем в западной философии начали разработку теории ценностей неокантианцы Коген и Наторп, Риккерт и Виндельбанд, однако их неспособность соединить нужду, потребность и святыню приводила регулярно к разрыву, пропасти между жизнью практической и высшими святынями. Ценности превращались в тайну, не имеющую корней в жизни. И пропасть между жизнью и святынями научной терминологией никак не заполнялась, а другие способы поиска почвы для святынь оставались за кадром. Поэтому Б. Пастернак не смог учиться в Марбурге, резко обозвав деятелей этой школы «интеллектуальными животными». В советской философии аксиология долгое время числилась лживой буржуазной дисциплиной, хотя в конце концов появились и основательные работы О. Дробницкого и В. Тугаринова.

В русской философии, исходящей из христианской традиции, проблема ценностей всегда была одной из главных тем. Об идеалах, святынях, предназначении человека писали А. Хомяков и В. Соловьев, И. Ильин и Н. Новгородцев, Н. Лосский и Е. Трубецкой, В. Розанов и П. Флоренский. Требования жизни и восстановление традиций русской философии привели к оживлению интереса к теме,

28

появились работы Л. Столовича, В. Шилова, О. Панфилова, В. Гречаного, А. Гулыги, М. Кагана и других. И сегодня вряд ли нужно специально объяснять, что за любой реформой или теорией стоят определенные ценностные ориентации, а за спокойствием и согласием в обществе обнаруживается согласие по основным жизненным ценностям.

Так, в Англии ключ к гражданскому миру есть согласие избирателей с законами и исключительная законопослушность. 69% британцев не представляют себе, что закон может быть несправедливым, или вредным, пагубным, во всеобщих выборах принимают участие 62,5%, а в местных — до 70% избирателей. В трудные для Британии 70-е годы только менее 10% граждан считали, что парламентарии «плохо работают». Это основа и уважительного отношения властей к парламенту. Так, правительство М. Тэтчер только в палате лордов потерпело более 120 поражений, и это не повлекло за собой никаких требований об отставке или угрозы разогнать парламент. Естественным на этом фоне кажется отношение к главе государства, и 96% англичан считают монархию самым важным государственным институтом.

Проявилась сегодня и возможность в теории ценностей определить отношения между потребностями, интересами и святынями как неслиянные и нераздельные. Дело в том, что постоянным источником споров являлись попытки показать или принципиальный разрыв между потребностями и святынями, или наоборот — принципиальную сводимость святынь к потребностям. Ценностью для человека может быть все, имеющее для него какое-либо положительное значение, поэтому ценностей для человека может быть бесчисленное множество, по сути дела, столько, сколько материальных и идеальных объектов в мире. И ценность — явление сугубо человеческое, ибо предмет или растение к другому предмету или растению никак не отно-

29

сятся, ценность включает в себя предмет материальный (лес) или идеальный (добро, истина), значение его для нас, отношение к нам, его оценку, волю, активность и готовность действовать по достижению или отстаиванию наших ценностей.

К ценностям могут относить естественные силы (дождь, к примеру), природные богатства (чернозем, реки), потребительные стоимости продуктов труда или их полезность вообще, социальные силы (народ, интеллигенция), исторические события (взятие Берлина в 1945-м), культурное наследие прошлого, научные истины, действия людей, эстетические характеристики, предметы религиозного поклонения.

Поэтому ценности могут включать в себя и то, что называют нуждой, ценности нередко смешивают с пользой и считают, что это одно и то же. Возвышенно чувствующие люди нередко считают ценностями только святыни. Нужда, польза, ценности и святыни составляют ряд возвышающихся ступеней ценностей.

Так, нужда или необходимость есть то, без чего не может обойтись жизнь человеческая (нужда в наркотиках не является необходимостью, но извращенной потребностью). Здесь же речь идет о жизненно необходимом. Человеку полезно образование, чтение художественной литературы, однако нуждой или необходимостью не всегда это можно назвать. При нужде или необходимости человек может без этого обойтись. И обходятся сегодня миллионы неграмотных. На войне люди обходятся без теплой постели, книг, театров. Однако нигде и никогда человек не может обойтись без воздуха, воды и пищи. Это фундамент человеческой жизни, жизнь без этого невозможна. Но сводится ли к этим ценностям человек, его суть и его жизнь?

Пользой для человека обладает многое, однако польза отлична от нужды. Для жизни человеку нужна вода любая, но полезна для питья чистая родниковая вода, а для купа-

30

ния — морская вода, человек может прожить без родника и без моря, но вряд ли кто будет отрицать их пользу для человека. Ясно, что жизнь без полезных вещей совсем нечеловеческая, а жизнь только ради пользы не совсем человеческая.

Ценностью для человека в отличие от пользы могут быть не только материальные блага (водопровод и ванна в квартире), но и культурные — библиотека или пианино. Нередко эти ценности могут носить бесполезный характер — пианино для человека, не умеющего на нем играть, или златоустовский клинок у человека, который и курицы не может зарезать, или домашний хомячок. Но они нравятся, приятны, с ними, такими ценностями, могут быть связаны воспоминания, семейная трагедия, и поэтому они ценны тем, что имеют для нас значение и положительную оценку, мы готовы их беречь, чистить, перевозить с места на место, отказываться продавать и т. п.

Святыню от пользы и ценности легко отличить. Даже Незнайка с Кнопочкой в сказочной детской повести Н. Носова «Незнайка в Солнечном городе» знают, что добро или хороший поступок будут такими только тогда, когда совершаешь его бескорыстно, не думая О том, что делаешь его для какой-нибудь собственной выгоды. Святыня есть то, чему мы поклоняемся, что чтим нерушимо, это все заветное и дорогое, связанное с истиной и благом. Святыня есть то, ради чего стоит жить и стоит умереть (И. Ильин). Из-за пианино человек не кинется на штыки, за свою жизнь и здоровье отдаст любые деньги. Однако из любви к детям и близким люди идут на смерть, любовь к родине и товарищам может приводить к самопожертвованию, ради истины и веры люди шли на казнь, в бой, отдавали жизнь. Примеров тут сколько угодно — от ратников на Куликовом поле до Джордано Бруно.

Как видим, нужда, польза, ценности и святыни есть порядок возрастания ценностей, если без восполнения нужды

31

человек не может жить, то без полезных и ценных предметов прожить может, но жизнь, конечно, для человека ставится выше пользы и ценностей, а вот священным, святым для человека является то, что оценивается выше собственной жизни.

Значит ли сказанное, что святыни противоположны жизни человеческой, мешают жить, усложняют ее? Может быть, ради них не стоит умирать, ведь выше жизни человеческой можно ли что-нибудь обозначить? Верующие скажут, что ради святынь стоит умирать, ибо они даны человеку Богом. Однако стоит помнить, что смерть для верующего не является только смертью, но своего рода переходом к новой жизни после телесного земного существования. А коли так, то вопрос: святыня или смерть, или жизнь точнее, не теряет смысла. А ссылка на Бога лишь подчеркивает инородность святынь земной жизни человека и неукорененность священного в жизни. Коли так, то жизнь человека по выгоде, пользе и нужде делается неотличимой от животной жизни или деятельности сложного автомата. Известно, что человек в своей деятельности исходит из чувства реальности, жизненности, жизнетворящей святости. И в этом фокус.

Поэтому в формуле И. Ильина о святыне как о том, ради чего стоит жить и стоит умереть, важно видеть не только указание на смерть и вышестоящее положение святыни по отношению к жизни. Важно видеть, что святыня есть то, ради чего стоит жить, и что она есть жизнетворящее и жизнеутверждающее начало.

В ряду «нужда — польза — ценность — святыня» вырастает значение и оценка ценностей для человека именно потому, что они помогают жить, способствуют жизни и творят жизнь человеческую, а не жалкое существование дрожащей твари. Вряд ли кто будет спорить, что для человеческой жизни полезнее пить родниковую воду и купаться

32

в морской воде, питаться разнообразной пищей, нежели пить грязную воду, купаться в загрязненной воде и однообразно питаться. Ясно, что качество, длительность жизни, здоровье возрастают с учетом полезных для жизни компонентов. Это утверждение не требует многословных обоснований.

Не сразу, к сожалению, можно разглядеть жизненные значения ценностей и святынь. Однако логика здесь имеет ту же направленность. Известно, что громадное лечебное значение имеют человеческие привязанности, увлечения, т. е. те же самые ценности. Если у человека есть собака или кошка, есть библиотека, если он увлечен коллекционированием, то он меньше болеет и быстрее выздоравливает, нежели человек, для которого собаки, кошки, библиотеки, коллекции и прочие увлечения (ценности) являются лишь бременем и он склонен ограничиваться полезными вещами. Исследования послебольничного выздоровления инфарктников показывают, что увлечения (ценности), по крайней мере, на две трети по сравнению с утилитарными (бесценностными) больными увеличивают скорость и прочность выздоровления. Ценности явно творят жизнь человеческую.

Еще важнее значение святынь для жизни человеческой. Известно, что человек самое живучее животное. В жутких условиях лагерей смерти погибало все — животные, крысы, мухи, а человек продолжал жить. И сохраняло ему жизнь как раз то, что ему было ради чего жить. В обычных условиях попасть в ледяную воду означает для человека, по крайней мере, простуду. Однако в военных условиях, как отмечали постоянно медицинские службы на фронте, люди, как правило, переносят физические невзгоды сравнительно легко, много меньше простуживаются и «гражданскими» болезнями болеют мало. В концлагерях оказывались и более и дольше живучими, дольше сохраняющими человеческий облик «религиозники» именно в силу того, что для

33

них святое, священное имело реальное жизнеутверждающее значение. Физиологическое значение святынь для человека требует дальнейших специальных исследований, но жизнеутверждающее и жизнетворящее значение святынь для человека не вызывает сомнения. Ясно, что человек, имеющий высокую цель и высокий идеал, святыню в душе, может перенести и сделать много больше, нежели человек, этого не имеющий. Например, человек, защищающий родину, и наемник подвержены простуде в разной степени и переносят физические тяготы жизни при прочих равных условиях по-разному. Защитник родины по сравнению с наемником дополнительно защищен «броней» святых идеалов и более живуч, в святынях как бы выражена квинтэссенция жизни, и она основательно усиливает жизненный потенциал человека. Отсюда можно сделать вывод о единстве всех ценностей неслиянно и нераздельно, как сказали бы христиане, или по тому же принципу, как и формы движения материи, как сказали бы марксисты, т. е. высшие формы включают в себя низшие, но к ним не сводятся. Действительно, слить их воедино не удастся, но и разделить единый ствол ценностей — от нужды до святынь — невозможно. На самом деле мы видим, что святыни в качестве жизнетворящего начала одновременно и необходимость, и польза, и ценность, однако сводить их только к нужде, пользе, увлечению, привязанности нельзя. Они нужны, поскольку помогают выживать там, где животные не выживают, они полезны, поскольку продлевают и облегчают жизнь, они привязывают к себе сильнее жизни и тем самым сохраняют жизнь, и все же они — священные ценности — ни с чем иным не схожи, ибо они бескорыстны, бесполезны и они вынуждают, а не увлекают, как собственно ценности (увлечения, привязанности). Иными словами, святыни не противоположны жизни, но их продолжение, квинтэссенция жизни, соль солей жизни, самое

34

человеческое в человеке. Можно повторить за П. Флоренским, чуть его перефразировав, что святыни не являются противоположностью жизни, что святыни есть продолжение и более четкое выражение смысла жизни человеческой, чем больше наполнена святынями душа человеческая, тем больше и основательнее смысл жизни человека, ибо в них начало и корень его жизни.

И еще один вопрос — о субъективности святынь. Иногда ценности объясняют как что-то субъективное, как иное название причуд человеческих, ведь-де о вкусах не спорят. Однако такая позиция лишает смысла всякую человеческую деятельность, смешивает добро и зло, истину и заблуждение, ставит на одну доску жертву и убийцу, а это значит — оправдывает убийцу и зло.

На самом деле ценности в сути своей объективны. Истина как величайшая ценность независима ни от человека, ни от человечества, именно это позволяет существовать науке и языку человеческому. Верность наших знаний объективной реальности каждый раз подчеркивает объективность истины, ее независимость от людских мнений или количества голосующих в пользу того или иного мнения. Вряд ли найдутся сомневающиеся в том, что 2 x 2 = 4, даже в том случае, когда большинство проголосовало за верность положения 2 x 2 = 3. Ни большинство, ни авторитет, ни телевидение, ни указ правительства не отменяют истинности таблицы умножения. Ценность истины как и любой величайшей ценности — любви, добра, красоты — объективна и независима ни от того, ни от другого. Другой вопрос — видим ли мы это.

Объективность истины прямо связана с ее абсолютностью, независимостью и единственностью. Истина — одна, двух противоречащих друг другу истин не бывает, отсюда абсолютность и объективность ценностей связаны между собой неразрывным образом.

35

Однако для реально живущих людей ценности всегда существуют в конкретном историческом виде истин и морали религиозной, национальной, теоретической, личной, человек или народ, идеология или религиозный текст всегда имеют свою истину, свою мораль, и они лишь потому носят характер ценностей, что в них отображается объективная и абсолютная ценность. Но кто же скажет про себя: «свят есть!»? Подобные заявления могут обозначить претензию и гордыню, но не могут служить аргументами. Человек — не Бог, ему дано лишь относительное, сегодняшнее знание, которое будет уточняться последующим развитием человека и человечества. Фактически ценности объективны и абсолютны, но даны человеку в относительном, неполном виде, и он может и должен своим трудом раздвигать пределы неполноты знаний и ценностей, двигаясь к совершенству и абсолюту.

Все сказанное свидетельствует в пользу всемерного внимания к ценностям. Однако постановка вопроса М. Горбачевым и демократами об общечеловеческих ценностях привела к печальным результатам. Под барабанный грохот речей об общечеловеческих ценностях в России была сделана попытка ввести систему ценностей западной цивилизации, в первую очередь англо-американской. И действительно, ведь в чистом виде ценностей нет, они существуют в конкретно-историческом, национальном, религиозно-конфессиональном виде. И абстрактная постановка вопроса об общечеловеческих ценностях послужила лишь ширмой для попытки внедрения англо-американской системы ценностей. Результат, как мы знаем, ужасный: разрушена страна, так называемые реформы привели к разрушению экономики и к вымиранию народа. Ошибка столь сегодня очевидна, что и правительство, и вчерашние прозападные демократы заговорили о национальных интересах, национальной идее, национальном идеале. Иначе и быть не могло, ибо не было

36

даже первичного описания национальных ценностей, в первую очередь русских. Существует только один путь построения научной системы ценностей — описание существующих систем ценностей, выявление источников и причин, их формирующих, после чего может появиться надежда на общую теорию. Поэтому и встает вопрос о русской идее как выражении смысла русской истории, как действующей в истории русской системы святынь.

Глава 2. О ЗНАЧЕНИИ РУССКОЙ СИСТЕМЫ ЦЕННОСТЕЙ

О национальном идеале и национальном характере существует ряд книг. Известны книги о японцах В. Цветова, В. Овчинникова, В. Пронникова, И. Ладанова, о китайцах — В. Алексеева, В. Куликова, В. Сидихменова, об индусах — В. Шапошниковой, Л. Алаева, М. Щриниваса, об американцах — В. Николаева, В. Зубока и многих других. Понятно, что в приведенном перечислении нет претензий на полноту, а всего лишь своего рода первый взгляд на полку с книгами. Важно в данном случае одно — проблема замечена давно.

О русском идеале и характере писали И. Ильин, Н. Лосский, Ф. Нестеров, И. Солоневич, А. Энгельгардт, В. Ключевский, В. Сагатовский. Каждый отмечал определенные черты, выдвигал предположения, естественно, небесспорные. Нынешнее кризисное состояние общества показывает, что единства взглядов нет, ибо каждое сочинение несло не только зерна истины, но и мощную печать взглядов автора — коммуниста или антикоммуниста, православного или атеиста, русофила или русофоба. Достаточно

37

напомнить А. Кюстина, А. Янова, Р. Пайпса. И данное сочинение, конечно, не претендует на последнюю истину, однако дает некоторую сводку идей и работ не только XIX века, но и последних работ в свете бушующего кризиса, высветляющего некоторые стороны русского характера. И это для нас имеет практически-жизненное значение.

Вот как об этом пишет один из интереснейших мыслителей XX века митрополит Вениамин (Федченков): «По долголетнему опыту жизни я давно пришел к заключению, что главную роль в характере человека играет прежде всего наследственность. Ее я понимаю собственно в двух видах: общем и индивидуальном. Под первым я разумею общечеловеческое природное состояние, с положительными и отрицательными свойствами его, склонностями к добру и злу. Под вторым разумею уже частные особенности, складывающиеся в течение десятилетий и столетий, под влиянием разных индивидуальных условий: религиозных, географических, социальных и личных. То и другое передается потом по таинственным путям психологической наследственности, и образуются нации, племена, роды, семьи и отдельные индивидуумы. Потом те же условия, а также смешение крови и личные усилия вносят разнообразие в новых людей, но думается мне, что преимуществуют все же свойства, полученные нами от предков, близких и дальних» 1 .

Наследственность предков делает нас такими, какие мы есть. В Х V Ш веке историю объясняли через связь «человек — человечество», и лишь в начале XIX века Фихте в своих «Речах к немецкой нации» открыл принципиальное значение нации, чуть позже заговорили об этом славянофилы, создав учение об особенностях русского народа и истории. Завершил становление учения о национальной культуре Н. Я. Данилевский, сравнивший их с типами ор-

1 Митр. Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох // Отчий дом, 1994. С. 74.

38

ганического строения. После него историю можно было понять через триединую связь «личность — нация — человечество». Хорошо пишет В. В. Розанов о Данилевском: «Его роль была формально классификаторская, он сказал: «Группа этих особенностей есть особый культурно-исторический тип, один из нескольких, на которые распадается всемирная история и которые в ней не преемственно продолжают друг друга, но чередуясь или существуя бок о бок, созидают разнородное». «Существуют типы органического сложения: не виды, не роды, не классы, различающиеся органами, но типы, в которых различие гораздо глубже и касается самого плана, по которому созданы или произошли организмы. Человек, птица, ящерица, рыба, как они ни разнообразны с виду, одинаково, в сущности, устроены: они имеют ряд органов, симметрично расположенных по правую и левую сторону некоторой идеальной линии, проходящей от передней оконечности организма к задней. Но вот перед вами морская звезда; в ее формах, лучисто идущих от центра, вы не узнаете самого плана, по которому создано тело всех названных выше существ — для построения этого животного нужен был второй план... и в истории всемирной есть народы, есть культуры всемирно-исторические, как бы осуществляющие в своем ходе, в строении иной план, чем другие. На ту же нужду они отвечают различно, при встрече с одним предметом испытывают разнородное: Филоктет от боли раны кричит; Иов — тревожится, не согрешил ли он? Аппий Клавдий, похитив Виргинию и обвиненный, разбивает себе голову в темнице; Давид, похитив Вирсавию и обвиненный, слагает псалом покаяния и скорби. Тот же мир вокруг этих людей, но не те же они; гамма их внутренних струн разнородна — иное в них сцепление понятий, иной порядок чувств, содержание понятий. Они лишь внешним образом соотносятся друг с другом — торгуют, воюют, странствуют по лицу земли, но

39

на этой земле осуществляют различное, переживают несходное и, вообще, мало понимают друг друга или понимают с большим усилием. Таков араб и римлянин, иудей и грек — один с шумливым форумом, великим Капитолием, Афродитою Книдской, другой — с скрижалями завета, без отечества, без границ, со скорбью и сокрушением, которым заразил мир; таков, уже на исходе судеб исторических, славянин, когда он соприкасается с романцем, швабом, англичанином» 1 .

Слова В. Розанова — план, гамма, сцепление, порядок, содержание, тип — исключительно существенны. Ноты одинаковы у всех людей, но гаммы у наций разные, атомы одинаковы у всех, но многообразны виды, те же чувства, но порядок чувств другой, понятия те же, но сцепление их разное, ключевым вопросом безусловно является вопрос о святынях, ради которых и которыми живет конкретная нация. Именно это определяет и оценку и включенность нижних «этажей» ценностей в общую схему, гамму, т. е. какова оценка и роль нужных предметов или увлекательных или полезных в жизни народа, какое — сравнительное с другими ценностями — придается значение личному благополучию, другим людям, ради чего человек может поступиться своим.

И это не только бытовые этнографические черточки, но область, имеющая для жизни принципиальное значение. Так, В. Овчинников приводит различную оценку одного примера различными национальными характерами. По его словам, если задать вопрос англичанину и русскому, кому он даст кусок хлеба — нищему или собаке, то англичанин даст собаке, а русский — нищему. Или другой пример приводит И. Солоневич. По его свидетельству, в конце войны и в период разгрома Германии немецкие солдаты просили

1 Розанов В.В. Последние фазы славянофильства //Розанов В.В. Сочинения. М, Советская Россия, 1990. С. 189 — 191.

40

подаяния в Германии и им никто не подавал, а ведь это были солдаты немецкой армии. В то же время стоит вспомнить, что подаяние военнопленным немцам — поверженному врагу —- было в порядке вещей в России. И не менее важно вспомнить, что это различие разных наций наблюдается не только в сфере неписаной, но и в сфере, весьма серьезно регулируемой текстами. Например, в большинстве воинских уставов мира оговариваются условия сдачи в плен. В русском уставе это не оговаривалось никогда! Сдача в плен по-разному оценивалась в зависимости от условий, однако в уставы не вносилась и числилась не соответствующей духу русского устава. Как видим, практическое значение ценностей имеет судьбоносное значение, и прав был Г. П. Федотов, говоря: «Оправдание нации — в осуществленных ею в истории ценностях, и среди них героизм, святость, подвижничество имеют, по крайней мере, такое же онтологическое значение, как создание художественных памятников и научных систем» 1 .

Глава 3. ИСТОЧНИКИ И МЕТОД ИЗУЧЕНИЯ РУССКИХ ЦЕННОСТЕЙ

Ответ на вопрос об источниках и методе изучения русских ценностей (или русской системы ценностей, поскольку с учетом сказанного выше различие в терминологии не выглядит существенным) Может быть очень кратким: это сравнительно-исторический анализ культуры. Однако краткость в данном случае лишь прячет множество проблем и

1 Цит. по: Н а з а р о в М. Миссия русской эмиграции. Изд.2-е. М, 1994, Т. 1.С. 396.

41

недомолвок. Если это сравнительный анализ, то что и с чем или с кем осуществляется это сравнение? Если это исторический анализ, то какой период истории зачисляется автором в русский, а какой в менее русский и что в культуре может выступать этаким русским элементом? Эти и ряд более частных вопросов должны предварительно быть обсуждены из-за того, что попытка их замолчать, не заметить лишит убедительности выводы. Сравнительный анализ русской системы ценностей будет наиболее убедительным в сравнении, в первую очередь, с англо-американской системой ценностей и, во вторую очередь, с германской. Помимо того, что США, Англия и Германия представляют собой великие державы и богатейшие страны мира, что, естественно, вызывает особый интерес к их системе ценностей, между англо-американской, германской и, шире, западноевропейской системами ценностей можно обозначить многие схожие черты, отличающие их от русской. Единство проглядывает не только в буржуазном характере культур и католическо-протестантских конфессиях, но и в мощном взаимовлиянии, доходящем до проращенности друг в друга. В определенном смысле можно сказать, что американская система ценностей если не полностью производна от западноевропейской, то, уж во всяком случае, не может рассматриваться вне сильнейшего влияния европейской. В то же время западноевропейская система ценностей испытывает некоторое воздействие американской сравнительно недавно, а говорить о влиянии, видимо, будет правильно со второй половины XX века. Говорить же доказательно о сравнении русской и африканской или азиатской системах ценностей нет возможности по двум причинам: во-первых, ни африканская, ни азиатская системы ценностей не проявляют той степени единства, как западноевропейская (попытайтесь мысленно найти единство китайской, индийской и арабской культур и вспомните заодно о турках,

42

персах, банту и суданцах, и вопрос снимется едва ли не сразу), а во-вторых, национальные азиатские и африканские системы ценностей изучены несравненно слабее, нежели европейская и американская.

Без такого сравнения мы себя не поймем, ибо у нас нет иного зеркала, кроме другого народа. И не сможем смотреть на себя с другой стороны, только через описания иностранцев, в силу того, что эти описания и оценки, пожалуй, в большей степени говорят об их авторах, нежели о нас. Вот свидетельство вековой давности русского публициста: «За последнее время мне, как нарочно, попалось несколько книг и журнальных статей о России, написанных заведомо добросовестными, дельными, развитыми американцами, несомненно видевшими своими глазами все то, о чем они пишут, но, боже мой, как смешно и нелепо они иногда ошибаются! Как дико они объясняют известные мне в точности явления чисто русской, народной жизни! Так и читаешь между строками, что известный факт был объяснен им каким-нибудь русским, объяснен верно, но остался совершенно непонятым, так как их американское мышление не могло и не умело освоиться с этим объяснением и поняло его на свой лад, обыкновенно шиворот-навыворот. И вот пишутся вещи совершенно неверные, нелепые, с бессмысленными объяснениями и комментариями, вводящие в заблуждение тысячи читателей, привыкших верить автору на слово. От подобного-то, по моему мнению, непростительного образованному человеку преступления я бы и желал предостеречь моих соотечественников. Если что-либо и покажется им диким и странным, пусть они не забывают, что они — русские, относящиеся к окружающему со своей собственной, русской точки зрения; пусть они помнят, что американская жизнь сложилась и идет своей собственной дорогой, что условия этой жизни диаметрально противоположны русским и что для того, чтобы понять их, недостаточно видеть

43

два-три города, проехать сутки по железной дороге и поболтать с несколькими десятками незнакомых людей» 1 .

Русский читатель может сразу вспомнить ситуацию в кинофильме «Цирк», когда американец «разоблачает» белую женщину, у которой есть черный ребенок, а русские не считают это преступлением ни в XVIII веке (вспомните историю с африканскими предками Пушкина), ни в XX веке. Или можно вспомнить американские фильмы из русской жизни, в этих кинолентах всегда видны американцы в русских костюмах и только. Производят они в лучшем случае комическое впечатление. Действительно, и условия жизни диаметрально противоположны, и оценки явно не совпадают.

Некоторые черты различий стоит подчеркнуть. В. Зубок приводит примеры того, как американцев шокирует и они долго не могут опомниться и воспринимают как угрозу то, что русский воспринимает как заботу окружающих, пусть даже излишнюю: незнакомая женщина в метро подвернула американцу поднятый воротник пальто, бабушки критикуют филолога-американку за то, что она недостаточно тепло одевает свою дочь, позволяет ей гулять без шапки и т. п. 2 . И В. Зубок в своей книге об американцах пишет: «Если спросить американцев, что лежит в основе их стремлений стать самостоятельными, добиться успеха, скорее всего они скажут: «Свобода». Быть свободным — это значит стать автономной мыслящей личностью, распоряжающейся своей судьбой и освобожденной от ценностей и условностей, навязанных социальной средой. Если тебе не нравится, как живут другие люди и во что они верят, брось их, уйди от них. Понятие свободы — выбора жизненного пути,

1 Цит. по: Николаев В. Американцы. М., Советский писатель. 1985. С. 7—8.

2 3 у бо к В. Одинокая толпа // Лес за деревьями. М; Знание, 1991. С. 235—236.

44

свободы совести и передвижения — наиболее дорогое, быть может, для американцев. Американский индивидуалист понимает под свободой прежде всего освобождение от обязательств и ценностей, которые ему пытаются навязать с рождения другие люди, могущественные общественные учреждения, прежде всего государство» 1 , и в то же время «странное зрелище! Провозглашая свою свободу и независимость от других, обычный американец все свои дела и поступки адресует к окружению, стремясь вольно или невольно получить его одобрение, признание, восхищение». Мнение окружения — друзей, приятелей, знакомых, сослуживцев — играет в конечном счете решающую роль в его самочувствии 2 .

Уже в описанных соображениях об американцах видно их отличие от русских — забота по-русски может отталкивать и шокировать, привязанность (по-русски) может выглядеть бременем, грузом, долг и обязательство перед родными 3 , друзьями, государством (по-русски) может мешать, сковывать, и в то же время случайное (по мнению русского) окружение оказаться значительнее для американцев в своем воздействии, нежели внутренние мотивы (совесть, честь, справедливость). Конечно, можно и должно предположить, что американский индивидуализм имеет свои глубины и измерения (достаточно вспомнить знаменитый роман М. Митчелл «Унесенные ветром»), однако сама структура ценностей существует настолько в иной проекции, нежели русская, что в русском измерении при пересечении русских и американских ценностей она кажется плоскостной и неглубокой.

За кадром остается различие русской и американской истории, дающее основу разного отношения к жизни, как

1 Зубок В. Указ. соч. С. 218.

2 Там же. С. 230—231.

3 Там же. С. 244.

45

писал американский историк Генри Комейджер, «ничто во всей истории человечества не было таким успешным, как Америка, и каждый американец знал это. Он был неисправимый оптимист — и сама природа, и весь опыт оправдывали этот оптимизм. Все вместе, американцы никогда не знали поражений, нищеты или угнетения, и думали, что эти несчастья — особая черта одного лишь Старого Света.... Он обладал в малой степени чувством прошлого, оно его не касалось. Его культура также была материалистичной: он принимал комфорт как должное и со снисходительностью смотрел на людей, которые не могли равняться на его жизненные стандарты» 1 . В результате «встретить по-настоящему любознательного американца, особенно в отношении к иностранцу, большая редкость» 2 .

И на самом деле. Прекрасный климат — северная граница Америки проходит по уровню нашего Крыма, богатая природа, вторая в мире по значению (после России) полоса чернозема; отсутствие врагов и войн — ограждали океаны, а войны с индейцами напоминают лишь избиение индейцев; отсутствие прошлого — страна эмигрантов, — все это создавало уникальные возможности для страны и народа. Все сказанное показывает колоссальное отличие американской истории от русской.

Как на таком фоне выглядит русская основа жизни и ценностей? Две позиции бросаются в глаза. Американец Р. Пайпс в своей книге о России описывает плохое качество почвы на севере и капризы дождя, в результате чего один из трех урожаев получается скверным. Степями с драгоценным черноземом владели враждебные тюркские племена, и лишь с конца XVIII в. черноземные степи становятся русскими. Даже в Канаде на русской широте почти нет сельского хозяйства и мало населения. Врагов у Канады и

1 Зубок В. Указ. соч. С. 300.

2 Там же. С. 234.

46

враждебных нашествий не было. В России земледельческий период длится 4—5 месяцев, а в Западной Европе — 8—9 месяцев, а это создает и сложности для содержания русскими скота, ибо держать его в зимних стойлах приходилось на 3—4 месяца дольше 1 . Р. Пайпс пишет, что в таких условиях другие племена занимались охотой или скотоводством. Однако ни охота, ни скотоводство не могут служить столбовой дорогой цивилизации из-за бродячего неоседлого образа жизни. Славяне же попали в эти условия уже будучи земледельцами. Как известно, уже праславянская культура Триполья в Ш тысячелетии до нашей эры была земледельческой. Поэтому предки русского народа уже имели мировоззрение и образ жизни земледельческого народа, сохраняли тем самым возможности развития, однако давалось это страшным напряжением сил. Известна мысль В. Ключевского о том, что никто в Европе не может сравниться с великороссом по невероятно мощному кратковременному напряжению сил, позволявшему за три месяца произвести огромный объем работ, к сожалению, с недостаточным результатом для сверхсытой жизни. Добавим, что кроме громадного напряжения, безусловно, должна была вырабатываться наблюдательность и изобретательность, сложность жизни вынуждала к изощренным решениям. А вторая позиция, отличающая историю русского народа от западноевропейской: постоянная внешняя агрессия, набеги, войны. На рубеже тысячелетий и в I тысячелетии, как известно, славянам пришлось много воевать против кочевников, сарматов, гуннов, готов, аланов, византийцев, половцев, варягов, печенегов, хазар, поляков, венгров. Напор внешней опасности был столь мощным и постоянным, что восточные славяне воздвигли громадные Змиевы валы обшей протяженностью в 2,5 тыс. километров. По

1 Пайпс Р. Россия при старом режиме // Независимая газета, 1993. С. 13—20.

47

трудоемкости эта работа сравнима с постройкой китайцами Великой Китайской стены, при этом стоит помнить малочисленность русских по сравнению с китайцами.

И во II тысячелетии легче с внешней опасностью не стало! С 1228 по 1462 г . за 234 года у русских было 160 внешних войн (напомним, что это период страшного монголо-татарского нашествия, тевтонско-шведских нападений, а не просто столкновения на границе), в XVI веке русские воюют на северо-западе и западе против Речи Посполитой, Ливонского ордена и Швеции 43 года, ни на год не прерывая между тем войны против татарских орд на южных, юго-восточных и восточных границах. В XVII веке Россия воевала 48 лет, в XVIII веке — 56 лет 1 . В данном случае нет надобности описывать тяжесть этих войн — почти в каждом веке речь шла о самом существовании народа — и монголо-татарское, и тевтонское, и польско-шведское нашествия обрекали на смерть и голод, на захват рабов (не случайно в западных языках нередко раб и славянин обозначаются одним словом). Легко вспомнить историю последних двух веков: Х I Х век — три войны с турками, одна — с персами, кавказская, среднеазиатская, нашествие Наполеона, война с англо-франко-турецкой агрессией в Крымской войне. XX век — две войны с японцами, две мировые войны, интервенция Антанты в гражданскую войну и ядерный шантаж второй половины XX века. Как видим, и в этих веках приходилось биться насмерть за выживание, за спасение народа. Масштабы войн и битв несоизмеримы с европейскими были во все века, степени напряжения усилий были высочайшими. В завещании Владимир Мономах напомнит своим детям о своих войнах с половцами (когда это было и кто такие половцы — не каждый встречный на улице скажет): «Всех походов моих было 83,

1 Нестеров Ф. Связь времен. 3-е изд. М, 1987. С. 14.

48

а других, маловажных не упомню» 1 . А ведь за Мономахом нет ни Куликова поля, ни Бородина, ни Сталинграда, т.е. его сражения и походы в народной памяти плохо сохранились, и все же его история очень русская — сплошной бой за жизнь.

В этот же период в Европе сражения не отличались кровопролитностью. Битва 1119 г . между французскими и английскими феодалами считалась ожесточенной, в ней участвовало 900 рыцарей, из которых 3 человека были убиты и 140 человек взяты в плен. Крупными операциями считались в Европе крестовые походы и германские походы в Италию, среди которых самыми крупными были походы Фридриха I Барбароссы. Так, в 1174 г . Фридрих вторгся в Италию с 8-тысячной армией 2 . Самая большая битва Столетней войны — при Кресси: англичане — 32 тыс., французы — 50 тыс. Легко сравнить с битвой на Куликовом поле, где было 150 тыс. русских и более 200 тыс. татар. Даже если цифры завышены, то разница в масштабах сражений и напряжении сил бросается в глаза. Русским приходилось вести во много раз более напряженную и тяжелую оборону, нежели это могло в самом кошмарном сне привидеться в Европе. Колоссальные напряжения усилий, но иначе выжить было нельзя. В 1571 г . крымские татары неожиданным набегом сожгли Москву и убили и увели в полон до миллиона человек из 5—6 миллионов жителей Руси того времени. Даже если цифры преувеличены, то все же страшную опасность не заметить нельзя. Пришлось русским выстраивать на сотни километров засечную черту — оборонительные укрепления на сотни километров, и выставлять заставы. Такая опасность продолжала существовать и в XVII , и в Х V Ш веках. Вспомним шведский поход Карла XII , французский поход Наполеона и т. д. и т. п.

1 Разин Е. История военного искусства. Ч. 2. М ., 1940. С. 46.

2 Там же. С. 63—64.

49

Опасность грозила народу и столицам. Для сравнения напомню, что последний раз серьезная опасность грозила Лондону в период нападения испанской Непобедимой Армады в 1588 году. А у Америки и вообще не было серьезной — по русскому счету — опасности. На таком фоне становится ясной и обоснованной невероятная — по англоамериканским понятиям — концентрация и централизация в русском государстве. Историческую память о внешней опасности в России русской душе потерять было невозможно, ибо менялись лица нападающих, но внешняя опасность оставалась: там души волновала слава, отчаяние было здесь.

Итак, сравнение русской и европейской или американской истории обязательно должно учитывать различия природных условий и исторического опыта, который проявлялся в культуре. Как видим, жизнеспособность и историческая прочность русской системы ценностей постоянно пробовались «на разрыв» и каждый раз демонстрировали свою состоятельность. Американцам же не приходилось предпринимать никаких усилий, и историческая прочность и состоятельность их системы ценностей не выяснена. Попытки дезавуировать и лишить смысла подобные сравнения, назвать их апологетическими или шовинистическими неоднократно повторялись в истории. Обвинения в национальной предвзятости в свое время встретили великолепный ответ поэта и дипломата Ф. Тютчева: «Апология России... Боже мой! Эту задачу принял на себя мастер, который выше нас всех и который, мне кажется, выполнял ее до сих пор довольно успешно. Истинный защитник России — это история: ею в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу» 1 .

1 Цит. по: Н е с т е р о в Ф. Указ. соч. С. 10.

50

Итак, история как предмет безусловно свидетельствует об определенной системе ценностей. Но история, как и жизнь, может быть по-разному истолкована, и в таком случае могут быть сделаны различные выводы о структуре ценностей. Так, в рамках приведенных рассуждений ясно, что особенности русского труда и особенности русского боя в русских условиях вряд ли исчерпают структуру ценностей. Надо будет обязательно рассматривать и другие стороны жизни. И для их отражения естественным было бы обращение к культуре как воплощению и источнику ценностей, а в таком случае речь, естественно, пойдет о религии, философии, социологии, искусстве и литературе. И в этом случае мы сталкиваемся с неожиданно противоположными выводами. Конечно, о ценностях культуры и ее отраслей придется говорить особо, однако некоторые сложности нужно подчеркнуть сразу.

Так, можно было бы взять русскую философию как некое обобщающее учение и описать ценности, ею выражаемые. Однако вопрос при ближайшем рассмотрении оказывается весьма не простым. Советская философия долго рассматривала религиозную русскую философию как мракобесие и явление, не имеющее народных корней. Зарубежная русская философия и некоторые современные философы, наоборот, считают русскую религиозную философию основным полем воплощения русских ценностей в философии, а советский период господства диалектического материализма провалом в истории, перерывом. В. Соловьев считал, что ценности души человеческой независимы от теоретической философии. Думается, однако, что вряд ли возможно полностью присоединиться к обозначенным точкам зрения. Так, В. Соловьев говорит о независимости ценностей со стороны критики познания, но невозможно совсем развести философию и этику, объективный ход вещей, вынуждающий вырабатывать нравственные отношения, и

51

их субъективно-оценочное восприятие. Значит, ограничиться понятием независимости будет явно недостаточно, нужен более конкретный подход. В свое время В. Ленин повторил фразу В. Зомбарта о том, что в марксизме нет ни грана этики. Однако и в этом случае речь шла об объективности данных научного исследования, а далее В. Ленин говорил о партийности, а значит, и об определенном ценностном подходе. Не случайно и религиозный философ В. Соловьев оказался в списке людей, оказавших, с точки зрения В. Ленина, наибольшее положительное воздействие на человечество 1 . Попытки же считать советский период провалом-перерывом ничего не объяснят нам в нашей задаче, поскольку были в советское время не только Митины, но и П. Флоренский, А. Лосев, В. Асмус, П. Копнин, В. Ильенков, А. Гулыга, Н. Луппол и многие другие, обеспечившие несомненные достижения в философских отраслях и не только в них. История не делает перерывов, и с точки зрения религиозных философов, стоит думать о том, что если дух дышал, где хотел, то почему он дышит и хотел дышать здесь, а не в другом месте. Если же вспомнить соловьевский термин «религиозный материализм», то станет ясно, что и материализм, и диалектика могут появляться не только в привычных кому-либо нарядах. И неокончательность, открытость русской философии вовсе не означает отсутствия единства русской философии, общности ее тем, и более того, ее постоянного интереса к проблемам ценности. В этом смысле понятно, что русская философия не раскрыла всех проблем русской аксиологии, но легко убедиться, что в ней сделано достаточно много и без нее раскрывать саму тему о святынях нельзя. А в дальнейшем речь должна, видимо, идти не только о философском отражении и фило-

1 Тумановский Р. Кому пролетариат ставит памятники // Прометей. М., 1967. С. 424.

52

софской обусловленности святынь (ведь философия есть не только миропонимание и мировоззрение, но и миро-чувствование, т. е. учение о святынях), но и о самой русской философии как ценности. Ситуация с социологией много проще. Достаточно напомнить, что она носит описательный характер. А социал-демократ В. Шилов и прозападный демократ И. Клямкин дают очень похожие описания ценностей. И в обоих случаях легко понять, что их «социалистические, или западно-либеральные» идеалы не мешают им получать схожую картину русских ценностей. Делать ли тогда вывод о независимости социологии совершенно так же, как и о независимости философии от ценностей? Можно будет сделать такой вывод, и он будет столь же недостаточен, как в случае с философией. Социология все же дает нам понятие о русских ценностях, конечно, искаженное преднамеренностью социолога, и субъективно-исторической формой его представлений. Поэтому задача исследователя русских ценностей, используя социологические данные, стараться их препарировать, очищая от преднамеренной кривизны призмы социолога.

Аналогично складывается ситуация с русской литературой. Одни подчеркивают, что литература и искусство вообще есть воплощение народного или общественного идеала. Другие говорят, что литература искажает (В. Розанов), даже врет (И. Солоневич). Легко сказать, что врущая литература не нужна исследователю русского идеала, но совершенно ясно, что такая постановка вопроса превращает литературу во внимательное чтиво — беллетристику, а трагедию писателей и поэтов во вздор неуживчивых людей. Можно ли с этим согласиться? Итак, и в данном случае попытка говорить о независимости или нейтральности литературы и ценностей подчеркивает недостаточность литературы как единственного источника изучения русских святынь, требует интерпретации искусства, и в то же время

53

ставит вопрос о значении литературы как отражения и воплощения ценностей.

Похожие слова придется сказать и о православии. По Пушкину, греческое вероисповедание дало нам национальный характер, а по В. Соловьеву и по И. Солоневичу, святыни народа, его душа и характер независимы от конфессии, ведь греки и румыны тоже православные. Можно ли на этой основе сказать, что ценности православия и святыни народа взаимонейтральны? Вряд ли, скорее придется говорить об их особом соединении и, кроме того, о значении православия для русской культуры.

Подводя итог, можно сказать, что ни само по себе сравнение русских с американцами или немцами, ни философия, ни религиоведение, ни литература не дадут нам стопроцентной гарантии истины, слишком сложен предмет исследования, нет возможности ставить предметные эксперименты, как в физике, хотя их тысячу лет ставила жизнь. И ответы на вопросы есть в истории. Но выявить их может только сила размышлений, а о возможности искажений придется говорить при обсуждении конкретных ценностей.

И сразу же встает вопрос: на исторические вызовы Россия давала ответы языческие, православные, коммунистические, демократические. Все ли ответы были русскими? Не отнести ли какие-то этапы к провалам-перерывам, сохранялся ли единый ствол — стержень народа, и что дал нам в виде ценности каждый этап? Исторические внешние факторы — внешняя опасность и нашествия, природные факторы действовали на каждом этапе, сегодня они более-менее описаны, и о них выше говорилось. Поэтому важно оценить влияние каждого этапа в складывании народного характера и русских ценностей.