Ренан Э. Апостол Павел

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Первое путешествие апостола Павла. - Проповедь на Кипре

Выйдя из Антиохии, Павел и Варнава, имея с собой Иоанна Марка, пошли в Селевкию. От Антиохии до последнего города около одного дня ходу. Дорога идет вдоль правого берега Оронта, в некотором расстоянии от последнего, карабкаясь по последним извилинам гор Пиерии и переходя вброд многочисленные ручьи, стекающие с них. Co всех сторон рощи из мирт, ежевых деревьев, лавров и зеленого дуба; на обрывистых склонах гор лепятся богатые деревни. Налево, долина Оронта блистает своими дивными полями. Покрытые лесами горные вершины Дафны застилают горизонт с юга. Это уже не Сирия; здесь местность классическая, веселая, плодородная и культурная. Имена все напоминают могущественную греческую колонию, сообщившую этой земле такое великое историческое значение, положившую основание центру, временами очень упорного, противодействия семитическому духу.
Селевкия была портом Антиохии и главным выходом из северной Сирии на запад. Город был расположен частью в долине, частью на крутых высотах, близ того угла, что образует наносная земля Оронта с подножием Корифея, приблизительно в полутора милях на север от устья реки. Здесь ежегодно садился на корабли тот рой развращенных существ, продуктов векового разложения, который, опускаясь на Рим, отравлял его. Господствующим культом был культ горы Казия, прекрасной вершины правильной формы, лежащей по ту сторону Оронта и связанной с разными легендами. Берег негостеприимный, бурный. Морской ветер, идущий от горных вершин против волны, всегда производит в открытом море сильное волнение. Искусственный бассейн, сообщавшийся с морем посредством тесного прохода, укрывал корабли от морских волнений. Набережные, мол из огромных глыб существуют по сию пору и молча ждут того недалекого уже дня, когда Селевкия снова станет тем, чем была в былое время, - одним из крупных конечных пунктов мировых дорог. Когда Павел в последний раз приветствовал на прощание движением руки братьев, собравшихся на черном песке прибережья, перед ним расстилалась прекрасная дуга, образуемая берегом у устьев Оронта; направо - симметричный конус Казия, на вершине которого триста лет спустя дымилась последняя языческая жертва; налево - неровные склоны горы Корифея; за его спиной, в облаках, снежные вершины Тавра, и Киликийский берег, образующий Исский залив. Час был торжественный. Хотя христианство уже несколько лет как вышло из пределов страны, бывшей его родиной, однако, оно еще не выходило из пределов Сирии. А евреи считали всю Сирию до Амана входящей в святую землю, участвовавшей в ее преимуществах, обрядах и обязанностях. Итак, это была минута, когда христианство вышло из колыбели и кинулось в обширный свет.
Павел уже до того много странствовал, распространяя имя Иисусово. Семь лет прошло с тех пор, как он принял христианство, и не было дня, чтобы горячая вера его задремала. Его уход из Антиохии с Варнавой отметил, однако, решающую перемену в его деятельности. С этих пор началась для него та апостольская жизнь, в которой он проявил беспримерный деятельный дух и неизмеримую пылкость и страстность. Путешествовать было в те времена нелегко, если не ехать морем; проезжих дорог и экипажей не существовало. Вот, отчего проповедь христианства шла вдоль берегов и больших рек. В Пуццолях и Лионе были уже христиане, когда множество городов, соседних с колыбелью христианства, еще ничего не слыхали об Иисусе.
Павел, по-видимому, ходил почти всегда пешком, питаясь, вероятно, хлебом, овощами и молоком. Сколько лишений, сколько испытаний в этой жизни странствующего пешехода! Полиция была или небрежна, или груба. Семь раз Павел был заключен в оковы. Зато он предпочитал, в случае возможности, совершать путь морем. Конечно, море там восхитительно, когда оно спокойно; но зато оно безумно своенравно: когда оно разгуляется - оставалось только выброситься на песок или ухватиться за какой-нибудь обломок. Опасности были везде: "В изобилии был я в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти, говорит сам Павел. От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл в бездне. Много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями. В труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и в жажде, часто в посте, на стуже и в наготе, - вот моя жизнь". Апостол писал это в 56 году, когда испытания его далеко еще не окончились. Около 10 лет предстояло ему продолжать такую жизнь, которую достойно увенчать могла только смерть.
Почти во всех странствиях у Павла были товарищи; но он систематически отказывался от облегчения, в котором другие апостолы, в частности Петр, находили большое утешение и поддержку - я хочу сказать, от подруги по апостольскому служению и трудам. Отвращение его к браку усложнялось еще причиной щепетильного характера: он не хотел заставлять церкви кормить двух человек. Варнава держался того же принципа. Павел часто возвращается к той мысли, что он ни во что не обходится церквам. Он считает вполне справедливым, чтобы апостол жил на средства общины, чтобы у учителя все было общее с учеником; но он смотрит на это тоньше; он не желает пользоваться тем, что было бы законным. Его постоянным обыкновением, за одним единственным исключением было снискивать себе пропитание своим трудом. Это было для Павла вопросом этики и доброго примера; одной из поговорок его было; "кто не хочет трудиться, тот и не ест". Сюда прибавлялось у него еще наивное чувство бережливого человека, боявшегося, чтобы его не попрекнули тем, что он стоит, преувеличивающего осторожность, чтобы предупредить ропот; живя с людьми, много думающими о деньгах, начинаешь сам быть очень осмотрительным в денежных вопросах. Как только Павел поселялся где-нибудь на более или менее продолжительное время, он устраивался и принимался за свое обойное ремесло. Внешней своей жизнью он напоминал ремесленника, путешествующего по Европе и распространяющего вокруг себя взгляды, которыми он проникнут.
Такой образ жизни, в наших современных обществах возможный только для рабочего, не представляет никаких трудностей в обществе, где с одной стороны - духовные братства, с другой - торговая аристократия образуют как бы франкмасонство. Жизнь арабских путешественников, напр. Ибн-Батуты, очень похожа на ту, что вел, вероятно, Павел. Они странствовали по мусульманскому миру из конца в конец, устраиваясь в каждом большом городе, занимаясь там ремеслом кади, врача, женились, всюду встречали радушный прием и находили себе дело. Вениамин Тудельский и другие средневековые еврейские путешественники вели такую же жизнь, странствуя из одной еврейской общины в другую, сразу делаясь близкими людьми для своего хозяина. Общины эти жили в отдельных кварталах, которые часто запирались воротами, имели своего духовного главу с обширной судебной властью; в центре квартала был общий двор, а также, обыкновенно, и место для собраний и молитвы. Отношения евреев друг с другом и по сию пору показывают нам нечто в этом роде. Всюду, где еврейская жизнь сохранила прочную организацию, путешествия евреев делаются из гетто в гетто, с помощью рекомендательных писем. To, как это происходит в Триесте, в Константинополе, в Смирне представляет в этом отношении точную картину того, что было во времена апостола Павла в Эфесе, в Фессалонике, в Риме. Новопришедший, являющийся в субботу в синагогу, обращает на себя всеобщее внимание; его окружают со всех сторон, расспрашивают. Его спрашивают, откуда он, кто его отец, что он может рассказать нового. Почти во всей Азии и в известной части Африки евреям таким образом, совсем особенно легко путешествовать, благодаря, так сказать, тайному сообществу, которое они образуют и нейтралитета, которого они придерживаются во внутренних междоусобиях различных стран. Вениамин Тудельский прошел землю из конца в конец, не видев никого и ничего, кроме евреев; Ибн-Батута - никого, кроме мусульман.
Эти маленькие группы являлись прекрасными проводниками для пропаганды учений. Все в них хорошо знали друг друга; все друг за другом следили; никогда не было ничего менее похожего на банальную свободу наших современных обществ, где люди так мало соприкасаются друг с другом. Деление на партии происходит всегда из-за религии, если только политика не является главным предметом забот общины. Вопросы религии, попадая в эти еврейские собрания, воспламеняли всех, вызывали ереси и побоища. Чаще всего религиозный вопрос служил лишь жадно хватаемым исконными антипатиями факелом, предлогом для сведения старых счетов и группировки сил. Установление христианства было бы необъяснимым, если бы не синагоги, которыми прибережный мир Средиземного моря был уже густо покрыт, когда Павел и другие апостолы отправились на проповедь. Синагоги эти были обыкновенно снаружи незаметны; это были дома, как всякие другие, образующие, вместе с кварталом, центром и связующим элементом которого они были, небольшой vicus или angiport. Один лишь признак отличал эти кварталы: отсутствие всяких лепных изображений живых существ, которое заставляло прибегать для украшения ко всяким неискусным способам, притязательным и неестественным. Но лучше всего другого на еврейский квартал указывали новоприбывшему из Селевкии или Цезареи расовые признаки, - молодые девушки, одетые в яркие цвета, в белое, красное, зеленое, без средних оттенков, матроны с спокойным лицом, с розовыми щеками, слегка полные, с добрыми, материнскими глазами. По прибытии, апостол, встретивший радушный прием, ждал субботы. В этот день он отправлялся в синагогу. Было в обычае, когда появлялся чужестранец, производивший впечатление человека набожного и образованного, обращаться к нему с просьбой сказать народу несколько поучительных слов. Апостол пользовался этим обычаем и излагал христианское учение. Иисус поступал точно также. Сначала общим чувством бывало удивление. Протест обнаруживался только немного позже, когда уже имели место обращения в новую веру. Тогда главы синагоги пускали в ход насилие: то они приказывали подвергнуть апостола позорному и жестокому наказанию, установленному для еретиков; то они обращались к властям с просьбой изгнать или побить палками новатора. Язычникам апостол проповедовал лишь после евреев. Обращенных из язычества бывало обыкновенно меньше, да и те почти все набирались из тех слоев населения, которые уже находились в соприкосновении с еврейством и склонны были присоединиться к последнему.
Прозелитизм этот, как ты видим, относился только к городам. Первые апостолы христианства не проповедовали в деревне. Крестьянин (рaganus) последний стал христианином. Отчасти причиной этому были местные наречия, которых в деревнях не искоренил греческий язык. По правде сказать, в странах, где сначала распространилось христианство, и в это время крестьяне, рассеянные вне городов, были редкостью. Устройство апостопьского культа заключалось в образовании собраний (есclеsia) и в виду этого носило чисто городской характер. Так же точно и ислам является по преимуществу городской религией. Он может быть совершенным только со своими большими мечетями, школами, улемами и муэдзинами. Веселость, душевная юность, которыми дышат эти евангельские странствия, были чем-то новым, оригинальным и очаровательным. Деяния Апостолов, выражение этого первого порыва христианского самосознания, - книга радостей, светлого, горячего чувства. Co времени гомеровых поэм не было произведения, полного такого свежего чувства. Вся книга проникнута, так сказать, утренним ветерком, запахом моря, и это делает из нее очаровательного спутника для путешествия, восхитительный требник для того, кто отыскивает следы древности в южных морях. Это была вторая поэма христианства. Тивериадское озеро и его рыбацкие лодки дали материал для первой; теперь более могучий порыв, стремление к более дальним странам увлекает нас в открытое море.
Первой местностью, к которой пристали наши три миссионера, был остров Кипр, древняя страна, со смешанным населением где финикийская и греческая народности, в начале жившие рядом, мало помалу почти слились друг с другом. Это была родина Варнавы, что, конечно, играло немалую роль в направлении, которое с первых же шагов приняла проповедь. Кипр уже получил семена христианского вероучения; по крайней мере, среди киприотов насчитывалось уже несколько адептов новой религии. Число еврейских обществ было тут значительно. Приходится, впрочем, принять во внимание, что весь этот округ - Селевкия, Тарс, Кипр, - очень невелик, что небольшая кучка евреев, жившая в этих местах, представляла приблизительно то же самое, что несколько родственных семейств, живущих в Сен-Бриеке, Сен-Мало, на Джерсее. Итак, Павел и Варнава и тут еще пока почти не выходили из пределов знакомых им стран. Апостольская группа пристала к древнему порту - Саламину. Она пересекла весь остров с востока на запад, отклоняясь к югу, и, по всей вероятности, следуя вдоль берега. Это была наиболее финикийская часть острова: тут были города Цитий, Амафонт, Пафос, древние семитические центры, особые черты которых еще не успели сгладиться. Павел и Варнава стали проповедовать в еврейских синагогах. Из этой поездки нам известен только один случай. Он имел место в Неапафосе, современном городе, выстроившемся на некотором расстоянии от древнего города, столь знаменитого своим культом Венеры (Palaepapnos). В то время Неапафос был, по-видимому, резиденцией римского проконсула, управлявшего островом Кипр. Этот проконсул был Сергий Павл, человек знаменитого происхождения, который, как кажется, забавлялся, подобно тому, как это часто делали римляне, предметами поклонения и суеверными верованиями страны, куда забросил его случай. Среди приближенных его был один еврей, по имени Бариисус, выдававший себя за колдуна и приписывавший себе звание, которое объясняется словом элим , т. е. "мудрец". Здесь, будто бы, произошли сцены вроде тех, что имели место в Себасте между апостолами и Симоном Волхвом). Бариисус оказал упорное сопротивление Павлу и Варнаве. Позже предание утверждало, что закладом в этом споре было обращение проконсула. Рассказывали, что при одном публичном прении Павлу, чтобы уничтожить своего противника, пришлось поразить его временной слепотой, и что проконсул, пораженный этим чудом, обратился в христианство.
Обращение римлянина такого положения в эту эпоху является фактом совершенно невероятным. Павел, очевидно, принял за веру знаки внимания, оказанные ему Сергием; возможно даже, что он принял за благосклонность просто иронию. Жители Востока не понимают иронии. К тому же у них принцип, что кто не против них, тот за них. Любопытство Сергия Павла могло показаться миссионерам благосклонностью. Как многие римляне, Павел был, быть может, очень легковерным, быть может, фокусы, к которым, в чем нам, к несчастию, нельзя сомневаться, Павел и Варнава не раз прибегали, поразили его больше, чем фокусы Бариисуса. Но от подобного удивления до обращения в христианство еще очень далеко. Легенда, по-видимому, приписала Сергию Павлу рассуждения еврея или сирийца. В глазах последних чудо было доказательством истинности учения, проповедываемого чудотворцем. Римлянин, по крайней мере образованный, считал чудо обманом, который мог забавлять его; легковерный и невежественный - он смотрел на него, как на одну из тех необъяснимых вещей, которые случаются от времени до времени. Но чудо для него не служило доказательством учения; совершенно лишенные богословского чувства, римляне не представляли себе, чтобы целью Бога, делающего чудо, могло быть подтверждение какого-нибудь догмата. Чудо было для них либо странным, хотя и естественным фактом (мысль о законах природы была им чуждой, разве что они изучили греческую философию), либо явлением, показывающим непосредственное присутствие Божества. Если Сергий Павел, действительно, поверил в чудеса Павла, он, вероятно, рассуждал так: "Человек этот обладает большим могуществом, может быть, он - Бог", а не так: "учение, которое этот человек проповедует, истинно". Во всяком случае, если обращение Сергия Павла имело столь шаткие основания, мы считаем, что отдаем должную честь христианству, не называя его обращением и вычеркивая Сергия Павла из числа христиан.
Вероятнее всего, что у него были с миссионерами дружественные сношения; ибо они сохранили о нем воспоминание, как о человеке умном и добром. Предположение св. Иеремии, будто Савл от этого Сергия Павла стал называться тоже Павлом, представляет лишь догадку; однако, нельзя сказать, чтобы догадка эта не была отчасти правдоподобной. Именно, начиная с этого времени автор Деяний постоянно заменяет имя Савла именем Павла. Быть может апостол принял Сергия Павла своим патроном и стал носить его имя в качестве его клиента. Возможно также, что у Павла, по примеру многих евреев, было два имени: одно - еврейское, другое - получившееся из грубой грецификации или латинизации первого (подобно тому, как Иосифы называли себя Гегезиппами и т. д.), и что он начал носить исключительно имя Павла только с тех пор, как вступил в более непрерывные и прямые сношения с языческим миром).
Мы не знаем, сколько времени продолжалась проповедь на Кипре. Этот эпизод, очевидно, не имел большого значения, так как Павел в своих посланиях о нем не упоминает и никогда не стремился повидать вновь церкви, основанные им на острове. Возможно, что он их считал принадлежащими скорее Варнаве, чем ему. Как бы то ни было, этот первый опыт апостольских странствий имел для Павла решающее значение. Начиная с этого времени он говорит, как наставник. До этих пор он был как бы подчинен Варнаве. Последний дольше него был в церкви; он его ввел в нее и ручался за него; в нем были больше уверены. За время поездки роли изменились. Благодаря проповедническому таланту Павла устное слово стало его почти исключительным уделом. С этих пор Варнава становится только спутником Павла, одним из его свиты. Этот истинно святой человек с удивительным самоотречением соглашался на все, все предоставлял своему смелому другу, превосходство которого он признавал. He то было с Иоанном Марком. Между ним и Павлом появились несогласия, которые вскоре должны были привести к разрыву. Причина последнего неизвестна. Быть может, взгляды Павла на отношение евреев к язычникам возмущали Марка, пропитанного иерусалимскими предрассудками, и казались ему несогласными с убеждениями Петра, его учителя. Возможно также, что постоянно растущее значение личности Павла невыносимо было для тех, кто наблюдал, как он с каждым днем становился крупнее и высокомернее.
Вряд ли однако Павел тогда же принял или позволял приписывать себе звание апостола. Звание это до тех пор носили только иерусалимские Двенадцать; его не считали замещаемым; полагали, что только Иисус мог дать его. Возможно, что Павел уже нередко говорил себе, что и он получил его прямо от Иисуса, во время видения своего на дороге в Дамаск; но он сам еще не совсем открыто признавался себе в таком значительном притязании. Понадобятся пылкие вызовы со стороны его противников, чтобы заставить его сделать то, что вначале представлялось ему дерзостью.