Вершовский М. А другого глобуса у вас нет?

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВСЕ МОГУТ КОРОЛИ...

I

Что верно, то верно. Могут они все. И дадут добрую сотню очков вперед любому смертному по части идиотизма, некомпетентности и мегаломании, не говоря уже о прочих милых черточках характера – таких, как жестокость, распущенность или тотальное безразличие к судьбам прочих двуногих. Ну да оно и понятно – масштаб для самовыражения совсем другой.
Создатель Германской империи "железный канцлер" Бисмарк писал другу после своей отставки: "Я поступил на службу, имея в запасе большие роялистские чувства и благоговение перед королями; как это ни печально для меня, однако этот запас все более и более истощается!.. Я видел голыми трех королей, зрелище было не всегда приятным..."
Пусть не подумает читатель, что мы тут с Бисмарком исключительно о представителях вымерших и вымирающих монархий. История последних пары веков – и недавно ушедшего столетия в особенности – доказала, что демократически избранные властелины человеческих судеб по меньшей мере не уступят любому замшелому венценосцу по части перечисленных выше талантов. Почитайте воспоминания тех, кто видел, как Бисмарк, "голыми", то есть вблизи, а не на экранах телевизоров, "избранников народной воли" самых разных стран и континентов. Для того, чтобы назвать эти зрелища "не всегда приятными", нужно действительно обладать выдержкой и лаконичностью прусского аристократа. (Да что там близкая дистанция – тут и с экрана телевизора иной раз такая босховская рожа высунется, что даже закоренелых атеистов оторопь берет...)
На первый взгляд ситуация, вроде бы, странная. Мы ведь в предисловии договорились, что глупость, а равно и все производные от нее качества, такие как лживость, жестокость, патологический эгоизм и тому подобное, распределены по планете равномерно. Тогда отчего же так велика их концентрация именно в коридорах власти?
Штука, однако, в том, что выше мы говорили об этно–географическом распределении. Тут же у нас речь идет о качествах сугубо профессиональных. Ну вот, скажем, в балете процент людей тучных, с явно лишним весом, считай что и нулевой (за исключением случаев балета совсем уж прогрессивного и политически корректного). А в японской борьбе сумо все с точностью до наоборот – то есть, там что ни гладиатор, то любо–дорого посмотреть. И не попрешь – профессия требует.
В чем–то аналогичную мысль высказал и П.Дж.О'Рурк, американский публицист и не от хорошей жизни циник: "Власть всегда притягивала и притягивает самый низкий человеческий материал. На протяжении всей истории человечеством играли подонки."
Случалось, конечно, что вспененный исторический вал вдруг швырял ввысь и какого–нибудь идеалиста, сызмала обремененного нравственными принципами. Ну и что? Поерзав на троне, он довольно быстро избавлялся от врожденных качеств, заменяя их необходимыми для профессии приобретенными – и чем круче были царственные высоты, тем быстрее шел процесс. Как заметил лорд Эктон, "любая власть развращает, но абсолютная власть развращает абсолютно".
Согласен, история сохранила для нас и некоторое количество на удивление достойных имен из самых что ни на есть высших эшелонов. Людей порядочных, серьезных, озабоченных благосостоянием своих ближних (и ведь не только членов их собственных семей!). Тут не поспоришь, попадались и такие – как могут они случиться там или сям даже в нашем Богом забытом веке. Оставаясь при этом тем самым исключением, которое – ну и так далее.
Потому что пусть даже распрекрасный, но весьма редкий пример – вовсе не повод для оптимизма. Если вам, допустим, пояснят, что 2% гадюк во время брачного сезона никогда и ни за что вас не укусят, а, напротив, нежно обовьются вокруг вашей ноги, так прыгать от радости еще не стоит. Потому что по той же арифметике получается, что прочие 98% лучше обойти стороной. И чем дальше, тем лучше.
Не стоит, однако, пугаться, читатель. На последующих страницах тебя ждет встреча не с одними лишь чудовищами. Будут там и сям попадаться и ординарные врунишки, и мелкие пакостники, и вельможные маразматики, и просто банальные недоумки. На троне или возле него. И, кстати, насчет недоумков – может, оно и хорошо, что на троне, там хоть на визирях иной раз выехать можно. Так что пусть уж лучше там, чем в операционной со скальпелем в руках или за рулем школьного автобуса.


До тех пор, пока люди будут боготворить Цезарей и Наполеонов, Цезари с Наполеонами будут появляться вновь и вновь, делая жизнь всех остальных невыносимой.
ОЛДОС ХАКСЛИ

Разрушая памятники, сохраняйте пьедесталы. Они еще могут пригодиться.
СТАНИСЛАВ ЕЖИ ЛЕЦ

Если президент не проделывает это со своей женой, он неизбежно проделывает это со своей страной.
МЕЛ БРУКС

Беда нашей планеты в том, что идиоты абсолютно уверены в себе, а люди умные полны сомнений.
БЕРТРАН РАССЕЛ

Если ты как следует взял их за яйца, они потянутся за тобой и душой, и сердцем.
Девиз "зеленых беретов", висевший в кабинете РИЧАРДА НИКСОНА

Наполеоны, Черчилли, Рузвельты – в отличие от Сократов, Паскалей, Блейков – считают себя людьми преуспевшими.
МАЛЬКОЛЬМ МАГГЕРИДЖ

Политика и судьбы человечества делаются людьми без идеалов и без тени величия. Великие люди не идут в политику.
АЛЬБЕР КАМЮ

Мера человека в том, как он распоряжается властью.
ПИТТАК

Власть – самый могучий афродизиак.
ГЕНРИ КИССИНДЖЕР

Неверно, что я тотально отрицаю все. Я всегда был за здравый смысл, за человеческую порядочность, за человеческое достоинство. Это и делает меня абсолютно непригодным для любой государственной должности.
Г.Л. МЕНКЕН

Если не хочешь вкалывать, зарабатывая на жизнь, то это занятие ничем не хуже любого другого.
Юный ДЖОН Ф. КЕННЕДИ, впервые избранный в Конгресс США в 1946 г.

Я всю жизнь хотел стать либо пианистом в борделе, либо политиком. Сказать по правде, разницы я так и не обнаружил.
ГАРРИ С. ТРУМЭН

Раньше я называл политику второй древнейшей профессией. Теперь я начинаю понимать, как похожа она на первую...
РОНАЛЬД РЕЙГАН

Артур, после того как ты хоть раз прокатился в лимузине с эскортом мотоциклистов, ты навсегда другой человек.
ГЕРБЕРТ Г. ЛЕМАН, бывший губернатор штата Нью–Йорк, отвечая на вопрос брата, почему он теперь баллотируется в сенат США.

Оказавшись – по прихоти судьбы или же вследствие собственных яростных усилий – на занебесных вершинах абсолютной власти, вершители мировых судеб словно забывают о человеческом своем происхождении, превращаясь в собственных глазах если и не в небожителей, то во всяком случае в существа, отмеченные явным расположением богов. Процесс абсолютно естественный и неизбежный – ведь даже упомянутый выше банальный мотоциклетный эскорт полностью и бесповоротно трансформирует личность. А что уж говорить о ситуациях, когда почтение к сану на глазах венценосца превращается в раболепие, когда любая критика представляется направленной не против него лично, но уже и против самих основ мироздания, когда душа жаждет не только повиновения миллионов подданных, но и послушания самих стихий!

В этом разрезе может нам быть интересна история короля Канута, правившего Англией в ХI веке. Власть, как и полагается, ударила ему в голову со страшной силой смеси пива с водкой – отчего король и решился на следующий логический шаг.
Выступил этот Канут со всей свитой своих приближенных к берегу моря, куда вслед за ним выволокли и королевский трон. А усевшись на троне, Канут обратился к морской стихии, заявив буквально следующее: "Ты тоже из числа моих подданных, из коих никто не смеет противиться моим приказам безнаказанно. Итак, я повелеваю тебе не наступать на землю и даже прикосновением не замочить ни обуви, ни мантии твоего господина".
Прилив, конечно, тем временем наступал вовсю, поскольку ему было глубоко наплевать на напыщенную речь монарха. А когда вода дошла королю до колен, у него достало ума быстренько пропрыгать к берегу, где он, покачав грустно головой, промолвил: "Пусть же всем ведомо будет, сколь тщетна и бессмысленна власть королей, ибо никто из них не достоин сего титула, но лишь Он, царящий на небесех и на земли, вечным приказам которого подчиняются и моря".
Летописец свидетельствует, что "после этого Канут ни разу не надел свою золотую корону, но повелел повесить ее над распятием Христовым в его тронном зале".

Поучительность этой истории, на мой взгляд, заключается не в мегаломании, одолевшей короля Канута – она–то как раз типична до банальности – но именно во внезапном осознании им того страшного факта, что не все могут короли. И еще более – в последовавшем за этим приступе смирения. Вот это уже в обычную схему не вписывается никак. Так что пометим в памяти как исключение. Которое – ну и так далее.
Потому что, с другой стороны, возьмем хоть древний гордый Рим. Уж на что, казалось бы, колыбель европейских законодательств и гражданских кодексов, парламентских учреждений и стоической философии – а все равно, ежели там индивид до власти докарабкивался, то такое с ним головокружение от успехов затевалось, что и по сей день вспомянуть страшно бывает. Страшно – но, пожалуй, что и нужно. А поскольку начать с кого–то все–таки приходится – так отчего бы и не с Калигулы?

Римский народ восторженным ревом приветствовал вступление Калигулы на царство. Циник может здесь увидеть лишь еще одно доказательство теории, утверждающей, что коллективный интеллект толпы всегда равен наинизшему умственному уровню элементов, данную толпу составляющих. В оправдание населения Рима следует, однако, сказать, что правление предшественника Калигулы – и его родного дяди – Тиберия было на редкость неприятным. Что сказано довольно мягко.
Тиберий–то чудовищем вроде и не родился. Так, во всяком случае, современные ему хроники утверждают. Но в принцах подзасиделся до редеющих седых волос, а когда отчим, божественный Август, отправился, наконец, на Олимп, Тиберию для какой бы то ни было постепенности времени почти что и не оставалось. Так что процесс происходил весьма стремительно. Ну, еще говорят, какая–то там любовная драма прежних юных лет наслоилась, но так или иначе, а проявил себя новый император как законченный негодяй и садист.
Пользовал он и девушек, и замужних женщин, и мальчиков. Некую матрону по имени Маллония взял силой – но божественному императору этого, конечно, было мало. Требовалась любовь – а вот слова признания упрямая Маллония наотрез отказывалась произносить. Тиберий быстрехонько обвинил ее в государственной измене, но на суде поинтересовался: не передумала ли она, не пробудилась ли в недрах ее существа пылкая и непритворная любовь? На что Маллония, в груди которой билось на редкость достойное человеческое сердце, в лицо обозвала его "волосатым и вонючим стариком с похабной пастью". И заколола себя кинжалом.
Понятно, что от таких происшествий – а тут ведь еще и возраст – стала сбоить и потенция. Подогревал ее император в особых постельных комнатах, где свезенные отовсюду юноши и девушки, как пишет Светоний, "наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть".
Которая к удовольствию владыки иногда и оживала. Как произошло во время одной храмовой церемонии, когда Тиберий так распалился при виде мальчика, несшего кадильницу, что сразу же после обряда оттащил его в сторону и изнасиловал. Войдя при этом в такой раж, что точно также обошелся и с братом паренька, находившимся рядом.
(Неблагодарные подростки, однако, монарху праздник испортили. Они принялись попрекать друг друга позором, рыдать в голос – это в храме–то! – и все такое прочее. За что разгневанный Тиберий их и наказал, приказав перебить голени.)
Тюрьмы при Тиберии были забиты под завязку. Оно бы еще, может, и ничего, если бы не пытки, которые в императорских подземельях были явлением обычным – а тут вдобавок и сам правитель изощрялся в изобретении все новых и новых. Один из запатентованных вариантов, дошедших до нас в массе исторических свидетельств, заключался в следующем: узника напаивали вином, но до отвала, допьяна. Вливая чуть ли не полведра в глотку – нередко насильно, ведь не каждому потянуть. После чего Тиберий приказывал накрепко перевязать несчастному половые органы. Спустя несколько часов перевязку снимали. Иногда было уже поздно, иногда и нет – и тогда к радости императора процедура повторялась с участием тех же действующих лиц.
Становится понятной мольба одного из узников, который, увидев обходящего застенки Тиберия, обратился к нему с просьбой ускорить казнь. На что император, мрачно осклабившись, ответствовал: "А я тебя еще не простил".

Так что несложно догадаться, отчего вопил восторженно римский народ, приветствуя нового властелина. Гай Юлий Цезарь Германик, которого чаще ласково кликали "Сапожком" (что по–латыни и есть Калигула), был задолго до воцарения всенародным любимцем. Во–первых, был он сыном чрезвычайно популярного Германика, брата Тиберия и талантливого полководца, к тому же человека республиканских взглядов. Во–вторых, сам Калигула с раннего детства находился с отцом в походах, где научился сидеть на лошади раньше, чем ходить пешком, и где умельцы–солдаты сшили ему кожаные сапожки – точную копию тех, что были на их ногах (откуда и само прозвище).
В общем, народ пребывал в состоянии тотальной эйфории, встречая Калигулу алтарями и жертвоприношениями и называя его "светиком", "голубчиком", "куколкой" и "дитятком". А вскоре дитятко начало и тешиться...
Рассудив, что прилагательное "божественный" к императорскому титулу пристегнуто не напрасно, Калигула повелел отдавать себе соответствующие почести. Вскоре в Риме едва не на каждом шагу стояли его статуи, и едва ли не в каждом квартале – храмы, посвященные новому божеству. Чтобы еще более увеличить количество памятников, а заодно и повысить художественное их качество, молодой венценосец распорядился привезти из Греции статуи богов работы знаменитых мастеров. Затем – и ведь гениальное в своей простоте решение! – их головы были сняты напрочь, а вместо них прилеплены головы правящего монарха, сиречь самого Калигулы.

Во все века плебс требовал: "Хлеба и зрелищ!" И зрелища Калигула поставлял исправно. Рим погрузился в атмосферу нескончаемых – и весьма кровавых даже по тогдашним римским меркам – развлечений. Колизей работал без выходных. Что, конечно, не могло не отразиться на экономике – но экономические проблемы Сапожок всегда решал с обезоруживающей простотой. Когда резко подорожал скот, которым кормили диких зверей для зрелищ, он просто–напросто повелел бросить зверям на съедение всех содержавшихся в тюрьмах, независимо от того, за какое – мелкое или крупное – преступление человек в тюрьме находился.
А если в процессе и случались кое–какие сбои, то император обычно справлялся с ними без труда. Когда один из таких заключенных, римский всадник, брошенный в Колизее к диким зверям, в голос кричал о своей невиновности, Калигула вернул его, приказал отсечь язык, а уже затем копьями снова выгнать на арену. После чего все прошло хорошо.
Что до царственного разврата, то на этот предмет в народе довольно скоро воцарилась ностальгия по старым добрым временам императора Тиберия. (Тоже ведь, кстати, извечная синусоида: радостные вопли, приветствующие нового владыку, затем обязательная ностальгия, затем новый монарх и новые вопли, и так далее, по кругу, по кругу...) Ностальгия, кстати, была не менее оправданна, чем прежние восторги по поводу смены власти. По части разврата Сапожок утер бы нос кому угодно.
Он с великим тщанием разыскивал красивых женщин (в чем ему помогала целая армия соглядатаев). А разыскав, приглашал вместе с мужьями во дворец, к царскому столу. Почему с мужьями? О, мужья–то и были необходимейшей частью спектакля. За обедом император брал гостью под руку и сопровождал в спальню. А вернувшись через полчаса, принимался рассуждать о достоинствах и недостатках ее тела, о том, насколько искусна – или безыскусна – она в постели. Участие мужа в дискуссии было обязательным – кто же еще располагал столь детальным знанием предмета?
Будучи натурой творческой, Калигула любил и сымпровизировать, "сыграть по слуху", по наитию. Так, он неожиданно явился на свадьбу Гая Пизона, римского сенатора, где невеста, Ливия Орестелла, настолько ему приглянулась, что он тут же приказал препроводить ее в императорский дворец. И отпустил через несколько дней со строгим наказом более ни с кем не иметь любовных утех – что и понятно, можно ли оскверняться после объятий небожителя! Неблагодарная Ливия, однако, сошлась с мужем – за что и была отправлена в ссылку.
Точно так же поступил Калигула с Лоллией Павлиной. Сперва отнял у мужа, а потом приказал хранить целомудрие и светлую память о ночах, проведенных с монархом. Эта, говорят, послушалась...
Переспал он и со всеми своими сестрами. А чтобы злопыхатели не искали здесь греха, император снисходительно советовал им изучить биографию олимпийского громовержца Зевса–Юпитера. В том смысле, что чем же божественный Гай божественного Юпитера хуже? Впрочем, сестры не оставались достоянием одного лишь божества: Калигула щедро выделял их на ночку–другую своим любимцам. За исключением одной: Друзиллы, которую страстно любил и держал исключительно для себя.

Волна казней прокатилась по стране. Казнили за все – за реальное или кажущееся "оскорбление величества" (а как вы понимаете, статья эта весьма и весьма каучуковая), за мнимые заговоры (при том, что реальных годами не было – в гордом, между прочим, Риме), за то, что стать у негодяя слишком величественна или, еще того хуже, волосы пышны (это был болезненный пунктик у лысеющего смолоду Сапожка). Причем если раньше он горделивым красавцам головы просто брил, то потом пришел к выводу, что кардинальнее снимать им прически вместе с головой.
Но казнить человека просто и без затей представлялось Калигуле вульгарным. Остающиеся в живых тоже ведь должны были в полной мере ощутить масштабы императорского всемогущества. Посему он требовал, чтобы на казни непременно присутствовали и родственники. А когда отец казнимого Кассия Ветиллина, сенатор Капитон, попросил у Сапожка разрешения закрыть глаза (!), император, справедливо вознегодовав, тут же повелел предать его смерти вместе с сыном.
Кстати, в отличие от правителей позднейших, Калигула нисколько не руководствовался родственными чувствами, проявляя завидный демократизм (что мы уже видели в ситуации с сестрами). Так, он без колебаний лишил жизни и собственного брата – за то, что от того пахло лекарством. "Противоядие?" – взревел Сапожок. "Да ты кого опасаешься, императора, что ли?" В общем, противоядие не понадобилось...
Доставалось не только бедолагам-горожанам. Как–то Калигула решил побеседовать с одним изгнанником, сосланным еще во времена Тиберия и возвращенным в эпоху нового царствия. Он поинтересовался, чем тот занимался в ссылке. И получил опасливо-льстивый ответ: "Молил богов, чтобы Тиберий умер и ты стал императором!" Что бы там о Калигуле ни толковали, но с логикой у него, судя по всему, было в порядке. А по самой квадратной логике получалось, что все сосланные им, Сапожком, только и делают, что молят о его смерти! По островам – традиционным местам ссылки – были посланы солдаты с приказом перебить всех, и вскоре молиться стало некому.

Люди жили в состоянии дичайшего, парализующего ужаса. И, пытаясь хоть как-то обезопасить себя, принялись в завещаниях указывать Калигулу наследником – наравне со своими детьми. Те, что побогаче, на этой схеме крепко погорели, потому что Калигула не без оснований считал себя оскорбленным, если после таких завещаний люди продолжали жить как ни в чем ни бывало. Дескать, состояние отписали, а сами теперь вон что! В качестве интеллигентного намека из императорского дворца в дома завещателей посылались флаконы с ядом – который оставалось, конечно же, принять.
(Тут Сапожок, скорее всего, без злого умысла. Просто, как говорят, уж очень деньги любил – тоже черточка вполне типическая. Причем физической в некотором роде любовью: частенько рассыпая золотые монеты по полу и бегая по ним босиком или даже катаясь голышом. Потому что это смертный какой может думать, что деньги – это, дескать, дом, или костюм, или, уж простите за банальность, хлеб. Те, что на самой вершине, понимают: деньги – это вещь и в себе, и для себя.)
А любовь-то народную он хорошо понимал, как и любой другой в его положении. Это уж люди совсем недалекие полагают, что правитель-самодур так-таки и убежден во всенародной любви к его персоне. Ни черта он не убежден. И даже более того, убежден в обратном. Отсюда и гвардии дворцовые, и лимузины пуленепробиваемые, и дачи с тройным кольцом охраны. Вряд ли приметы большой веры во всенародную любовь. Так же вот и Калигула. И чувствовал, и полной взаимностью платил. Говаривая не раз: "О, если бы у римского народа была одна шея!.." (И каким эхом отдавалась потом в веках эта фраза? Ну хотя бы шепотом, ну хоть про себя? Не такое уж уникальное чудовище, ежели разобраться.)
А в отличие от впавшего в смирение английского короля Канута, Калигула и с небесами был на вполне короткой ноге. Астролог Фрасилл как-то – еще до воцарения Сапожка – сказал, что тот скорее на коне проскачет через Байский залив, чем станет императором. Взойдя на трон, Калигула тут же нагнал отовсюду грузовые суда, выстроил их в два ряда – во всю ширину залива, четыре километра! – насыпал земляной вал, и два дня подряд разъезжал взад и вперед по заливу, демонстрируя небесам заносчивый кукиш. (Хотя с другой стороны, и астролог все-таки прав оказался...)
И все ж у героя нашего – даже у него! – припадок скромности единожды случился. Как-то в кругу приближенных он горько посетовал на то, что годы его правления не отмечены всенародными бедствиями, достойными летописей – ни тебе землетрясений, ни эпидемий, ни вулкан завалящий какой не извергся... Меня лично эта история приводит в полный восторг: похоже, что самого себя Сапожок к всенародным бедствиям действительно не относил!
Ну, в общем, долго ли, коротко ли – да скорее, что долго, все-таки целых четыре года такого карнавала – а укокошили и его. И что интересно, народ наотрез отказывался в смерть императора верить и какую бы то ни было радость выражать. Абсолютно все были убеждены в том, что Калигула сам распустил весть об убийстве, чтобы выявить тех, кто поспешит пуститься в веселый пляс по поводу. Потом, конечно, поверили. Но не сразу, не сразу. Не сразу...

Вот я и говорю: гордый, видите ли, Рим. Получивший некоторую передышку в лице дяди Сапожка, относительно безобидного гурмана и заики Кла–кла–клавдия. Который если кого и казнил, так все больше соратников собственной жены, Мессалины, по распутным утехам. Хотя и соратников тех тоже не один десяток набежал...
А так мирно правил. Законы очень любил издавать. То бабахнет эдикт, чтобы бочки для вина смолили получше. То – опять-таки указом – порекомендует народу тисовый сок от змеиных укусов. То вот, сам животом страдая и не желая при случае совсем уж невоспитанным плебеем выглядеть, засядет за законопроект, чтобы любой, кому приспичило, на любом тебе застолье мог ветры пустить – и деяние сие было бы вполне благопристойным, ибо в соответствии с римским законом находящимся.
В общем, мирно правил. Гурманствовал и попукивал. (Люди, прочитавшие великолепный роман Роберта Грейвза "Я, Клавдий" или хотя бы отсмотревшие не менее великолепный британский телесериал с тем же названием, могут и возмутиться: дескать, как это так, попукивал – все же и гуманист был, и историк, и даже где–то литератор. Не спорю. Хотя не вижу, отчего бы гурманствующему гуманисту – а может быть, именно гурманствующему – и не вот это вот самое. О чем, кстати, и Грейвз не раз и не два упоминает.)
Ну, а потом этот Клавдий решил, что, пожалуй, оно гуманнее и экономичнее будет саму женушку показнить, чем раз за разом батальоны ее полюбовников жизни лишать. А казнивши Мессалину, сочетался счастливым – четвертым уже – браком с собственной племянницей Агриппиной. Усыновив и ее ребеночка, звали которого, между прочим, Нерон.
И довольно скоро – в результате гурманских пристрастий и полного неумения выбрать достойную подругу жизни – отправился к праотцам, пытаясь переварить грибное жаркое. Грибочки для которого отбирала любящая супруга. Лично.
После чего в Риме и случился Нерон.

И ведь как же этот самый Нерон начинал! Приносят ему, скажем, на подпись указ о казни преступника, а он – очи горе, слезы по щекам катятся, и возглас горестный: "О, если бы я не умел писать!" Такая вот – в духе неоклассицизма – картина. (Странно, что до сих пор никто на холсте не воплотил.)
Или вот сенат постановил ему, императору, всенародную благодарность вынести. (Я так понимаю – на всякий случай.) А он опять, на щеках румянец, очи долу, и скромно: "О, нет, сенаторы!.. Я еще должен ее заслужить."
Тут–то все римляне от счастья и обалдели: ну надо же, экий херувим попался! А время показало, что попался им актер. И талантливый, сукин сын – что твой Клинтон.
Ну, а уж потом пошло–поехало. С актерства же и начавшись.
Потому что более всего жаждалось Нерону славы именно на поприще искусств. Он так себе рассудил, что императором почти что и любой стать может – накорми отчима грибочками, да и дело с концом. А служенье муз – оно ведь не государством управлять, оно суеты не терпит.

Отвлекаясь от темы: тоже вот заковыка возникает. И отчего это власть имущих так к музам всенепременно тянет? Что тут за таинственная фрейдистская сублимация в работе? Чего компенсируем–то, братцы? Ведь тянет – и все тут, спасу нет. Иван IV Васильевич к хоровому пению профессиональное пристрастие имел (без дураков – эвон сколько песнопений самолично на ноты тогдашние перелопатил, от казней отдыхаючи). Всемогущий кардинал Ришелье пиесы пописывал штилем самым высоким. Фридрих-пруссак на флейте свиристел беспрестанно, да так норовил, чтобы непременно перед каким-нибудь Вольтером фиоритуру позаковыристей запустить. Черчилль на старости лет Нобелевскую премию отхватил – и опять-таки не по физике, а по литературе. Леонид Ильич покойный, так тот на Нобелевские не замахивался, а Ленинскую все-таки по той же литературе за трилогию бессмертную взял. Клинтон вон на саксофоне дул чего-то – говорил, джаз. Господин Гитлер пейзажи городские писал, и непременно маслом. Калигула вышеупомянутый очень любил сольным авангардным танцем гостей порадовать. Но даже и те, что сами ни к инструментам, ни к кистям, ни к пуантам не рвались, в плену прекрасных муз пребывали неизменно. Да вот и Ильич, творец пролетарского, как он утверждал, государства, задремлет, бывало, под звуки рояля, от невыносимого революционного напряжения расслабившись, а потом как вскочит, да как закричит: ничего, дескать, не знаю лучше Apassionata!

Ну, в общем, вот так же и Нерон. Весь так и ушел в искусство. Не пропускал ни одного состязания: ни кифаредов, ни декламаторов, ни тем более вечеров авторской поэзии. И что интересно – ни на одном ни разу не проиграл. Так–таки на каждом лавров и удостаивался. То ли от того, что талантлив очень был, то ли еще почему.
Тут, конечно, поклонники появились, фан-клубы организовываться стали. Нерон такого важного дела на самотек не пустил, а – как все тот же Светоний пишет – отобрал пять с лишком тысяч молодых людей и обучал их аплодировать, да не просто так, а с вывертом: "жужжанием", "желобком" да "кирпичиком" (что бы оно там ни значило). А уж с такой-то клакой успех завсегда был обеспечен.
Относясь к искусству серьезно, Нерон требовал такого же отношения и от других. Во время его выступления – будь то арпеджио на кифаре, декламация или вокализ – театр покидать было ни-ни. Под страхом того самого. Отчего, как пишут историки, несколько беременных дамочек прямо в зрительном зале и разрешились.
На любви Нерона к музам и втерся к нему в доверие некий Вителлий, тоже, в общем-то, негодяй – а впоследствии еще и император. На состязании кифаредов стоял как-то Нерон с инструментом наготове, но что-то вдруг застеснялся, ну уж случилась такая конфузия. И он было себе с кифарою пошел прочь, но тут-то Вителлий ему буквально грудью дорогу и перегородил. Дескать, хотите, ваше величество, казните за смелость, но уйти не дам, потому как народ вашей божественной кифары требует. И таковой, дескать, народной воле не подчиниться даже и преступно. Ну, Нерон, понятное дело, после этакой речи народу на кифаре сбацал, а Вителлия крепко полюбил и приблизил.
И, конечно, не без того – ревнив был к чужой славе. Но это у них, людей творческих, дело обычное. Наш-то герой, чтобы и следа от прежних лауреатов не осталось, все их статуи и изображения (а таковые им по статусу полагались) повелел с цоколей посшибать и пошвырять в сортиры. Тут, в общем-то, такого уж чудовищного ничего и нет – дай вот для эксперимента власть Неронову какому из нынешних творцов, так уж не один соперник в сортире приземлится, уж это я вам гарантирую.
Но и у самого императора соперники-завистники водились. Один вот такой Марк Анней Лукан, из поэтов, так прямо на желчь исходил. А все из-за чего? Да вот ушел как-то Нерон – и демонстративно так ушел, с шумом – с творческого вечера вот этого самого Лукана, когда тот до самых своих возвышенных стихов добрался. Ну, Лукан свою мелкую месть заготовил и воплотил – что интересно, опять же в сортире. Общественном. Усевшись понадежнее, он с ужасающим грохотом испустил ветры и тут же торжественно продекламировал нероновы строки: "Словно бы гром прогремел над землей..." После чего все сидевшие на своих точках патриции в ужасе повскакивали и кинулись наутек, прервав процесс на самом интересном месте.

И со временем Нерону то ли искусство, то ли еще что окончательно в голову ударило. И принялся он зверствовать да распутничать так, что и Калигула от зависти в гробу завертелся.
Понесся наш император по установившемуся замкнутому кругу театральных выступлений, массовых казней и извращенных до беспредела сексуальных эскапад. Заваливая в постель и невинных девиц, и замужних матрон, и мальчиков – рабов и свободных. А в качестве кукиша небесам (опять-таки доказательство того, в каком одиночестве смиренный Канут пребывает) изнасиловал и весталку, девственную хранительницу очага в храме Весты – на что до него никто не отваживался, да и после него проделал лишь еще один такой же (о чем речь несколько ниже будет).
Одного из своих мальчиков, Спора, он даже сделал евнухом. Но, как говорят историки, не из чистого садизма, а только лишь чтобы жениться на нем чин чином, как на приличной и более или менее полноценной женщине. Отыграл и свадьбу, со всеми положенными обрядами, с приданым. Спор восседал на носилках рядом с Нероном, одетый в торжественное платье императрицы, а властелин тогдашнего цивилизованного мира прилюдно лобзал его взасос.
Однако Нерон и сам был не прочь побывать в "невестах". Сначала происходило это просто и скромно – в дворцовой спальне, но потом императору там стало тесно, отчего и появилась новая забава. Людей – мужчин и женщин – осужденных за что-либо, а то и просто так, привязывали к столбам, а затем вывозили клетку, из которой в звериных шкурах выскакивал Нерон, тут же набрасываясь на несчастных и насилуя их подряд. (Как, кстати, изнасиловал он перед самой казнью и своего близкого родственника, Авла Плавтия.) Но это была лишь первая часть спектакля. Затем император тут же, прилюдно, отдавался вольноотпущеннику Дорифору, своему любимцу и любовнику.
За которого впоследствии вышел замуж – как до того за него Спор. Опять же свадьба, музыка, жрецы, все как у людей. Только на сей раз отдавался он Дорифору с воплями и слезами, как девушка, расстающаяся с целомудрием.
Не раз похвалялся он и связью с собственной матерью. Историки, правда, на сей счет несколько сомневаются. Но когда привезли ее тело – а убита Агриппина была по приказу сыночка – он тут же прибежал посмотреть на труп и, сдернув покрывало, принялся обсуждать с придворными холуями достоинства и недостатки ног, груди и всего такого прочего. После чего напился до поросячьего визга. Говорят, с горя...
Да и с женой – женщиной натуральной, не переделанной, да вдобавок еще и красивой, была у него и такая – обошелся не лучше. Вернулся как-то со скачек, крепко навеселе да с шумом, а бедняжка Поппея – беременная, на сносях уже – каким–то словом неосторожным его и попрекнула. Властелина мира, то есть. Ну, он ей и показал, кто на планете хозяин. На пол сбил, и ногами, ногами... Ну что долго рассказывать – убил, в общем.
Самым эффектным театральным действом его был, говорят, пожар Рима. Тут мнения историков расходятся. Кто говорит, Нерон город и подпалил для вящего творческого экстаза, а кто утверждает – сам по себе Рим загорелся. Но так или иначе, столица империи пылала, а император в театральном одеянии то ли пел, то ли декламировал свою поэму "Крушение Трои", изредка акцентируя ритм на неизменной кифаре. Шесть дней пожара – шесть вечеров авторской песни...
Да народ бы и это стерпел. Но тут уже преторианцам – собственной нероновой дворцовой гвардии – эта свистопляска поднадоела, отчего они и взбунтовались. При поддержке прочих вооруженных сил. Нерон, однако, в руки им не дался – из небеспочвенных опасений, что обойдутся с ним негуманно – и покончил с собой. Не забыв произнести перед смертью знаменитое: "Какой актер умирает!"

А вот теперь хочется мне здесь к еще одному имени обратиться. Из совсем иного племени – не тех, что при силе, а тех, что как бы при мудрости.
Римский мыслитель и, как нас уверяют, стоик Сенека проживал, как известно, с Нероном не просто в одну эпоху, но под одной же и крышей – в качестве его наставника и репетитора с самых младых ногтей. И вот все по сей день в раже заходятся: Сенека, дескать, Сенека! Философ, дескать, и все такое прочее.
И красиво ведь философствовал. Да вот хотя бы это: "Кто не рабствует в том или другом смысле? Этот вот – раб похоти, тот – корыстной жадности, а тот – честолюбия... И нет рабства более позорного, чем рабство добровольное". Возразить – особенно противу последней самой фразы – нечего.
Но и это вот тоже Сенекой писано – для Нерона: "Как приятно владыке вселенной обратиться к своей доброй совести, а потом кинуть взгляд на распростертую у его ног громадную толпу, раздираемую несогласиями, мятежную и бессильную, готовую с диким ревом встречать чужую гибель, да и свою собственную".
Так вот что я в связи со всем этим про упомянутого любомудра сказать хочу. Ежели он, годы и годы рядом с Нероном проведши, ни черточки единой плохой в чудище эдаком не углядел и ничему толковому подопечного своего не выучил – так какой же он, к растакой матери, наставник и философ, и по какому такому праву остальное народонаселение учить берется?
А если он видеть все видел, но из страха за собственный зад гимны да пеаны владыке распевал безостановочно – так опять-таки, насколько оно честно всем прочим на предмет стоического отношения к жизни мозги вправлять, при весьма не стоически прожитой собственной?
Вот вам они и любомудры-философы. Дюринги-шеллинги-виттгенштейны. Но это, впрочем, из другой музыкальной шкатулки мелодия.