Бегбедер Ф. Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей

ОГЛАВЛЕНИЕ

№50. Андре Бретон «НАДЯ» (1928; переработано в 1963-м)

Эстетическое начало: под пятидесятым номером в нашем хит-параде фигурирует прекрасная «Надя» Андре Бретона (1896–1966).
Эта книга, написанная сыном секретаря жандармерии, весьма любопытна: в нее включены фотографии с видами Парижа, избавляющие автора от описаний (нужно признать, эти традиционные нагромождения «видов» еще со времен Бальзака порядком надоели читателям); действие начинается на Площади великих людей, в Пантеоне (то-то будет доволен Патрик Брюэль! ), а затем происходит встреча, перевернувшая все: 4 октября 1926 года Андре Бретон подцепил на улице Лафайета прохожую по имени Надя, «вдохновенную и вдохновляющую натуру», которая на самом деле окажется потаскушкой и кокаинисткой, наделенной даром ясновидения, и кончит жизнь в сумасшедшем доме (настоящий рок-н-ролл, не правда ли?).
Это, конечно, не реализм, но тогда что же… может, СЮРРЕАЛИЗМ? Да неужели?! Бретон – основатель и одновременно диктатор сюрреализма – решил уничтожить «стиль», все, что приукрашивает реальное, ибо реальность внушает ему отвращение (после бойни 1914–1918 годов, этой «кровавой, грязной и бессмысленной клоаки»). Он хочет дать полную свободу всему, что творится в его голове влюбленного мужчины: он называет это «автоматическим письмом», но не спешите верить! Человек, который говорит «автоматическое письмо», имеет в виду вовсе не ту словесную диарею, не тот свободный поток интимных излияний, что вошел в моду в девяностых годах XX века, напротив, он охотно позволяет себе пространные рассуждения, искусно направляемые доктором Фрейдом. Да-да, этот человек презирал психиатрию, но был буквально околдован психоанализом. Не будем забывать, что его книга начинается с вопроса «Кто я?». И вот доказательство того, что «автоматическое письмо» не так уж автоматизировано: Андре Бретон перепишет свой текст в 1963 году, то есть через тридцать пять лет после выхода этого сновидческого романа. Тот факт, что автор выпустил книгу в свободный полет, вовсе не означает, что он не может потом заново навести на нее лоск.
«Надю» можно читать и как автобиографическую балладу, и как любовный роман, еще более поэтичный, чем книги Мадлен Шапсаль. Но в то же время Бретон, подобно Спайдермену , ткет паутину совпадений; так восьмилетний ребенок напевает: «Надо-надо-надоело-ело-ело-недоело». Постепенно начинаешь ощущать действительно сюрреалистическую сторону сущности парижских домов; Бретону удается открыть читателю внеординарную действительность. Великие книги, как и любовь, заставляют нас иначе смотреть на мир. Читать «Надю» – все равно что курить толстый косяк с «травкой», только первое занятие, в отличие от второго, вполне легально!
Главное, «Надя» напоминает нам, что нынешняя свара между адептами самофиксации и свободной фантазии – не новость, ибо таковая уже имела место в двадцатых годах прошлого века… Отсюда следует одно из двух: либо сегодняшние писатели отстали от времени, либо Бретон на 80 лет предвосхитил свое. Он понял, что реальная действительность – это место, где писателям тесно. Но как выбраться из этой реальности и попасть в иное, иррациональное пространство? Описывать мир таким, каков он есть? Это позволяет всего лишь не дезориентировать читателя – рассказывать «истории» необходимо, но недостаточно: «Я намерен излагать в рамках повествования, которое должен предпринять, только самые знаменательные эпизоды моей жизни, такой, какой я ее себе представляю, вне ее органического плана…» Как же примирить субъективность с объективностью? Литература так и не разрешила эту проблему. Можно было бы сказать, что «Надя» – единственный образец прустовского сюрреализма. Шедевры часто являют собой квадратуру круга: их красота кажется нереальной, и тем не менее они крепко стоят на ногах. Таков, вне всякого сомнения, смысл последней фразы книги: «Красота будет конвульсивной или не будет вовсе».
Впрочем, в этом вы убедитесь сами: очень возможно, что, перевернув последнюю страницу «Нади», вы почувствуете, как вас одолевают тревожные конвульсии.

№49. Агата Кристи «УБИЙСТВО РОДЖЕРА ЭКРОЙДА» (1926)

Тот факт, что Агата Кристи (1890–1976) обставила Андре Бретона (№ 50), не должен удивлять поклонников английской романистки: подобно этому мэтру сюрреализма, Агата Кристи прячет скрытое безумие, потаенную жестокость за благопристойным фасадом общества. (Какая красивая фраза, не правда ли? Благодарю вас за внимание!) Итак, миссис Кристи являет собою, как и автор № 50, писателя-сюрреалиста. К примеру, почему она решила доверить расследования в своих романах детективу с такой внешностью – плюгавому самодовольному бельгийцу с яйцевидной головой? Очень странная идея (которая посетила ее после встречи с одним любопытным типом – беженцем времен Первой мировой войны).
Главная проблема нашего инвентарного списка состояла в том, что требовалось выбрать только по одной книге каждого автора. Среди шестидесяти шести романов самого читаемого в мире писателя после Шекспира (два с половиной миллиарда проданных экземпляров!) наши 6000 респондентов вполне могли бы указать «Десять негритят», «Смерть на Ниле» или «Убийство в Восточном экспрессе», но нет, это было бы слишком просто; вот отчего они остановились на «Убийстве Роджера Экройда» – шедевре изобретательности и виртуозно закрученной интриги. (Рядом с этим Мэри Хиггинс Кларк  – просто «Клуб Пяти» !).
Сельский помещик Роджер Экройд убит, но перед смертью он успевает сделать признание своему другу, доктору Шеппарду, который и описывает читателю расследование Эркюля Пуаро. Тот, как обычно, подозревает в совершении преступления всех персонажей по очереди: выясняется, что масса людей была заинтересована в том, чтобы дорогой мистер Экройд отдал концы. Рехнуться можно, как подумаешь, сколько близких вокруг нас имеют самые веские основания желать нашей смерти! (Взять, например, хоть меня: могу поручиться, что, если я буду убит, следователи первым делом допросят некоторых писателей, с которыми я водил знакомство.)
Но меня смущает вот какая штука: для того чтобы разъяснить оригинальность замысла «Убийства Роджера Экройда», мне придется рассказать вам конец романа. Поэтому я предлагаю следующее: сейчас я сосчитаю до трех. На счет «три» те, кто не хочет узнать неожиданную развязку «Убийства Роджера Экройда», должны пропустить следующий абзац. Готовы? Раз! Два! Три!
Потрясающая оригинальность замысла Агаты Кристи состоит в том, что виновник преступления и рассказчик – одно и то же лицо. Все повествование о расследовании ведется убийцей, коим является не кто иной, как доктор Шеппард. Эта блестящая писательская изобретательность сделала данный детектив уникальной в истории литературы книгой (даже если ранее та же идея пришла в голову Лео Перуцу  в его «Мастере страшного суда»). Примерно тот же принцип положен в основу недавно вышедшего фильма «Usual Suspects» . Момент, когда Эркюль Пуаро обличает человека, рассказывающего нам историю убийства, вызывает у читателей дрожь приятного испуга. Эта сложная, запутанная интрига буквально свела с ума нескольких специалистов, обвинивших Агату Кристи в подтасовке. Так, Пьер Байяр в недавно опубликованной книге «Кто убил Роджера Экройда?» (издательство «Минюи», 1988) вновь исследовал все обстоятельства убийства и пришел к следующему выводу: Шеппард никак не мог совершить его. Но тогда кто же виновен? Лично у меня есть одно смутное подозрение: я думаю, что настоящий убийца – леди Меллоуин, сиречь Герцогиня Смерть – сама миссис Агата Кристи.
Эта загадочная дама, вероятно, почувствовала, что слегка перехватила в своем романе, ибо сразу же вслед за его публикацией исчезла на целых десять дней, с 4-го по 14 декабря 1926 года. Ее сочли умершей, однако в конце концов полиция обнаружила беглянку в одном курортном отеле проживающей под вымышленным именем. Через несколько десятилетий Жан-Эдерн Алье  повторит сей рекламный трюк, организовав собственное похищение прямо у дверей «Клозери де Лила» . Романисты терпеть не могут убаюкивать читателей, сочиняя свои книги-загадки. Агата Кристи решила сама стать одной из таких загадок, лишний раз доказав нам, какая опасная игра литература.

№48. Альберта Моравиа «ПРЕЗРЕНИЕ» (1954)

И не думайте, что вас ПРЕдало ЗРЕНИЕ: под номером 48 действительно значится «Презрение» Альберто Моравиа (1907–1990). Стоит помянуть «Презрение», как сразу на ум приходят музыка Жоржа Делерю и Брижит Бардо Брюнетка (Б. Б. Б.) с ее вопросом: «А моя попка? Нравится тебе моя попка?» Успокойтесь, эта тирада не фигурирует в книге, при том что Жан-Люк Годар почти не отклонился от фабулы романа : мужчина везет свою жену на Капри с целью спасти их брак, но это путешествие приносит обратный результат. (Не забудьте, что Эрве Вилар сделал из этого сюжета знаменитую песенку: «Ка-апри, все ко-онче-но, увы; Ка-апри, приют моей пе-ервой любви».)
Начальная фраза застряла в памяти людей еще крепче, чем беспокойство Брижит Бардо по поводу ее аппетитного задика: «В течение двух первых лет нашего брака мои отношения с женой были – я могу утверждать это сегодня – великолепными». Такой прием – начать роман с оптимистической ноты, в которой угадывается грядущая катастрофа, – перекликается с вводной фразой арагоновского «Орельена» : «Когда Орельен впервые увидел Беренику, он нашел ее откровенно безобразной». Отсюда мораль: в хороших романах идеальные пары обязательно должны расстаться, а люди, которые считают друг друга некрасивыми, обязательно влюбляются. Иначе автору нечего было бы рассказывать.
Риккардо, ведущий повествование в «Презрении», – слабак, антимачо, что довольно удивительно для итальянца. Его жена Эмилия хочет иметь квартиру, и тогда он бросает писать театральные пьесы и становится киносценаристом, чтобы иметь возможность платить взносы за жилье. И именно оттого, что он уступил требованиям жены, она его и презирает: ее злит тот факт, что он выполняет ее просьбу! Или же то, что он, как ей кажется, толкает ее в объятия продюсера, вульгарного типа по имени Баттиста… Идея Моравиа вполне ясна: господа, не слушайтесь своих жен, если хотите, чтобы они вами восхищались! (Уж не имел ли он в виду собственную супругу, Эльзу Моранте, также известную писательницу, с которой Моравиа развелся восемь лет спустя?) Чего же ждут «Сторожевые собаки» , почему не вмешиваются? «Презрение» – первый роман, который анализирует губительное влияние феминизма на мужское начало. Ведь на самом деле Альберто Моравиа вовсе не был женоненавистником, просто он был озабочен этой проблемой. Он инстинктивно чувствовал, что борьба за равенство полов должна иметь разумные пределы, что мужчинам и женщинам следовало бы добиваться равноправия, а не меняться ролями.
Моравиа также стал одним из первых писателей в мире, кто исследовал современного мужчину, это трусливое и меркантильное существо, подчиненное новому могуществу женщины, выброшенное в искусственную среду, где царят такие идеалы, как красивый дом, красивая машина, красивая цифра доходов. Мы живем в цивилизации материальных благ, убивающей любовь: здесь дарят друг другу не нежные чувства, а вещи. Эта ловушка под названием «современный комфорт» впоследствии подверглась беспощадному анализу Жоржа Перека  в его замечательном первом романе «Вещи» (1965). Но задолго до Перека Моравиа в своих главных романах («Равнодушные» в 1929-м, «Супружеская любовь» в 1949-м, «Презрение» в 1954-м и «Скука» в 1960-м) виртуозно отобразил самую суть этой болезни – невозможность существования супружеской любви в лицемерном обществе, которое вслух превозносит ее, а на самом деле прилагает все силы, чтобы разрушить (прославляя индивида и желание, создавая новую религию секса и денег). Моравиа – уж не предок ли он Уэльбека ? В «Презрении» он заключает Риккардо и Эмилию в пределы зачарованного острова и с мрачным наслаждением наблюдает, как его герои беспомощно барахтаются в неразрешимых противоречиях: «Цель этого повествования – рассказ о том, каким образом Эмилия, пока я продолжал любить ее и не осуждать, обнаружила или сочла, что обнаружила, некоторые мои недостатки, осудила меня и, как следствие, перестала любить». Сам же я, в противоположность его жене, очень люблю этого Риккардо, так похожего на всех нас, людей Запада, жертв и сообщников эгоистического мира сверхпотребления. Закончу каламбуром, которым очень горжусь: в современном мире мужчина, герой Моравиа, пожизненно мертв.

№47. Милан Кундера «ШУТКА» (1967)

Милан Кундера страшно доволен, что фигурирует в этом списке: последний раз, когда я встретил его в баре «Лютеция», мы с ним спрыснули это событие, раздавив бутылочку «Пилзнера».
И было за что. Среди пятидесяти писателей XX века, избранных нашей уважаемой коллегией из шести тысяч французов, пока еще живы всего семеро: Умберто Эко, Габриэль Гарсиа Маркес, Клод Леви-Строс, Франсуаза Саган , Александр Солженицын, Альбер Удерзо и, наконец, наш Милан Кундера, этот продукт чешского импорта, родившийся в 1929 году, живущий в Париже с 1975-го и получивший французское подданство в 1981-м.
«Шутка» – первый его роман. В момент публикации книги, то есть в 1967 году, при режиме Новотного, цензура в Чехословакии слегка ослабила свою хватку. Но поскольку лучшие шутки – самые короткие, то год спустя, когда роман уже перевели во Франции, русские танки входят в Прагу, и «Шутка» оказывается под запретом на родине автора. Мгновенно роман становится в глазах мировой общественности книгой сопротивления, политическим памфлетом, каковым он, конечно, и являлся, хотя дело не только в этом.
Нужно перечитать «Шутку» сегодня, чтобы уяснить себе одну вещь: она уже содержит в себе зародыш всего последующего творчества Кундеры, а именно виртуозное искусство смешивать роман и философию, идеи и фантазию, серьезность и фривольность. Кундера делает политику из постельных историй. Разумеется, контекст устарел, железный занавес разрушен, и в наши дни атмосфера всеобщей подозрительности, царившая в коммунистических странах, составляет главную шутку книги. Трудно поверить, что Людвика, героя романа, могли приговорить к шести годам каторжных работ в шахте из-за простой открытки, в которой он написал: «Оптимизм – опиум для народа, здоровый дух воняет идиотизмом». Трудно понять, отчего слова «интеллектуал» или «индивидуалист» могли считаться в этих странах оскорбительными, почему адюльтер рассматривался как преступление против партии. В сущности, Кундера, сам того не желая, уподобился Кафке: он рассказывает те же абсурдные, жестокие истории, что и его знаменитый соотечественник, – с той лишь разницей, что у него-то они – подлинные. Смех берет при мысли, что через какое-то время та же страна выберет в президенты писателя Вацлава Гавела. И верно, сегодня революция походит на скверную шутку. Подумать только: гуманистическая утопия послала на каторгу миллионы людей! Так и кажется, будто к узникам ГУЛАГа вот-вот явится Марсель Беливо  с сообщением, что их всего-навсего снимали скрытой камерой для передачи «Сюрприз на приз».
Великие романы, в отличие от людей, не стареют: Людвик по-прежнему любит Гелену, которая замужем за Павлом, а тем временем русские подлодки терпеливо ржавеют на дне морском, иногда даже и с матросами внутри, чьих криков о помощи никто не слышит. «Шутка» рассказывает о победе любви и чувства юмора над скукой и начетничеством. В прежние времена в странах Восточной Европы шутить запрещалось. Отныне по всей земле наблюдается обратное: юмор теперь обязателен, наш мир – одна сплошная Шутка. Книга Кундеры сохраняет актуальность постольку, поскольку жизнь стала беспрерывным празднеством – без морали, без стыда. Теперь уже вполне очевидно, что в начале 60-х годов Кундера, сам того не подозревая, был первым романистом Конца Истории. «Вы думаете, разрушения могут быть красивыми?» – говорит Костка где-то уже на двадцатой странице. Ужас, описанный автором, ныне вывернут наизнанку. В своих последних романах (например, в «Неспешности») Кундера увлеченно занимается насмешкой над насмешкой. Вершина иронии: в эпоху «Шутки» смех был оружием против тоталитаризма, в наше же время смех сам тоталитарен. Что, разумеется, не помешает Кундере продолжать шутить и по этому поводу.


 Брюэль Патрик (р. 1959) – популярный французский музыкант и киноактер.

 Спайдермен, или Человек?Паук – герой комиксов и одноименного фильма (реж. Сэм Рэйми).