Батай Ж. Литература и зло

ОГЛАВЛЕНИЕ

БОДЛЕР

Человек не может
полюбить себя до конца,
если он себя не осуждает

Сартр в точных выражениях описал нравственную позицию Бодлера: "Делать Зло ради Зла буквально значит намеренно делать прямо противоположное тому, что ты продолжаешь утверждать в качестве Добра. Это значит хотеть того, чего не хочешь - поскольку продолжаешь испытывать отвращение к злым силам, - и не хотеть того, чего хочешь - поскольку Добро всегда определяется как объект и конечная цель глубинной воли [1]. Именно таково положение Бодлера. Его деяния и деяния заурядного преступника различаются между собой подобно черной мессе и атеизму. Атеист не беспокоит себя мыслью о Боге, раз и навсегда решив, что он не существует. Но жрец черных месс ненавидит Бога, потому что Он достоин любви, глумится над Ним, потому что Он достоин уважения; он направляет свою волю на отрицание установленного порядка, но в то же время сохраняет и более, чем когда-либо, утверждает этот порядок. Прекрати он хоть на мгновение - и его сознание снова придет в согласие с собой, Зло разом превратится в Добро, и, минуя все порядки, имеющие источником не его самого, он вынырнет в "ничто" [2], без Бога, без оправданий, с полной ответственностью"*. Оспорить это суждение невозможно. Далее выясняется специфика сартровского взгляда на вещи: "Дабы вызывать головокружение, свобода должна избрать... бесконечную неправоту. Лишь тогда она будет чем-то единичным в этой вселенной, целиком вовлеченной в Добро; но чтобы быть в состоянии низринуться в Зло, свободе нужно полностью примыкать к Добру, поддерживать и укреплять его. И тот, кто навлекает на себя проклятие, приобретает одиночество, подобное слабому отражению

*J.-P.Sartre. Baudelaire. Pre'ce'de' d'une note de Michel Leiris. Gallimard, 1946. In-16. P. 80-81. Настоящий этюд о Бодлере написан по случаю публикации книги Сартра.

31

великого одиночества поистине свободного человека... В определенном смысле он творит: во вселенной, где каждый элемент жертвует собой во имя величия целого, он являет особенность, то есть бунт фрагмента, детали. Тем самым порождено нечто, не существовавшее прежде, неизгладимое и никоим образом не подготовленное строгой экономией мира: речь идет о предмете роскоши, о произведении бескорыстном и непредсказуемом. Отметим здесь соотношение Зла и поэзии. Когда, в придачу, поэзия принимает за объект Зло, соединяются на общей основе два рода творчества с ограниченной ответственностью, - ив этом случае мы получаем цветок Зла. Но обдуманное сотворение Зла, то есть вина, является приятием и признанием Добра; оно воздаст должное Добру и, само себя окрестив дурным, сознается в том, что оно относительно и вторично и что без Добра оно не могло бы существовать".

На соотношение Зла и поэзии Сартр указывает мимоходом, не настаивая и не делая никаких выводов. Конечно, в произведениях Бодлера элемент Зла очевиден. Но входит ли он в сущность поэзии? На сей счет Сартр не говорит ничего. Он лишь обозначает именем свободы то возможное состояние, когда человек не пользуется больше поддержкой традиционного Добра - или установленного порядка. В сравнении с этой старшей позицией Сартр считает позицию поэта младшей. Бодлер "так и не миновал стадию детства". "Он определял гений как "детство, вновь обретенное по своей воле""*. Детство живет в вере. Но если "ребенок на голову перерастает родителей и смотрит поверх их плеча", он может увидеть, что "позади них нет ничего"** . "Мысли о долге, ритуалы, ясные и строго ограниченные обязанности исчезли разом. Неоправданный, неоправдываемый, он вдруг познает на собственном опыте жуткую свободу. Тут все и начинается: он внезапно выныривает в одиночестве, в "ничто". Этого Бодлер хотел избежать любой ценой"***.

В своей книге Сартр, в частности, упрекает Бодлера в том, что он "постоянно рассматривает нравственную жизнь с точки зрения принуждения... и никогда - с точки зрения томительного искания..."****. Но нельзя ли сказать, что поэзия (не только поэзия Бодлера) и является "томительным исканием" - именно исканием, а

*Ibid. P. 59-60.
**Ibid. P. 60
*** Ibid. P. 61
****Ibid. P. 53

32

не обладанием - нравственной истины, которая, может быть напрасно, кажется Сартру достигнутой? Таким образом Сартр совершенно непреднамеренно связал проблему нравственности с проблемой поэзии. Он цитирует позднейшую бодлеровскую декларацию (из письма к Анселю от 18 февраля 1866 г. [3]): "Надо ли говорить вам, угадавшему в ней не больше, чем другие, что в эту жестокую книгу я вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою религию (пусть переодетую), всю мою ненависть, все мои неудачи! Правда, я буду писать противоположное, я буду клясться всеми богами, что это книга чистого искусства, кривлянья, фиглярства, - и совру безбожно". В ходе рассуждении, основанных на приведенной цитате, Сартр показывает, что Бодлер принимал мораль своих судей, выдавая "Цветы Зла" то за развлечение (создание Искусства для Искусства), то "за назидательное произведение, призванное внушать отвращение к пороку"*. Письмо к Анселю, вероятно, более весомо, чем маскарадные облачения. Но Сартр упростил проблему, требующую прежде всего внимания к вопросу об основах поэзии и нравственности.

Если свобода - допустим, что прежде, чем предъявлять доказательства, я выскажу предположение - есть сущность поэзии и если свободное, самовластное поведение одно лишь заслуживает "томительного искания", я тотчас замечаю нищету поэзии и цепи свободы. Поэзия может на словах попирать установленный порядок, но она не может занять его место. Когда ужас бессильной свободы втягивает поэта в политику, он оставляет поэзию. Но с этого момента он берет на себя ответственность за будущий порядок, он претендует на управление деятельностью, на старшее положение, и мы неизбежно приходим к мысли, что поэтическое существование, в котором мы готовы были видеть возможность самовластия, действительно является младшим положением, ничем иным, как положением ребенка, бескорыстной игрой. В крайнем случае свобода могла бы быть властью ребенка - для взрослого, втянутого в обязательный распорядок действий, она будет только мечтой, желанием, навязчивой идеей. (Не является ли свобода властью, не принадлежащей Богу или принадлежащей ему лишь на словах, поскольку Бог не может не повиноваться порядку, который и есть он, порядку, гарантом которого он выступает? Беспредельная свобода Бога исчезает, если смотреть с точки зрения человека, в чьих глазах один Сатана свободен.) "Но чем же на

Ibid. P. 54-55.

33

деле оказывается Сатана, - говорит Сартр, - как не символом непослушных и надутых детей, требующих, чтобы отеческий взор помог им застыть в их особенной сущности, и делающих Зло в рамках Добра ради утверждения и освящения своей особенности"*. Конечно, свобода ребенка (или дьявола) ограничена взрослым (или Богом), подвергающим ее осмеянию (которое умаляет свободу): в этих условиях ребенок питает чувства ненависти и возмущения, сдерживаемые восхищением и завистью. По мере того как он соскальзывает к бунту, он берет на себя ответственность взрослого. Он может, если хочет, заблуждаться множеством способов: надеяться завладеть высшими прерогативами взрослого, не принимая при этом обязанностей, с которыми они сопряжены (позиция наивная, блеф, требующий совершенного ребячества); продолжать свободную жизнь за счет тех, кого он забавляет (такая хромая свобода - традиционный удел поэтов);

кормить других и себя самого красивыми словами, поднимая при помощи пафоса груз прозаической реальности. Но. с этими скудными возможностями связано ощущение обмана, равно как и дурной запах. Если правда, что "невозможное", будучи, так сказать, избранным, а соответственно принятым, все-таки плохо пахнет, если последняя неудовлетворенность (коей удовлетворяется рассудок) сама оказывается обманом, существует по крайней мере особая нищета, признающая себя таковой.

Она позорна - и она признается. Проблему, которую вызывает неловкость Сартра, разрешить нелегко. Если правда, что положение Бодлера во многих отношениях несчастно, отягчать его казалось бы верхом бесчеловечности. Однако именно так мы и должны были бы поступить, если бы не примеряли на себя постыдное - до невозможности признаться в нем - положение Бодлера, который решительно отказывается действовать как сложившийся человек, то есть как человек прозаический. Сартр прав: Бодлер выбрал быть виновным, подобно ребенку. Но прежде чем счесть его неудачником, нам следует спросить себя, о какого рода выборе идет речь? Совершен ли он в силу недостатка? не назвать ли его прискорбным заблуждением? Или, напротив, он имел место в силу избытка? [4] Был пусть несостоятельным, но тем не менее окончательным? Я даже спрашиваю себя: является ли такой выбор, по сути, выбором поэзии?

Ibid. P. 114.

34

Не является ли он выбором человека ?
Это смысл моей книги.

Я думаю, что человек неизбежно настроен против самого себя и что он не может разобраться в себе, не может полюбить себя до конца, если не станет объектом осуждения.

Прозаический мир
деятельности
и мир поэзии

Сформулированные выше положения увлекают в мир, в незнании которого я не могу упрекнуть Сартра. Это новый мир, и попыткой открыть его служит настоящая книга. Однако рождался он медленно и постепенно...

"Если бы человек не закрывал глаза самовластно, - пишет Рене Шар [5], - он кончил бы тем, что больше не видел бы вещей, на которые стоит посмотреть". Но "... нам, другим, - утверждает Сартр, - достаточно видеть дерево или дом. Целиком поглощенные их созерцанием, мы забываем о самих себе. Бодлер - человек, который никогда о себе не забывает. Он смотрит на себя видящего, он смотрит ради того, чтобы увидеть себя смотрящим, - он созерцает свое восприятие дерева, дома, и лишь сквозь стекло этого восприятия предстают перед ним вещи, предстают более бледными, более мелкими, менее трогательными, словно он разглядывает их в бинокль. Они не указывают одна на другую, как указывает стрелка на дорогу или закладка на страницу... Наоборот, их непосредственная миссия - обратить воспринимающего к самому себе"*. И дальше: "Изначальная дистанция - не та, что у нас - отделяет Бодлера от мира: пространство между ним и объектами всегда заполняет полупрозрачная марь, влажноватая, благоговеющая, - как дрожание жаркого воздуха летом"**. Невозможно лучше и точнее изобразить дистанцию между поэтическим видением и видением обыденным. Мы забываем о себе, когда стрелка указывает дорогу или закладка - страницу: и это видение не самовластно , оно подчинено поиску дороги (по которой мы собираемся пойти), страницы (которую мы собираемся читать).

*Ibid. P. 25-26.
** Ibid. P. 26.

35

Другими словами, настоящее (стрелка, закладка) определено здесь будущим (дорога, страница). Согласно Сартру, "именно такую определенность настоящего будущим, существующего - тем, чего еще нет... философы называют сегодня трансцендентностью"*. Правда, приобретая свое трансцендентное значение, стрелка и закладка изживают нас, и мы забываем о себе, ежели смотрим на них этим зависимым взглядом. Тогда как "более бледные, более мелкие" и, сказано нам, "менее трогательные" вещи, на которые Бодлер самовластно раскрывает (или, если угодно, закрывает) глаза, не изживают его, а, напротив, не имеют "иной миссии, кроме как давать ему повод, глядя на них, созерцать самого себя"**.

Я должен отметить, что Сартр хоть и не удаляется от предмета, но допускает погрешности в интерпретации. Чтобы лучше показать это, мне придется сделать здесь длинное философское отступление.

Я не стану говорить об известной запутанности мысли, приводящей Сартра к изображению "вещей" поэтического видения Бодлера "менее трогательными", чем стрелка дорожного столба или книжная закладка (речь тут идет о категориях: первая включает объекты, обращенные к чувствительности, вторая - обращенные к практическому знанию). Но не страницу и не дорогу считает Сартр трансцендентными (при цитировании я вынужден был сократить фразу***), а объекты поэтического видения. Я допускаю, что это соответствует избранному им словарю, но в данном случае неполнота словаря не позволяет проследить одно глубокое противоречие. Бодлер желал бы, говорят нам, "отыскать в каждой реалии застывшую неудовлетворенность, призыв, обращенный к другой вещи, объективную трансцендентность..." **** . Изображенная таким способом трансцендентность становится уже не простой трансцендентностью стрелки, не простой "определенностью настоящего будущим", но трансцендентностью "объектов, согласных потеряться ради того. чтобы указать собой на другие". Здесь, как

*Ibid. P. 43.
** Ibid. P. 26.
*** Вот она целиком (с. 43): "Именно такую определенность настоящего будущим, существующего - тем, чего еще нет, он [Бодлер] станет именовать "неудовлетворенностью" (мы к этому вернемся), а философы называют сегодня трансцендентностью". Сартр действительно вернулся к затронутой теме. На с. 204 он пишет: "Значение - образ человеческой трансцендентности - можно уподобить застывшему самопреодолению объекта... Будучи посредником между наличествующей вещью, которая его поддерживает, и отсутствующим объектом, который оно обозначает, значение сохраняет в себе немного от первой, но уже объявляет о втором. Для Бодлера... оно - сам символ неудовлетворенности".
****J.-P. Sartre. Baudelaire. P. 207.

35

уточняется у Сартра, - увиденный, почти достигнутый и все же остающийся вне досягаемости предел движения* [6]. Правда, смысл этого "направленного" движения определен будущим, но на сей раз будущее-смысл мало напоминает обозначенную стрелкой проезжую дорогу, - оно появляется только чтобы исчезнуть. Или, скорее, появляется не будущее, а призрак будущего. "Его призрачность и бесповоротность, - пишет сам Сартр, - выводят нас на правильный путь: смысл [смысл этих объектов, одухотворенный отсутствием, в котором они растворяются] - прошлое" [7]. (Вначале я сказал, что страстное суждение Сартра отнюдь не подходящий предмет для спора по мелочам. Я не пускался бы в столь долгие разъяснения, если бы речь шла о какой-нибудь незначащей путанице. Я не вижу пользы в полемике и не собираюсь производить следствие по делу Сартра: мое намерение - обеспечить защиту поэзии. А не выделяя занимающего меня сейчас противоречия, нельзя было бы сформулировать то, что задано поэзией.) Разумеется, смысл всякой вещи - и стрелки, и призрачных образов поэзии - складывается из воздействий прошлого, настоящего и будущего. Но смысл стрелки указывает на примат будущего. Тогда как в определение смысла поэтических объектов будущее вмешивается (негативно) лишь разоблачая некую невозможность, лишь ставя желание перед фактом фатальной неудовлетворенности. Наконец, если мы обнаружим еще одну грань смысла "трансцендентного" объекта поэзии - равенство самому себе, неточность словаря непременно повергнет нас в замешательство. Не хочу утверждать, будто это свойство имманентности вообще не было отмечено Сартром, - мы слышали от него, что в бодлеровском мире дерево и дом не имеют "иной миссии, кроме как давать поэту [повод]... созерцать самого себя***. Тут, по-моему, трудно не подчеркнуть ценность "мистического соучастия", ценность подвластного поэзии отождествления субъекта и объекта. И забавно видеть, как всего через несколько строчек Сартр переходит от "объективированной трансцендентности" к "иерархическому порядку объектов, согласных потеряться ради того, чтобы указать собой на другие", - к порядку, в котором "Бодлер обретет свой o6paз"**** [8]. Ведь поэзия Бодлера - ив этом ее сущность - ценой беспокойного напряжения достигает слияния с субъектом (имманентности) объектов, теряющих себя ради того, чтобы сделаться причиной и одновременно отражением тревоги.

Описав трансцендентность как определенность будущим смысла настоящего, Сартр исследует объекты, чей смысл задан прошлым и чье истинное предназначение - состоять с субъектом в отношениях имманентности. Здесь не возникало бы особых неудобств (мы скоро увидим, что двусмысленность у Сартра отчасти оправдана характером рассматриваемых вещей), если бы в постоянных соскальзываниях мы не теряли возможности сформулировать основное различие между прозаическим миром деятельности - где объекты находятся строго вне субъекта и получают свой основной смысл от будущего (дорога определяет смысл стрелки) - и миром поэзии. В самом деле, поэтическое, аналогичное в этом плане мистическому Кассирера [9], примитивному Леви-Брюля [10], ребяческому Пиаже [11], можно объяснить через отношение соучастия субъекта в объекте. Соучастие актуально: суть его не сведешь к расчету на будущее

*Ibid. P. 42.
**Выделено Сартром.
***J. P.Sartre. Baudelaire. P. 26.
****Выделено мной.

37

(точно так же у первобытных народов не результат придает смысл магической операции, - дабы она оказалась эффективной, в ней изначально, независимо от результата, должен быть заложен живой и захватывающий смысл соучастия; в действии стрелки, напротив, нет для субъекта другого смысла, чем будущее, чем дорога, на которую эта стрелка выводит). Но и прошлое не определяет смысл объекта, вовлеченного в поэтическое соучастие. Величиной, безусловно заданной прошлым, может быть только объект памяти, если он в равной мере бесполезен и непоэтичен. В поэтическом же действии смысл объектов памяти определен актуальным вторжением субъекта: нельзя пренебречь указанием этимологии, согласно коему поэзия есть творчество. Слияние объекта и субъекта требует преодоления каждой из соприкоснувшихся частей. Увидеть тут примат настоящего мешает одна лишь возможность буквальных повторений. Нужно пойти еще дальше и сказать, что поэзия никогда не бывает сожалением о прошлом. Сожаление, которое не лжет, - не поэтическое сожаление; становясь поэтическим, оно утрачивает подлинность, поскольку тогда в оплакиваемом объекте интересно уже не столько прошлое, сколько само выражение сожаления.

Эти положения, едва намеченные, возбуждают ряд вопросов, возвращающих к анализу Сартра (я удалился от него, по-моему, исключительно ради обозначения глубины). Если все обстоит таким образом, если поэтическое действие требует, чтобы объект стал субъектом, а субъект объектом, - неужели это не только игра, не только блистательная ловкость фокусника? Относительно возможностей поэзии сомневаться не приходится. А вот история поэзии - не была ли она чередой бесплодных усилий? Трудно отрицать, что в общем поэты плутуют! "Поэты слишком много лгут", - говорит Заратустра, прибавляя: "Но и Заратустра - поэт" [12]. Однако слияние субъекта и объекта, человека и мира не может быть притворством: мы вольны не пытаться его достичь, но тогда комедия не заслуживала бы оправдания. А ведь слияние, кажется, невозможно! Сартр правильно представляет эту невозможность, подчеркивая, что нищета поэта - в безрассудном желании объективно объединить бытие и существование. Как я уже сказал выше, подобное желание оказывается у Сартра то особенным свойством Бодлера, то характеристикой "каждого поэта". Но в любом случае именно искомый поэзией синтез незыблемого и обреченного на гибель, бытия и существования, объекта и субъекта безоговорочно определяет поэзию, ограничивает ее, делает из нее царство невозможного, царство неутолимости. Несчастье требует, чтобы о невозможном, раз оно осуждено оставаться таковым, трудно было говорить. По мнению Сартра (и это лейтмотив его работы), злом явилось в Бодлере стремление стать вещью, которой он был для других: так он отказывался от прерогативы существования, от права на состояние неопределенности. Но можно ли в обычной жизни добиться, чтобы осознание факта собственного бытия, превращаясь в процесс отражения вещей, само не превратилось в вещь, подобную любой другой? Мне кажется, нельзя - и поэзия есть наиболее распространенный прием, позволяющий человеку (не узнавшему иных средств, предлагаемых ему Сартром) уйти от судьбы, которая сводит его к простому отражению вещей. Правда, стремясь к тождеству отражаемых вещей и отражающего их сознания, поэзия хочет невозможного. Но, в самом деле, разве хотеть невозможного - не единственное средство быть несводимым к отражению вещей?

38

Поэзия всегда
в некотором смысле
противоположна поэзии

Я думаю, что нищета поэзии верно показана в сартровском образе Бодлера. Поэзии внутренне присуща обязанность создавать из неудовлетворенности застывшую вещь. Повинуясь какому-то первому побуждению, поэзия разрушает пойманные ею объекты, путем разрушения возвращает их к неуловимой текучести существования поэта, - и именно такой ценой надеется вновь отыскать тождество мира и человека. Но отторгая, она в то же время пытается схватить само отторжение. Она способна лишь заменить отторжением схваченные вещи сокращенной жизни: сделать так, чтобы отторжение не занимало их место, она не в силах.

Тут возникает затруднение, похожее на затруднение ребенка, свободного при условии, если он отрицает взрослого, но не имеющего возможности сделать это, не став в свою очередь взрослым и не потеряв тем самым свою свободу. Однако Бодлер, так никогда и не признавший прерогатив хозяев, Бодлер, которому свобода гарантировала неутолимость до конца, все же вынужден был соперничать с теми, кого он отказался замещать [13]. Он, правда, искал себя, не терял себя, никогда о себе не забывал и смотрел на себя смотрящего;

возмещение бытия действительно было, как указывает Сартр, объектом его гения, его напряжения и его поэтического бессилия. Вне всякого сомнения, в основе судьбы поэта лежит некая уверенность в единичности, в избранности, без которой затея свести мир к себе или затеряться в мире не имела бы смысла, какой она имеет. Сартр видит тут изъян Бодлера, результат уединения, последовавшего за вторым замужеством его матери. О "чувстве одиночества с самого детства", об ощущении "вечно одинокой судьбы" поэт действительно писал [14]. Но, наверно, точно так же он раскрыл себя в противопоставлении другим, говоря: "Совсем еще ребенком я ощутил в душе два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни" [15]. Невозможно было бы преувеличить здесь значение уверенности в незаменимой единичности, составляющей основу не только поэтического гения (Блейк считал эту уверенность общим для всех людей моментом, благодаря которому они похожи), но и любой религии (любой Церкви), и любого отечества. Чистая правда, что поэзия всегда отвечает желанию возместить, сделать застывшим в осязаемой форме внешнего мира единичное существование, поначалу бесформенное и если ощутимое, то лишь внутри индивида или группы. Сомнительно, однако,

39

чтобы эта обманчивая ценность единичности не была обязательно присуща нашему осознанию существования: индивид находит ее либо в принадлежности к городу, к семье или даже к паре (по Сартру, так было у Бодлера-ребенка, связанного с телом и сердцем своей матери), либо в собственном "я". По-видимому, в наше время этот последний случай наиболее точно соответствует ситуации поэтического призвания - заставляющего обратиться к форме словесного творчества, где поэма является возмещением индивида. Таким образом, мы имели бы право сказать, что поэт есть часть, принимающая себя за целое, индивид, ведущий себя как коллектив. И состояния неудовлетворенности, объекты, разочаровывающие и обнаруживающие некое отсутствие, в определенный момент оказываются единственными формами, в которых напряжение индивида могло бы вновь отыскать свою разочаровывающую единичность. Город в крайнем случае дает ей застыть в своих движениях, но то, что может и должен сделать город, уединенному существованию придется делать не имея на это сил. Сколько бы ни уверял Сартр, будто самое заветное желание Бодлера - "быть, как камень, как изваяние, в отдохновением спокойствии незыблемости"*; сколько бы ни указывал он на поэта, с жадностью извлекающего из туманов прошлого какой-либо образ, способный окаменеть, - образы, которые оставил Бодлер, участвуют в его жизни, открытой и, по Сартру, бесконечной в бодлеровском смысле, то есть неудовлетворенной. А значит, мы выразимся неверно, если скажем, что Бодлер хотел невозможного изваяния, каковым он был не в силах стать, и не добавим при этом, что изваяния он хотел меньше, чем невозможного.

Более разумно - и более корректно - попытаться, "начиная оттуда", уловить результаты ощущения единичности (осознания, возникшего у Бодлера-ребенка: ему придется одному быть восторгом и ужасом жизни, и ношу его облегчить нельзя; и все последствия - "эта нищая жизнь..."). Однако утверждение Сартра, согласно коему Бодлер хотел того, что представляется нам крушением надежд [16] имеет под собой основание. Он хотел этого уже постольку, поскольку желание невозможного фатально: хотеть невозможного значит стремиться воплотить желаемое и одновременно мечтать, чтобы оно оказалось химерой. Отсюда - его томительная жизнь дэнди, жадного до работы и горько увязшего в бесполезной праздности. Но поскольку, по признанию Сартра, его вооружало "ни с чем не сравнимое напря-

*J.- Р . Sartre. Baudelaire. P. 196.

40

жение", он извлек из неудобной позиции всю возможную выгоду:
совершенное движение восторга и ужаса, смешавшихся друг с другом, дает его поэзии некую полноту, постоянно удерживаемую на границе свободной чувствительности*, изнуряющие разреженность и стерильность, - от которых Сартру становится неуютно (это атмосфера греха, отказа, ненависти) и которые соответствуют напряжению воли, отрицающей - как атлет отрицает вес штанги - принуждение Добра [17]. Правда усилие тщетно, а стихотворения, где окаменевает упомянутое движение (стихотворения, сводящие существование к бытию), создали из бесконечных греха, ненависти и свободы знакомые нам формы, послушные, спокойные и незыблемые. Правда, поэзия, продолжающая жить, всегда противоположна поэзии, ибо, имея целью обреченное на гибель, она превращает его в вечное. И неважно, если игра поэта, основная задача которой - присоединять к субъекту объект стихотворения, непременно присоединяет этот объект к поэту, разочарованному, униженному неудачей и неудовлетворенному. Объект - несократимый, непокорный мир, воплощенный в гибридных созданиях поэзии и искаженный стихотворением, - не затронут нежизнеспособной жизнью поэта. В крайнем случае, лишь долгая агония поэта обнаруживает наконец аутентичность поэзии, - и Сартр, как бы он ни относился к этому, помогает нам убедиться, что конец Бодлера, предшествовавший славе, которая одна могла превратить его в камень, соответствовал его желанию: Бодлер хотел невозможного до конца.

Бодлер
и изваяние
невозможного

Недостаток отчетливости в осознании им собственной сути оправдывает колебания. Нам не дано знать "четко", что же стояло для Бодлера превыше всего. Он отказывается знать это - и может быть даже из факта его отказа нужно извлечь указание на роковое соотношение человека и ценности. Возможно, мы изменяем тому, что стоит для нас превыше всего, если имеем слабость решать сей вопрос "четко": свобода - кого это удивило бы? - требует скачка, резкого и

*Такой, которая не подчинена ничему иному, кроме своего первого побуждения, безразличного ко всем внешним соображениям.

41

непредсказуемого отрыва от себя, недоступного человеку, решающему заранее. Правда, Бодлер и для себя самого был неким лабиринтом:

оставляя возможности открытыми во всех направлениях, он стремился к незыблемости камня, к онанизму надгробной поэзии. Как не заметить в нем этой сосредоточенности на прошлом, этого утомления, возвещающего о вялости, преждевременном старении, бессилии! В "Цветах Зла" есть чем оправдать интерпретацию Сартра, согласно коей Бодлер старался быть лишь "неизменяемым и не поддающимся усовершенствованию" прошлым и предпочитал "рассматривать свою жизнь с точки зрения смерти - так, словно ее уже сковал холод безвременной кончины" [18]. Возможно, полноту его поэзии следовало бы связать с пребывающим в неподвижности образом попавшего в ловушку зверя - в этом образе, запечатлевшем его самого и упорно его преследующем, Бодлер беспрерывно черпает воспоминания. Так нация упорно придерживается понятия, составленного о себе однажды, и скорее признает себя исчезнувшей, чем от него откажется. Творчество, получающее свои границы от прошлого, останавливается и, поскольку имеет смысл неудовлетворенности, не может сдвинуться с места и удовлетворяется состоянием незыблемой неудовлетворенности. Это мрачное наслаждение, продленное неудачей, этот страх быть удовлетворенным - превращают свободу в ее противоположность. Однако Сартр опирается на факт, что жизнь Бодлера была сыграна в краткий срок и что после ярких вспышек молодости она текла вяло - нескончаемый упадок. "К 1846, - говорит Сартр (то есть к двадцати пяти годам), - он истратил половину своего состояния, написал большую часть своих стихотворений, придал окончательную форму взаимоотношениям с родителями, заразился венерической болезнью, обрекшей его на медленное разложение, встретил женщину, которая, подобно свинцовому грузу, отягчит каждый час его жизни [19], совершил путешествие, что снабдит его сочинения экзотическими образами" *. С таких позиций Сартр оценивает содержание "Интимных записок". Это перепевы, от которых у него сжимается сердце. Но меня больше занимает одно письмо, датированное 28 января 1854 года. Бодлер дает в нем сценарий драмы [20]: пьяница рабочий добивается - в ночи, в уединенном месте - свидания с покинувшей его женой; несмотря на все мольбы она отказывается вернуться к домашнему очагу. С отчаянья он заставляет ее пойти по дороге, где, как ему известно, под покровом ночи она упадет в колодец без краев. В основе эпизода лежит песенка, которую

*J.-P.Sartre. Baudelaire. P. 188-189.

42

Бодлер намеревался включить в пьесу. "Она начинается, - пишет он, - словами:

Какой же славный парень
фырфыр, пырпыр, траля-ля-ля
Какой же славный парень
Он пилит бревна вдоль.

...этот славный продольный пильщик в конце концов бросает свою жену в воду и говорит, обращаясь к некоей Русалке...

Ты спой, ты спой. Русалка
фырфыр, пырпыр, траля-ля-ля
Ты спой, ты спой, Русалка:
Тут есть о чем попеть.

Потом ты выпьешь море,
Фырфыр, пырпыр, траля-ля-ля
Потом ты выпьешь море
И милку мою съешь! [21]"**

Продольный пильщик обременен грехами автора; благодаря сдвигу - маске - образ поэта вдруг тает, деформируется и меняется:
он больше не определен размеренным ритмом, предельно напряженным, а потому обязывавшим и диктовавшим форму заранее**. В новых языковых условиях околдовывает уже не ограниченное прошлое; некое безграничное возможное раскрывает присущую ему прелесть, прелесть свободы, отказа от границ. И отнюдь не случай связал в сознании Бодлера тему продольного пильщика с идеей об изнасиловании мертвой: здесь сливаются воедино убийство, похоть, нежность и смех (он намеревался ввести в спектакль, хотя бы при помощи пересказа, сцену насилия, совершаемого рабочим над трупом жены [23]). Ницше писал: "Видеть, как помрачаются трагические умы, и быть в состоянии смеяться над этим , несмотря на глубокое понимание, волнение и сочувствие, испытываемые тобою, - божественно"*** [24]. Вероятно, чувство, настолько непохожее на человеческое [25], оказалось бы в известном смысле недоступным: дабы к нему прибли-

* Correspondance generale. Recueillie, classe'e et annote'e par J.Cre'pel. - Conard. T.I. №161. P. 249-250.
** Стихотворение "Вино убийцы" [22], где в, "Цветах Зла" , на сцену выводится этот продольный пильщик, действительно одно из самых посредственных в сборнике. Персонаж заперт бодлеровским ритмом. И то, что промелькнуло в замысле, лежащем вне границ поэтической формулы, вновь попадает в наезженную колею.
*** Nachlass, 1882-1884.

43

зяться, Бодлеру пришлось прибегнуть к посредству снижения героя и речи. Однако связанную с такими уступками вершину "Русалки" развенчать невозможно. "Цветы Зла", над коими эта вершина возвышается, обозначают ее; они обеспечивают ей полноту смысла, а она указывает на их результат. Работу над драмой Бодлер не закончил. Быть может, виной тому - его знаменитая лень или позднее бессилие. Или директор театра, которому он предложил пьесу, намекнул ему на вероятную реакцию публики? По крайней мере, обратившись к подобному замыслу, Бодлер пошел так далеко, как мог, - от "Цветов Зла" к безумию [26]: он мечтал не о невозможном изваянии, а об изваянии невозможного.

Историческое значение
"Цветов Зла"

Смысл - или бессмысленность - жизни Бодлера, непрерывность движения, что ведет его от поэзии неудовлетворенности к отсутствию, достигнутому в крушении, подчеркнуты не одной лишь песенкой. Целая жизнь, упорно влекомая к неудачам (Сартр, смотрящий негативно, относит ее на счет дурного выбора), свидетельствует об ужасе быть удовлетворенным - о неприятии принуждений, необходимых для извлечения выгоды. Предвзятость Бодлера совершенно очевидна. Сей новый отказ, отказ покориться собственному желанию выражен им в одном из писем к матери: "Итак, в этом году [27] мне было доказано, что я действительно мог бы зарабатывать деньги - и, в случае усердия и последовательности, много денег. Но беспорядочность прежней жизни, но какая-то непрекращающаяся нищета, очередная нехватка, которую нужно восполнить, трата энергии на мелкие дрязги, наконец, говоря откровенно, моя склонность к мечтаниям - свели все к нулю"*.

Тут, если угодно, и индивидуальная черта характера, и бессилие как таковое. Л можно рассматривать вещи во времени - и о столь явно связанном с поэзией ужасе перед работой судить как о событии, отвечавшем объективному требованию. Известно, что этот ужас и это отвращение претерпевались Бодлером (речь шла вовсе не о принятом им решении) и что сам он неустанно, хотя и безуспешно пытался

* Correspondance generale. Т . 1.№ 134. Р . 193. Письмо от 26 марта 1853.

44

закабалить себя работой. "Каждую минуту, - пишет он в "Интимных дневниках", - нас подавляет идея и ощущение времени. И есть всего лишь два средства избавиться от этого кошмара, забыться:

наслаждение и работа. Наслаждение нас изнуряет. Труд нас укрепляет. Выберем"* [28]. Второе, смежное по смыслу высказывание помещено в начале "Дневников": "Всякий человек всегда несет в себе два совпадающих во времени запроса: один обращен к Богу, другой к Сатане. Воззвание к Богу, или духовность, есть желание возвыситься, - воззвание к Сатане, или животность, есть радость нисхождения"** [29]. Но только первое высказывание дает ключ. Наслаждение - позитивная форма жизни чувств; мы не можем его испытать без непроизводительной траты наших ресурсов (оно изнуряет). Труд, напротив, представляет собой образ действий; он имеет результатом приумножение наших ресурсов (он укрепляет). Итак, дано: "всякий человек всегда несет в себе два совпадающих во времени запроса", и один из них направлен к труду (приумножение ресурсов), а другой к наслаждению (трата ресурсов). Труд соответствует попечению о завтрашнем дне, наслаждение - заботе о текущем моменте. Труд полезен и приносит удовлетворение - наслаждение, бесполезное, оставляет ощущение неудовлетворенности. Эти соображения кладут экономику в основу морали - ив основу поэзии. Всегда, все время выбор касается вульгарного, материального вопроса: "располагая моими нынешними ресурсами, должен я их тратить или приумножать?" Взятый во всей полноте, ответ Бодлера - особенный. Хотя, с одной стороны, в его заметках звучит решимость работать, жизнь его была длительным отказом от производительной деятельности. Он писал:

"Быть человеком полезным всегда казалось мне вещью из числа самых гнусных"***[30]. Та же невозможность разрешить противоречие в пользу Добра обнаруживается и в иных плоскостях. Он не только выбирает Бога, как и работу, чисто номинально, лишь затем, чтобы еще глубже принадлежать Сатане, - но он не в состоянии даже определить, является ли для него противоречие личным и внутренним (между наслаждением и работой) или внешним (между Богом и дьяволом). Можно сказать одно: он склонен и отбросить свою трансцендентную форму, - фактически верх в нем берет отказ работать, а значит, быть удовлетворенным; он ставит над собой трансцендентность долга исключительно ради того, чтобы подчеркнуть ценность

* Мо n coeur mis a nu, LXXX1X
** Ibid. XIX.
*** Ibid. IX.

45

отказа и сильнее ощутить тревожную прелесть не удовлетворяющей жизни.

Однако здесь надо говорить не об индивидуальном заблуждении, и именно факт, что Сартр довольствуется таким аспектом, обусловливает недостатки его разборов, сводящихся в итоге к негативной критике, в которой лишь путем соположения с историческим прошлым удается заметить позитивный взгляд. Сумма отношений производства и траты - в истории , опыт Бодлера - в истории . И опыт этот позитивно имеет точный смысл, заданный историей.

Подобно всякой деятельности, поэзия может быть рассмотрена под экономическим углом зрения. И одновременно с поэзией - мораль. В самом деле, своей жизнью и несчастными размышлениями Бодлер поставил узловую для обеих названных областей проблему. Это проблема, затрагиваемая и вместе избегаемая Сартром. Он ошибается, когда толкует творчество и нравственную позицию поэта как результат выбора. Даже если допустить, что индивид совершил выбор, - для других смысл сотворенного им социально обусловлен нуждами, коим отвечала его деятельность. И полный смысл любого бодлеровского стихотворения не в заблуждениях автора, а в предопределенном - главным образом исторически - чаянии, коему эти "заблуждения" соответствовали. Очевидно, выбор, аналогичный выбору Бодлера (по Сартру), был возможен и в другие эпохи. Но в другие эпохи он не имел следствием стихов, похожих на "Цветы Зла". Пренебрегая этой истиной, объяснительная критика Сартра, содержащая ряд глубоких замечаний, не может постичь полноты, с какой в наше время поэзия Бодлера захватывает ум (либо постигает ее перевернуто - когда, в инверсии, хула приобретает неожиданный смысл понимания). Не говоря уже об элементе милости, или удачи, "ни с чем не сравнимое напряжение" бодлеровского шага выражает не только индивидуальную потребность - оно является следствием некоего материального напряжения, исторически заданного извне. Миру, обществу, живя в котором поэт написал "Цветы Зла", самому надлежало - поскольку по сравнению с индивидом оно было более высокой инстанцией - ответить на два совпадающих во времени запроса, не перестающих требовать человеческого решения: как и индивид, общество призвано сделать выбор между попечением о завтрашнем дне и заботой о текущем моменте. По сути дела, общество основывается на слабости индивидов, компенсируемой его силой:
изначально связанное с приматом будущего, оно в известном смысле является тем, чем не является индивид. Но оно не может отрицать

46

настоящего и оставляет на его долю часть, по поводу коей решение абсолютно не задано. Это часть празднеств, где есть и тяжелый момент жертвоприношения*. Жертвоприношение сосредоточивает внимание на трате - в счет настоящего мгновения - ресурсов, каковые забота о завтрашнем дне приказывает приберечь. Однако общество "Цветов Зла" - уже не прежнее двойственное общество, глубоко поддерживавшее примат будущего, но отводившее настоящему номинальное старшинство в сфере священного (впрочем, замаскированного, переодетого ценностью будущего, трансцендентным и вечным объектом, незыблемой основой Добра). Это капиталистическое общество в полном его развитии, сохраняющее возможно большую часть продуктов труда для приумножения средств производства. Сие общество санкционировало террор в осуждение роскошеств знати. Оно справедливо отвернулось от касты, использовавшей к своей выгоде двойственность старого общества. Оно было не способно простить аристократам захвата в целях личного блеска части ресурсов (труда), которая могла бы послужить приумножению средств производства. Но фонтаны Версаля с современными плотинами - решение, сопряженное не только с противодействием коллектива людям, обладающим привилегиями: по сути, такое решение противопоставило приумножение производительных сил непроизводительным утехам. Буржуазное общество в середине XIX века сделало выбор в направлении плотин - оно внесло в мир фундаментальные изменения. За период от рождения до смерти Шарля Бодлера Европа оплела себя сетью железных дорог, производство открыло перспективу безграничного приумножения производительных сил и поставило это приумножение своей целью. Началась издавна подготавливавшаяся операция - стремительное преображение цивилизованного мира, основанное на примате будущего, а точнее - на капиталистическом накоплении . Со стороны пролетариев операция эта, ограниченная перспективами личной выгоды капиталистов, должна была вызвать отрицание: так она породила противонаправлен-ность рабочего движения. Со стороны писателей она возбудила романтический протест, ибо положила конец великолепию Старого Строя и заменила блистательные творения утилитарными. Два протеста, различные по природе, в одном пункте могли бы слиться. Рабочее движение, в принципе не возражавшее против накопления, делало его целью - в грядущей перспективе - освободить человека из рабства труда. Романтизм немедленно придавал конкретную форму всему отрицающему, отменяющему сведение человека к утили-

* "Отверженная часть", о которой я упоминал в предыдущей главе.

47

тарным ценностям. Традиционная литература просто выражала не утилитарные (военные, религиозные, эротические) ценности, принятые обществом или господствующим классом; литература романтическая выражала ценности, которые отрицали бы современное Государство и буржуазную деятельность. Но сие выражение все же оказывалось слишком неопределенным для того, чтобы облечься в какую-либо точную форму. Часто романтизм ограничивался восторженным прославлением прошлого, наивно противопоставлявшегося настоящему. Это было компромиссом и ничем иным: ведь ценности прошлого сами шли на сделку с принципами полезности. Даже тема природы, чье сопротивление могло показаться более радикальным, предоставляла лишь возможность на время отвлечься (к тому же, любовь к природе настолько легко заподозрить в согласии с приматом пользы, или завтрашнего дня, что она явилась самым распространенным - самым безболезненным - способом компенсации для обществ-потребителей: очевидно, по-настоящему опасна, по-настоящему разрушительна, наконец, по-настоящему дика только дикость скал). Романтическая позиция индивида - позиция на первый взгляд более последовательная: индивид, как существо мечтательное, страстное, не повинующееся дисциплине, изначально противится социальному принуждению. Но требование чувствительного индивида не твердо: оно лишено жесткого и прочного стержня религиозной морали или сословного кодекса чести. Единственная постоянная, заданная для индивидов, - это заинтересованность в известной сумме растущих ресурсов, которую капиталистические предприятия в состоянии полностью удовлетворить. И посему индивид становится конечной целью буржуазного общества так же неизбежно, как иерархический порядок становится целью общества феодального. Вдобавок преследование частных интересов - и цель, и одновременно источник капиталистической деятельности. Поэтическая - титаническая - форма индивидуализма есть, по утилитарному счету, ответ чрезмерный, но ответ: в своей освященной форме романтизм был только неким антибуржуазным поворотом буржуазного индивидуализма. Надрыв, самоотрицание ностальгия о том, чего не имеешь, отражали болезненное беспокойство буржуазии, которая вошла в историю, связывая себя с отказом от ответственности, и выражала противоположное тому, чем являлась, но устраивалась так, чтобы не терпеть последствий этого или даже извлечь из этого выгоду. Отрицание, в литературе, основ капиталистической деятельности слишком поздно очистилось от компромисса. Лишь в период полного размаха и уверенного развития, миновавшего острый момент романтической горячки, буржуазия почувствовала себя спокойно. Тут литературные поиски перестали сдерживаться возможностью компромисса. В Бодлере, правда, не было ничего от радикала - его упорно не покидало желание не иметь

48

жребием невозможного, вновь войти в милость, - однако, как помогает увидеть Сартр, он извлек из тщетности своего усилия то, что другие извлекали из мятежа. Первопричина найдена: у него нет воли, но вопреки его желанию его воодушевляет некое влечение. Отказ Шарля Бодлера - отказ самый глубокий, поскольку он ни в коей мере не являлся утверждением какого-то противоположного принципа. Он выражает лишь закупоренное состояние души поэта, выражает всем тем, что в нем есть недоказуемого и невозможного. Зло, скорее зачаровывающее поэта, чем совершаемое им, - действительно Зло, ибо воля, которая может стремиться исключительно к Добру, не играет здесь ни малейшей роли. Впрочем, важно в конце концов только то, что это Зло: так как противоположность воли - зачаро-ванность, а зачарованность - распад воли, вынести нравственный приговор зачарованному поведению, возможно, единственное средство хотя бы на время полностью освободить его от воли. Религии, сословия, а недавно и романтизм, со своей стороны, принимали соблазн в расчет, но тогда соблазн пустился на хитрость, он достиг соглашения с волей, тоже расположенной хитрить. Таким образом, поэзия, обращающаяся к чувствительности с намерением соблазнить ее, должна была ограничить предлагаемые объекты соблазна теми, какие могла взять на себя воля (воля сознательная, обязательно ставящая условия, требующая длительности, удовлетворения). Прежняя поэзия ограничивает свободу, содержащуюся в поэзии. Бодлер открыл в бурлящей громаде этих вод упадок сил некоей проклятой поэзии, которая больше не брала на себя ничего и не обороняясь поддавалась неспособному удовлетворить, разрушающему очарованию. Таким образом поэзия отворачивалась от требований, заданных ей извне, от требований воли, дабы отвечать одной только внутренней потребности, связывающей ее с тем, что зачаровывает, и делающей из нее противоположность воли. Выбор слабого индивида не объясняет этой высшей предопределенности поэзии. Пусть какая-то личная склонность, обязывающая к ответственности, проливает свет на обстоятельства жизни поэта, - нам все равно. Для нас значение "Цветов Зла", а следовательно, и значение Бодлера - результат нашего интереса к поэзии. Если бы не интерес, порождаемый стихами, мы не знали бы ничего об индивидуальной судьбе. Итак, мы можем говорить о ней лишь постольку, поскольку ее освещает наша любовь к "Цветам Зла" (не взятым отдельно, а как бы вошедшим в хоровод). С этой стороны, именно особенное положение поэта по отношению к морали дает осознать произведенный им разрыв: отрицание Добра у Бодлера есть в основе своей отрицание примата завтрашнего дня; одновременно поддерживаемое утверждение Добра происходит от зрелого чувства (часто ведущего поэта к размышлениям об эротизме). Утверждение Добра обнаруживало перед ним, регу-

49

лярно и несчастливо (проклятым способом), парадокс мгновения, которого мы достигаем лишь удаляясь от него и которое исчезает из виду, если мы пытаемся его схватить. Несомненно, проклятое - унизительное - положение Бодлера могло бы быть преодолено. Но в возможном преодолении нет ничего оправдывающего бездеятельность. Унизительное несчастье отыскивается снова в других формах, менее пассивных, более тесных, без лазеек, и таких грубых, или неосмысленных, словно это - дикое счастье. Преодолена сама поэзия Бодлера: противоречие между отказом от Добра (от ценности, предписанной попечением о длительности) и сотворением способного длиться произведения увлекает поэзию на путь стремительного разложения, где она постигает себя, все более и более негативно, как некое совершенное молчание воли.

Комментарии :

При подготовке данной главы Батай опирался прежде всего на текст своей статьи ""Обнаженный"" Бодлер: анализ Сартра и сущность поэзии", появившейся в' "Критик" ( № 8-9, январь-февраль 1948) в связи с публикацией "Интимных записок" Бодлера со вступительным очерком Сартра: Baudelaire. E'crits intimes: Fusees-Mon coeur mis a nu.- Camet. - Correspondance. / Introduction par Jean-Paul Sartre. - Editions du Point du Jour, 1946.
Рецензия начиналась с утверждения о том, что Сартр оценивает Бодлера в основном с точки зрения судьи-моралиста и что главная мысль его эссе сводится к следующему: "Кара, ниспосланная поэту, есть плата за ошибки - он получил "проклятую" судьбу, которую заслуживал". Возражая против такого "негативного" подхода, Батай тем не менее признает ценность вклада, сделанного Сартром в изучение "поэтического факта" вообще и "бодлеровского поэтического факта" в частности: . "Образ, данный на первых страницах введения, на самом деле мог бы иметь вторичную или даже ложную связь с изъяном, приписываемым Сартром несчастному решению ребенка, - он все равно дает точную, общую схему поэтического видения вещей. Рассмотренный в негативе, так, как Сартр предпочитает видеть и живописать Бодлера, это образ поэта больного, но при изменениях не больших, чем те, которые возникают на снимке при переходе из негатива в позитив, - это образ "поэта самовластного", чье видение сокращает для других дистанцию между ним и миром".
Для сборника "Литература и Зло" статья была переработана и выстроена уже как отклик на книгу Сартра "Бодлер" (на титуле первого издания - 1947; в примечаниях Батая годом выхода назван 1946).
В разрозненных черновиках Батая есть два любопытных фрагмента, проясняющих, на наш взгляд, суть его претензий к философии Сартра:
"...Сартр пытается обрисовать - негативно - образ мыслей, кажущийся мне основным. Присущ он не только мне, но я развиваю его во всех своих сочинениях.
Для меня человек определен позицией запрета, коему он покоряется, и тем не менее он нарушает границы. Пример сему дает сравнительно недавний запрет на наготу. В одежде мы раскрываем то, чего Сартр не хочет видеть, - некое средство дойти до наготы. Мы раскрываем в запрете средство дойти до нарушения границ.
Сартр настолько плотно закрыт для этой истины, что в нравственной позиции Бодлера он осуждает отношение, лежащее в основе человеческих поступков и противопоставляющее их поступкам животного, чуждого подобному восприятию запрета и нарушения границ - которое является последствием запрета".
И другое: "Сартр воображает, будто он осудил Бодлера, будто он окончательно доказал ребяческий характер его позиции.
Но он лишь раскрыл условия, в коих человек ускользает от заданных им себе запретов, - условия, выделить которые имеют целью все мои сочинения. Его суждения - превратное истолкование превратных идей, унаследованных от одного философа свободы. Там, где ему видится нищета поэзии, он описывает изначальный союз между поэзией и нарушением границ, между нарушением границ и детством. Он не знает, что именно ясная и логическая позиция взрослого служит в нас источником запрета на постыдные пути свободы".
Из бодлеровских текстов особенно часто Батай привлекает к анализу "Интимные дневники". Это три серии записей ("Мое обнаженное сердце", "Фейерверки", "Гигиена"), работу над которыми Бодлер не успел завершить. После смерти автора Огюст Пуле-Маласси, группируя разрозненные листы манускрипта, присоединил "Гигиену" к "Моему обнаженному сердцу". Текст, расчлененный, таким образом, на два, а не на три отдела, опубликовал в 1887 г. Эжен Крепе, сократив его и дав ему заглавие "Интимные дневники". Первое научное издание "Дневников", подготовленное Жаком Крепе, который восстановил по рукописи опущенные фрагменты, вышло в 1938 г. в "Меркюр де Франс". Практически исчерпывающий комментарий содержится в кн.: Charles Baudelaire. Journaux intimes: Fusees. Mon coeur mis a' nu. Camet. - edition critique etablie par Jasques Cre'pet et George Blin. - Paris , [1949] .
Окончательно систематизированная версия текста представлена в позднейших Собраниях сочинений Бодлера. См ., например : Baudelaire. Oeuvres completes. - Preface par Claude Roy. Notices et notes de Michel James. - 5-me reimpression. - Paris , 1992. Известный русскому читателю перевод Эллиса (.Бодлер Ш. Мое обнаженное сердце. М.: "Дилетант", 1907), к сожалению, неполон и не сохраняет авторского деления на циклы.
Номера цитируемых отрывков из "Интимных дневников" указаны в примечаниях Батая по изданию "Меркюр де Франс". Поскольку они не соответствуют принятой ныне нумерации, мы даем здесь дополнительный библиографический комментарий.
При сверке цитат из Бодлера и Сартра нами исправлялись лишь явные описки и незначащие неточности, допущенные Батаем. В остальных случаях текст Батая оставлен без изменений, а разночтения с источником отмечены в комментариях.
Добавим, что, когда рукопись этой книги была уже полностью подготовлена к печати, в свет вышло издание, включающее новый перевод бодлеровских "Дневников", а также эссе Сартра "Бодлер": Бодлер Ш. Цветы Зла. Стихотворения в прозе /Сост., вступ. ст. Г.К.Косикова; коммент. А.Н.Гиривенко, Е.В.Батаевской, Г.К.Косикова.- М., 1993.

1. По Аристотелю, "благо есть то, к чему все стремятся". О благе как "абсолютно последней, цели" любого глубокого акта воли и о невозможности зла ради зла - то есть зла "бескорыстного* - писал, в частности, Ж.Маритен в книге "Ответственность художника" (русский перевод см. в сб.: Самосознание европейской культуры XX века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. М.,1991. С. 171 -203). Ср. также положения, сформулированные Н.О Лосским в "Условиях абсолютного добра" (глава "О природе сатанинской").

2. Согласно Сартру, есть три формы проявления человеческого бытия: "бытие-в-себе", "бытие-для-себя" и "бытие-для-другого". Из них с чистым "ничто" отождествляется "бытие-для-себя", то есть субъективная жизнь изолированного самосознания. См. об этом в трактате Сартра "Бытие и ничто" (1943).

3. Полностью это письмо опубликовано в кн.: Charles Baudelaire. Correspondance generate. - Recuillie, classee el annote'e par Jacques Crepet. - T.5: 1865 et 1866. - Paris , 1949. Апсель. Нарсис-Дезире (Ancelle; 1801-1889) - нотариус, в 1844 г. назначенный опекуном Бодлера по настоянию его семьи. Высказывания Бодлера о "Цветах Зла" см. в: Oeuvres completes. P. 131-134.

4. Совершен ли он в силу недостатка в силу избытка? - Отсылка к "Никомаховой этике" Аристотеля, где говорится: "...добродетель есть сознательно избираемый склад души, состоящий в обладании серединой по отношению к нам, причем определенной таким суждением, каким определит ее рассудительный человек. Серединой обладают между двумя видами порочности, один из которых - от избытка, другой - от недостатка. А еще и потому добродетель означает обладание серединой, что как в страстях, так и в поступках пороки преступают должное либо в сторону избытка, либо в сторону недостатка, добродетель же умеет находить середину и ее избирает" (перевод Н.В.Брагинской, цит. по: Аристотель. Сочинения.: В 4 т. Т. 4. М, 1983. С.87).

5. Шар, Рене (Char; 1907-1987) - французский поэт. Выпустил несколько десятков поэтических сборников, принимал участие в изданиях сюрреалистов. Батай рецензировал его книги "Праздник деревьев и охотников" (1948). "Солнце Вод" (1949), "К судорожной безмятежности" (1951). Цитируемая фраза взята из сборника "Листки Гипноса" (1946); у Батая пропущено одно слово - правильно: "Если бы человек иногда не закрывал глаза..." См .: Ро e'mes et prose choisis de Rene Char. Paris :

Gallimard, 1957. P.41.

6. Сартр говорит тут о бодлеровском "бесконечном": "...это то, что есть, но не задано, это то, что определяет меня сегодня, но не будет существовать раньше, чем завтра, это увиденный, мечтавшийся, почти достигнутый и все же остающийся вне досягаемости предел направленного движения".

7. "Его призрачность ... прошлое". - Из-за сокращений и контекста данная фраза приобретает у Батая несколько иное звучание, чем в первоисточнике. Полностью она выглядит так: "Эта стеклянная прозрачность смысла, его призрачность и бесповоротность выводят нас на правильный путь: смысл - прошлое" U-P. Sartre. Baudelaire. P. 213).

8. I.-P.Sartre.Baudelaire. P.207. "В конце концов, - пишет Сартр, - эти преодоления охватят мир целиком. Весь мир станет значимым, и в этом иерархическом порядке объектов, согласных потеряться ради того, чтобы указать собой на другие, Бодлер обретет свой образ".

9. Кассирер, Эрнст (1874-1945) - немецкий философ-идеалист, представитель марбургской школы. Автор трудов "Проблема сознания в философии и науке нового времени", "Философия символических форм" и др. Согласно его теории, в едином мире культуры существует несколько несводимых друг к другу, самостоятельных "символических форм": язык, миф, религия, искусство, наука, история.

10. Леви-Брюль, Люсьен (Le'vy-Bruhl; 1857-1939) - французский философ и этнолог. Известен главным образом своими трудами по социологии и проблемам морали. Противопоставляя мышление примитивов умственному складу современного человека, стремился доказать тщетность теоретической морали и необходимость создания позитивной науки, изучающей то, на чем в реальности основывается нравственное сознание. Важнейшим принципом примитивного (дологического) мышления, не разделявшего материальное и духовное, природное и неприродное, Леви-Брюль называл "закон соучастия", согласно которому существа и вещи могут быть одновременно самими собой и другими вещами. Соучастие есть взаимоотношение двух существ или явлений, каковые представляются отчасти тождественными или имеющими влияние друг на друга, несмотря даже на отсутствие пространственного соприкосновения или понятной причинной связи. По Леви-Брюлю, личность для примитивов не ограничена телесной оболочкой - она распространяется и на "принадлежности", такие, как одежда или отпечатки шагов; между нею и этими "принадлежностями* устанавливаются отношения соучастия. Теория Леви-Брюля изложена в работах: "Мыслительные функции в низших обществах" (1910), "Примитивное мышление" (1922), "Примитивная душа" (1927), "Сверхъестественное и природа в примитивном мышлении" (1931), "Примитивная мифология" (1935). В одном из последних его трудов - "Мистический опыт и символы у примитивов" (1931) - особое внимание уделено мистическому аспекту дологического миросознания.

11. Пиаже, Жан (Piaget; 1896-1980) - швейцарский психолог, лингвист, педагог, крупнейший представитель "генетической" психологии, или "психологии развития". Автор ряда трудов по психологии ребенка и эпистемологии: "Формирование символа у ребенка: Имитация, игра и мечта, образ и представление", "Элементарные формы диалектики", "Введение в генетическую эпистемологию", др. В работе "Представление о мире у ребенка" (1947) применял термин "соучастие" в соответствии с определением Леви-Брюля, называя при этом магией использование отношений соучастия с целью преобразовать реальность. По Пиаже, "всякая магия предполагает соучастие, но обратное неверно".

12. Несколько измененная цитата из книги Ницше "Так говорил Заратустра", глава "О поэтах" (см. русский перевод: Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т.2. М.,1990. С. 91-92). Батай серьезно изучал Ницше, переводил его на французский, писал о нем множество раз; кроме статей, см.кн.: Bataiite G. Sur Nietzche, volontede' chance. Paris:Gallimard, 1945.

13. Cp. терминологию статьи Бодлера "Философское искусство": "Что такое искусство согласно современному пониманию? Это сотворение некой суггестивной магии, содержащей одновременно объект и субъекта, мир, внешний художнику, и самого художника. Что такое философское искусство согласно пониманию Шенавара и немецкой школы? Это искусство пластическое, намеревающееся заместить книгу, то есть соперничать с полиграфией, дабы преподавать историю, мораль и философию" (Oeuvres completes. P.736).

14. См. "Интимные дневники", цикл "Мое обнаженное сердце", VII (Oeuvres completes. P.408). ., 15. Совсем еще ребенком жизни". - Отрывок из "Интимных дневников": "Мое обнаженное сердце", XL (Oeuvres completes. P.422).

16. Сартр пишет о Бодлере: "Он выбрал существовать для себя таким, каким он был для других... Начиная оттуда, можно прояснить все: мы понимаем теперь, что эта нищая жизнь, представляющаяся нам крушением надежд, соткана им с величайшей заботливостью" (Sartre, Baudelaire. P.222).

17. По Сартру, "напряжение", соответствовавшее бодлеровскому климату зла, ощущает себя проклятым и жаждет и впредь оставаться таковым (Ibid. P.217).

18. J.-P. Sartre. Baudelaire. P.186. - У Сартра не "уже сковал", а "внезапно сковал" .

19. ... встретил женщину... - Речь идет о Жанне Дюваль-Лемер, молодой мулатке, фигурантке одного из маленьких парижских театров, с которой Бодлер познакомился в 1842 г., вскоре после своего возвращения из морского путешествия. История этой мучительной для Бодлера связи частично освещена в "Интимных дневниках" и переписке.

20. ...сценарий драмы... - Имеется в виду замысел пьесы "Пьяница" ("L'lvrogne"), известный по письму к актеру Тиссерану, которое и цитирует Батай, а также по беглым упоминаниям в черновых тетрадях Бодлера.

21 Какой же славный парень И милку мою съешь! - Слегка видоизмененный Бодлером текст французской народной песенки. Перевод С.А.Бунтмана.

22. Стихотворение "Вино убийцы" вошло в раздел "Вино" сборника "Цветы Зла". Вот оно полностью:

Чтоб пить свободно, я убил
Свою жену: она, бывало,
Всю душу криком надрывала,
Коль без гроша я приходил.

Как воздух чист, как много света!
Я счастлив счастьем короля...
Когда с тобой сошелся я,
Такое же стояло лето!

Мне жажда грудь на части рвет;
Чтоб жажды той уменьшить силу,
Пускай вино ее могилу
До края самого зальет!

Я бросил труп на дно колодца
И груду целую камней,
Сломав запор, воздвиг над ней.
О, где же столько сил найдется!

Словами ласки и любви,
Во имя клятв неразрешимых
И счастья дней неизгладимых,
Мелькнувших в сладком забытьи,

Я сам назначил ей свиданье!
Она же в час вечерней тьмы
Пришла! - Безумное созданье!
Быть может, все безумны мы!

Она была еще красива,
Хоть вся давно изнемогла,
И я, любя ее ревниво,
Сказал: "Уйди из мира зла!"

Тоска мне сердце вечно гложет,
В толпе ж, что каждый миг пьяна,
Ее никто понять не может
И саван сделать из вина.

Она, как мертвые машины,
Без пытки, без огня и крови,
Клянусь - хотя б на миг единый
Не знала истинной любви

С ее очарованьем черным,
С кортежем дьявольских страстей,
С отравой, слез ручьем позорным
И стуком цепи и костей.

Вновь одинокий и свободный,
Я буду вновь мертвецки пьян;
Забуду боль сердечных ран,
Улягусь на земле холодной

И буду спать, как грязный пес.
Быть может, тормозом вагона
Иль острой шиною колес
Мне череп раздробит: без стона

Я встречу смерть; не все ль равно,
Когда над Богом, Сатаною
И Тайной Вечерей Святою
Я богохульствовал давно!

(Перевод Эллиса, дан по кн.: Бодлер Ш. Цветы Зла. М.,1908.)

23. 0 том, что Бодлер обдумывал возможность такого поворота сюжета, свидетельствуют воспоминания литературного критика Шарля Асселино. Однако в сценарии, намеченном в письме к Тиссерану, мотив "некрофильского искушения" (Сартр) отсутствует.

24. Видеть божественно". - Батай дает перевод одного из "несобранных фрагментов", публиковавшихся в посмертных изданиях сочинений Ницше. См .: Nietzche F. Samtliche Werke. Kritische Studienausgabe In 15 Banden /Herausgegeben von Giorgio Colli und Mazzino Montinari. - Band 10. Nachgelassene Fragmenle. 1882-1884. - Berlin; New-York, 1980. S.63.

25. Обыгрывается название знаменитой книги Ницше - "Человеческое, слишком человеческое".

26. Ср. слова Сартра о "символическом деклассировании, грозившем привести к свободе и к безумию" (.Sartre. Baudelaire. P.161).

27. Здесь нами исправлена описка Батая: вместо "в этом году* у него стояло "на этой неделе".

28. Kaждyю минуту выберем". - В Полном собрании сочинений Бодлера этот отрывок публикуется в разделе "Гигиена" (Oeuvres completes. P.401), первоначально включавшемся издателями в "Мое обнаженное сердце". Записи с пометой "Гигиена" не предназначались Бодлером для печати.

29. "Bcякий человек радость нисхождения". - "Мое обнаженное сердце", XI (Oeuvres completes. P.409).

30. "Быть человеком гнусных". - "Интимный дневник", цикл "Мое обнаженное сердце", VI (Oeuvres completes. P.407).