Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей

ОГЛАВЛЕНИЕ

Книга II. Михаил II

1. Как об этом рассказывалось в предыдущем разделе, люди Михаила убили Льва, а его труп без всякого сожаления и жалости через Скилу вытащили на ипподром[1] и сделали это без тени страха, поскольку дворец кишел заговорщиками и злоумышленниками. Вослед вывели они его супругу и четырех их сыновей: Симватия, после коронации переименованного в Константина[2], Василия, Григория и Феодосия, посадили их на корабль и отправили на остров Прот. Юношей подвергли там оскоплению, причем Феодосию это стоило жизни (его похоронили в одной могиле с отцом).
2. Михаила освободили из-под стражи папия и, не сняв с ног кандалы (не могли найти ключей, которые для безопасности Лев хранил при себе), усадили на царский трон, и все находившиеся во дворце преклонили колена и провозгласили его самодержцем. В середине дня, когда молва о случившемся уже распространилась повсюду и едва удалось разбить молотом кандалы, царь, не омыв рук, не обретя в душе страха Божия и вообще не успев сделать ничего необходимого, отправился в великий храм Божий[3], дабы получить венец от руки патриарха и сподобиться всенародного провозглашения; опорой же и защитой были у него лишь те, кто злоумышлял вместе с ним и участвовал в убийстве. Да и кто стал бы удивляться зломыслию их обоих: Льва ли, у которого не нашлось ни одного помощника из бывших льстецов и хвалителей (как змеи попрятались они по своим норам), Михаила ли с его бесстрашием и кровожадностью, который не как палач (а случилось это по воле всем повелевающего провидения), а будто увенчанный победой атлет, шествовал по улицам, хотя надо бы сидеть тихо и скорбеть, не из-за того что он по справедливости пролил достойную того кровь (в этом тоже нет ничего похвального), а потому, что недостойно сделал это в месте божественном и чистом, где ежедневно льется кровь господня – искупление грехов наших. [23]
3. Но пусть обратится история к его родине и, повествуя о делах его, расскажет и о нем самом. На свет его произвел город нижней Фригии по названию Аморий, в котором издавна проживало множество иудеев[4] и неких афинган[5]. Из-за постоянного общения и тесного с ними соседства возросла там ересь нового вида и нового учения, к которой, наставленный в ней с детства, был причастен и он. Эта ересь позволяла, совершая обряд, приобщаться спасительной Божьей купели, которую они признавали, остальное же блюла по Моисееву закону, кроме обрезания. Каждый, в нее посвященный, получал в свой дом учителем и как бы наставником еврея или еврейку[6], которому поверял не только душевные, но и домашние заботы и отдавал в управление свое хозяйство. Приверженный к ней с детства и преданный душой, не сохранил он в чистоте и этих убеждений, но – вот уж смешение всяческого безверия! – вскоре и ее исказил, при этом и христианское учение извратил, и иудейское замарал. Этого учения он придерживался и, войдя в зрелый возраст, будто виноградная лоза от усов, не мог избавиться от невежества и грубости. Взращенный в них и воспитанный, изучал он и соответствующие науки, которыми, достигнув царской власти, гордился и тщеславился, видимо, более нежели короной. Что же до словесных наук, то он их презирал и ловко отводил от своей души, ибо они опровергали его доводы, могли переубедить и отвратить от еретической веры. Умудрялся он и свою веру почитать и нашу не отвергать, ибо не мог состязаться с таким сонмом блистательных мудрецов, и возрастом и числом превосходящих.
4. И тем не менее чтил он свое. А было это предсказывать, какие из новорожденных поросят вырастут упитанными и размерами не будут обижены, или наоборот, стоять рядом с лягающимся конем, ловко погонять лягающихся ослов, наилучшим образом судить о мулах, какие из них пригодны под грузы, а какие хороши для седоков и не пугливы. А кроме того, с одного взгляда определять коней, какие из них сильны и быстры в беге, а какие выносливы в бою. Определять также плодовитость овец и коров, какие из них от природы обильны молоком, и более того, различать, какой детеныш от какой матки родился, если даже животные с детенышами не издают ни звука. Вот что он знал и чем гордился в первые (а можно сказать и последние) свои годы.
5. Михаил терпел и переживал нищету, а когда возмужал, всеми способами попытался от нее отделаться, и вот явился он как-то к своему стратигу, чтобы себя показать и шепелявым языком привлечь внимание. В это время один афинган (знакомый и доверенный стратига) объявил, что Михаил вместе с еще одним человеком вскоре прославятся и даже сподобятся царской власти. Такие речи разгорячили душу стратига, он уже как бы пожинал будущие плоды и решил из-за собственной медлительности не упускать случая, вернуть который нелегко и непросто. И вот уже и стол накрыт, и стратиг, махнув рукой на всех прочих, зовет на пир этих мужей. В разгар попойки стратиг вывел к ним своих дочерей и объявил их женихами и невестами[7]. Изумленные столь неожиданным оборотом дела, они сначала лишились от удивления дара речи, а потом согласились и решили единодушно, что стратиг скорее Богу подобен, нежели человеку. [24]
6. Не хочу один спорить со многими и не стану отрицать, что искусство прорицаний включает в себя многие вещи: полет птиц, сновидения, лицезрение рассеченных тел всевозможных животных. Однако ни я, ни, как полагаю, никто из благомысленных людей не станет также и утверждать, что это искусство чисто и обходится без помощи демонов, силящихся оторвать человека от Бога, ведь мы слышали, что хорошим его знанием отличаются люди образа жизни не непорочного и чистого, а скорее низменного и жалкого[8]. Но зачем задаюсь я сейчас таким вопросом ? А затем, чтобы не решил кто-нибудь, будто люди, этим занимающиеся, вещают по Божьему вдохновению, и не приписал Богу ответственность за их зломыслие или – что то же самое – за их власть, и не подумал, что благомысленны те, кто этим людям доверяется (ежедневно множество их терпит неудачу и сами становятся причиной собственной гибели). Пусть лучше обвинит он первопричину зла – змею, ту, что, обходя вселенную и найдя подходящие органы, бросает семена вожделения к царской власти не в одного или двух, а во многих, подзадоривает и подстрекает их к покушению, убеждает их возмущать народы и учинять гражданские распри по образу и подобию того слепца, что непрерывно мечет камни: бросив много камней, он, и не видя, рано или поздно попадет в того, кого хочет[9]. Я уклоняюсь сейчас от темы повествования, чтобы никто не возвел к Божеству ни эти события, ни царствования еще более мерзкие, и при этом опираюсь на известное изречение, гласящее: «Поставляли царей сами, без меня»[10].
7. Словно Божий глас выслушал он слова афинганского прорицателя, а потом точно так же, как я уже рассказывал, филомилийского; с тем большей наглостью совершил он убийство Льва, а после того, как исполнил свой замысел, быстрее должного вошел в Божий храм. Он дурно поступил с первым своим благодетелем – тем самым Варданом, но еще хуже со вторым – Львом, сына которого воспринял из Божьей купели. Впрочем, из отобранного добра он выделил долю, которую отдал в пользование детям, матери и супруге Льва, подарил им для услужения и некоторых из юных своих прислужников, хотя и не всех. Матери и супруге распорядился проживать в безопасности и с сохранением всех прав в так называемом Господском монастыре[11], а сыновьям, как рассказывают, – на острове Прот, там, где Константин, переименованный в Василия[12], потерявший дар речи после того, как отсекли ему детородный член, молил Бога разрешить его от немоты и вернуть сладкозвучный голос, молил он и Григория[13], воссиявшего в богословии, образ которого был там водружен. Снизошел святой и на праздник крещения услышал его молитву. И вот слышит он, как говорит ему поутру сей божественный образ такие слова: «Возьми табличку и читай». И уверовав, подошел он и прочел чистым и звонким голосом: «Вновь мой Иисус». С тех пор не покидало его отвращение к этому наследованному от отцов безумию и вражде к иконам и, не переставая, прижимал он к сердцу изображения святых. Но случилось это позже, спустя много времени.
8. Уже когда взял Михаил в свои руки самодержавную власть и распоряжался ею по воле своей, направил ему письмо блаженный Никифор, прося возродить веру и восстановить почитание божественных икон. И ответил [25] ему Михаил: «Не вводить новшества в догматы веры пришел я и не разрушать и уничтожать завещанное и установленное. Пусть каждый поступает по своей воле и желанию и да не познает горя и не вкусит страдания»[14]. Но не соблюл своего решения до конца тот, кто и с самого начала не был истинным христианином. Чем дольше владел он царской властью, тем с большей жестокостью и природной злобой раздувал Михаил пламя войны против христиан и соплеменников и то в презрении к монахам подвергал их всевозможным ужасам и все время выискивал для них новые наказания, то заключал в тюрьмы и отправлял в ссылку прочих преданных вере. Потому-то и изгнал он из города Мефодия, вскоре потом занявшего патриарший престол, а также Евфимия – в то время сардского митрополита, так как оба отказались подчиняться его воле и не отрешились от почитания икон. Божественного Мефодия[15] он заключил в тюрьму на острове апостола Андрея (вблизи Акрита[16]), а блаженного Евфимия[17], которого засекли бичами, предал смерти руками своего сына Феофила. Христову паству он притеснял и истреблял, словно зверь дикий, а вот иудеев освобождал от налогов и податей, и потому любили они его и почитали больше всех на свете. Живописцы воспроизводят прекраснейших из живых существ, а этот за прообраз и образец взял для себя жизнь Копронима[18], которой и старался изо всех сил подражать. Он дошел до вершин нечестия: приказал поститься в субботу и отточил свой язык против Божьих пророков, не верил в грядущее воскресенье и блага, от него проистекающие. Он утверждал, что не существует дьявола, ибо о нем ничего не говорится у Моисея[19], одобрял блуд, постановил во всех случаях клясться одним только Богом, бесстыжим своим языком причислял Иуду к спасшимся, говорил с издевкой, будто праздник спасительной пасхи чтится дурно и не вовремя, эллинскую же науку презирал, а нашей и божественной пренебрегал так, что даже запрещал наставлять в ней юношей[20]. Не хотел он, чтобы кто-нибудь с быстрым взором и искусной речью противостоял его невежеству, посрамил его и своей ученостью взял над ним верх. Ведь Михаил настолько был слаб в складывании письменных знаков и чтении слогов, что скорее можно было прочесть целую книгу, чем он своим медлительным умом разберет буквы собственного имени. Однако хватит об этом: божественные люди достаточно осмеяли его в свое время, и немало есть книг, выставляющих на позор его деяния. А мы продолжим нашу историю и взглянем на результат его безбожных поступков.
9. В это время начавшаяся на востоке гражданская война наполнила вселенную всевозможными бедами[21] и из многих людей оставила в живых только немногих: отцы вооружили свои десницы на сыновей, братья – на детей родного чрева, друзья, наконец, – на самых своих близких. А зачинщиком всего этого был Фома, о котором рассказывают по-разному. Я всего лишь человек и из-за утекшего времени сообщаю о событиях не как очевидец, а понаслышке, и потому надо мне, чтобы во всем сохранить истину, передать рассказы, трактующие о событиях не только так, но и иначе, ведь сомнения и отклонения никак не вредят моему повествованию, которое лишь станет надежней от постоянного сопоставления: случилось что-нибудь так или по-другому. Было бы прекрасно, если бы истина [26] как бы не являлась нам обнаженной и без завесы, а мы, люди, обладали всезнанием. Но поскольку быстротекущее время, словно накинутый на глаза покров, ослабляет наше знание, следует довериться молве и слухам и хоть как-то вывести на свет события прошлого и не дать им погрузиться в реку забвения[22].
10. Согласно одному – первому – рассказу (которому верю и я, имея подтверждение в письменных сочинениях), Фома происходил от незнатных и бедных родителей, к тому же славян[23], кои нередко разветвляются на востоке. Живя в бедности и решив попытать счастья, он покинул родину и явился в нашу столицу. Тут он пристроился в слуги и помощники к одному синклитику[24], но поспешил по своей распущенности оскорбить и опозорить его супружеское ложе. Фома был уличен и, поскольку не мог вынести великого позора и полагающихся в таких случаях ударов, бежал к агарянам и сумел внушить им большое доверие своими многолетними делами (ему уже тогда было 25 лет), а также отречением от Христа н Бога нашего. Поставленный во главе войскового отряда, он ополчился против христиан и обещал могучей дланью подчинить Ромейское царство[25]. А чтобы никто из ромеев не встал ему поперек пути, но все пошли за ним и готовы были за него в огонь и в воду, объявил Фома и провозгласил, что он-де не кто иной, как Константин, сын Ирины, которого уже давно лишили царства и глаз собственное его безумие и свирепый нрав (тогда же он и расстался с жизнью[26]). Поскольку грандиозность замысла и питающие Фому надежды требовали сообщника (иначе – и он это понимал – не одержать было победы ни на море, ни на суше), он взял себе приемного сына, сама внешность которого свидетельствовала о безумии души. Фома дал ему большое войско, переименовал в Констанция[27] и приказал опустошать и разорять ромейскую землю с одной стороны, сам же напал на нее с другой. В то время последние свои годы держал бразды правления государством Лев Армянин, он сколотил не слишком значительное войско и сам привел его к поражению (оно обратилось в бегство при первой стычке), возбудив в Фоме дерзость и чрезмерное самомнение. Таково было начало этого движения и мятежа, согласно первому известному рассказу.
11. Согласно второму, это был тот самый Фома (в имени нет никакого различия), который издавна состоял при Вардане и был отличен воцарившимся Львом[28]. Исполняя должность начальника федератов и находясь в Анатолике, он услышал, что Михаил убил Льва, решил отомстить за убийство и вместе с тем утолить свой гнев (они издавна, с юных лет не ладили с Михаилом). Хотя он боялся исполнения касающегося его прорицания филомилийского монаха, тем не менее двинул на Михаила войско, притом войско не малое и не слабое, а, напротив, мощное, мужественное и сильное, из людей разного возраста, хорошо владеющих оружием. Впрочем, Михаила все ненавидели и потому, что был он, как говорилось, причастен ереси афинган, и потому, что отличался робостью, и потому, что речь у него хромала, а более всего потому, что не менее речи хромала у него душа. Им тяготились и его презирали многие. Фома же, хоть и с увечным бедром и родом варвар, внушал уважение сединой и тем более вызывал любовь, поскольку столь ценимые воинами качества, как доступность и [27] ласковое обхождение, были свойственны ему еще с детства, а силой в роде бы он тоже никому не уступал. Он привлек на свою сторону сборщиков податей, щедрыми дарами постарался подчинить своей воле многих людей и стал из малого большим, из ничтожной доли – великим. Одних (в ком сидела страсть к переменам и обогащению) он привлек убеждением и дружбой, других (кто уже вкусил зла гражданских возмущений) – силой и принуждением. Потому и разразились гражданские битвы и, словно новые нильские водопады, напоили землю не водой, но кровью. И вот занес смертоносную руку раб над господином, воин над начальником, лохаг над полководцем, и, залитая кровью, застонала вся Азия. Целые города со всеми своими жителями, охваченные страхом, сдались Фоме, некоторые, однако, сопротивлялись, храня верность императору, но и они в конце концов покорились, понеся большие потери и убитыми и пленными. И вся Азия перешла к нему, кроме Катакила – стратига Опсикия[29] и Ольвиана – стратига Армениака. Среди такого количества полководцев только они двое сохранили верность Михаилу. В награду за то, что его не предали, царь сократил так называемый капникон – подать в царскую казну – на один милиарисий[30]. Издавна они, как и все, платили два милиарисия, а с тех пор в благодарность за верность один милиарисий был снят.
12. Агаряне узнали обо всем, и было им это в радость и в удовольствие. Пользуясь случаем, они без страха нападали на земли и острова, и нигде не встречали никакого сопротивления. Узнал об этом Фома и задумался, [28] покинули его и не возмутились его люди, если бросит он на произвол судьбы жителей родных и других восточных земель, позволит убивать и пленять их жен и детей, и потому решил своим появлением сдержать натиск агарян, устрашить многочисленным войском и хитрыми уловками склонить к миру. Так все и случилось. Он повернул назад, напал на сарацин в их стране, показал свою силу, вступил с варварами в переговоры, заключил мир, вошел с ними в военный союз, посулив и пообещав то, о чем говорилось прежде: отдать им Ромейскую державу и подчинить ее их власти[31]. В своих чаяниях он не промахнулся, сподобился венца и был провозглашен самодержцем Иаковом – в то время властителем антиохийского престола[32]. Он собрал, а вернее, взял в подкрепление множество воинов: не только агарян, граничащих и соседствующих с нами, но и живущих подальше египтян, индов, персов, ассирийцев, армян, халдов, ивиров, зихов, кавиров и всех следующих учению и наставлению Мани[33]. Окружив и оборонив себя ими, Фома и счел нужным вместе с нравом сменить и имя, а также приобрести приемного сына (об этом уже говорилось).
13. И вот Фома двинул свое войско, истребляя весь Восток и всякого, не пожелавшего к нему присоединиться. Царю донесли об этом, но он решил, что разговоров больше, чем дела, и отправил против Фомы войско небольшое и небоеспособное, столкнувшись с которым тот одних, будто кружку воды жаждущий, изничтожил одним махом, других обратил в бегство и этим весьма укрепил свое положение. Он снарядил диеры[34], дал им в сопровождение грузовые суда с продовольствием и лошадьми, потом овладел фемным флотом[35] и приказал всем морским силам собираться у Лесбоса. Возомнив себя уже непобедимым, Фома принялся опустошать всю Азию[36]. Командуя восьмьюдесятью тысячами послушных единому его слову воинов, он отправился к Авидосу, намереваясь там совершить переправу. На какие бы земли Фома ни нападал, все их – скудные и обильные – обращал он в прах и пыль. И осталась лишь одна, избежавшая разорения цветущая область, на которую он велел напасть с войском своему приемному сыну. А тот, вдохновленный демонским чародейством, воспарив душой из-за прорицания, во всеуслышание разглагольствовал перед своими людьми, объявляя, что в такой-то день вступит в царственный город. Но попал этот несчастный в тяжкую беду. Полагая, что местность противником оставлена, он ехал на коне вне строя и попал в засаду Ольвиана, ему отрубили голову, которую послали царю Михаилу. А тот переправил голову отцу (тот между тем не замедлил движения и не отступил перед трудностями и тяготами пути). Получив голову, Фома улучил время, когда луна из-за схождения становится невидимой, и без промедления сразу в нескольких местах переправился из прибрежного селения Оркосия во Фракию. Еще до этой переправы не спокоен был Михаил и потому, объезжая Фракию, призвал ее жителей выступить против мятежника, не щадить крови, выполнить свой долг и не посрамить ни верности царю, ни собственной доблести и мужества. Но не слишком воинственным показался фракийцам вид Михаила и потому, когда царь вернулся в столицу, а перед ними самолично предстал Фома, все без слова возражения [29] перекинулись на его сторону и вместе с предводителем двинулись на царственный город.
14. Эта весть мгновенно дошла до царя, и он, видя опасность, грозившую царству, сколотил отряд из остатков воинов из Азии, а также собрал кое-какие силы стараниями Катакила и Ольвиана. Не пренебрег он и морским войском, и очень быстро приготовился встретить врагов и с моря и с суши. Положение было столь трудным и грозным, что царь протянул цепь от акрополя до селения на противоположном берегу, чтобы изнутри преградить путь врагу[37]. Жил тогда в изгнании на одном из Кикладских островов некий муж, неоднократно занимавший должность стратига, уже успевший вызвать к себе неприязнь в душе Михаила. Звали его Григорий Птерот, он приходился племянником Льву, а после его убийства был изгнан за то, что явился на поклон к Михаилу не с замкнутыми устами, а с кипящим сердцем и любовью ко Льву, осыпал нового царя бранью и уличил в убийстве. И сказал ему тогда Михаил: «Вижу море твоего отчаяния и глубину горя», – и посоветовал терпеливо сносить несчастие. Однако уже па третий день он сослал Григория на один из Кикладских островов. Вот его-то и привлек себе Фома и назначил стратигом примерно десятитысячного сухопутного войска. Снарядил он и морской флот, дал ему другого стратига и словно некий головной отряд отправил его вперед, решив штурмовать город как с суши, так и с моря. Так все и было сделано, морские и сухопутные силы одновременно подошли к Влахернской бухте[38] (нисколько не помешала им протянутая железная цепь!). Их присутствию, однако, не придали почти никакого значения, и потому не совершили они ничего достойного упоминания. Впрочем, Фома с помощью каких-то механиков изготовил бараны, черепахи и гелеполы[39], коими думал сокрушить стены, кроме того, усыновил и привлек к восстанию некоего Анастасия, черного телом, черного душой (он только что оставил монашество и предался мирской и суетной жизни), и во главе многочисленного войска приблизился к царственному городу. Он полагал, что стоит ему появиться перед стенами, как горожане из одной ненависти к Михаилу сразу распахнут перед ним ворота. Но поскольку его надежды не оправдались и, более того, защитники осыпали его градом поношений и оскорблений, Фома разбил палатку полководца и лагерь у дома Павлина в том месте, где наподобие некого дворца сооружен храм святым Бессеребренникам[40]. Своим войском он прочесал всю местность до Евксинского Понта, Иерона и еще дальше, желая убедиться, не затаился ли за его спиной какой-нибудь враг[41].
14[42]. Похоже такое было у него на уме, но вот, когда, дав себе на подготовку несколько дней, Фома высмотрел с некоего наблюдательного пункта, что укрепил Михаил на кровле храма Богоматери[43] боевое знамя, что оттуда испрашивает он и вымаливает силу против врага, что сын его Феофил обходит вместе со священным сословием по окружности весь город, неся животворное древо креста и платье всесвятейшей матери Христа и Бога нашего[44], потерял всякую надежду, преобразился, словно хамелеон, и стал думать, как бы не пришлось ему сражаться с силами не только зримыми, но и незримыми. Он не знал, что делать, но, продолжая [30] надеяться на свое огромное войско, решил положить конец сомнениям боевой схваткой. На рассвете следующего дня он подал сигнал к сражению, вывел своих мужей, сыну поручил вести бой по окружности сухопутных стен, а сам с множеством воинов и орудий, коими хотел испытать крепость городских стен, принялся штурмовать влахернские башни. Он приставил лестницы нужной высоты, придвинул с одной стороны черепахи, с другой – бараны, отовсюду осыпал стены стрелами и камнями и решил, нападая со всех сторон, всеми способами вселить ужас в горожан и взять город. Не оставил он в покое и морские стены, но, окружив их со всех сторон флотом, приказал пускать в дело без разбору (а это то же самое, что я без смысла!) стрелы, огонь и четырехногие гелеполы. Потому-то и пропала впустую вся мощь стольких собравшихся там мужей. Что же до флота, то внезапно поднялся встречный ветер, погнал его и рассеял в разные стороны – буря была ужаснейшая! А на суше защитники мужественно сражались и густым дождем стрел, пускаемых с башен, мешали врагу пользоваться лестницами, а его машины или вовсе не достигали стен (а это вовсе меняло дело и говорило об отсутствии у врага военного опыта), если же и доходили, то оказывались весьма слабы, для настоящего боя негодны и не могли ни стен сокрушить, ни даже воинов согнать с башни. Когда же выяснилось, что события развиваются не так, как возвестила я разнесла прежде молва, но все оказалось менее страшным и словно направлялось и исполнялось умом весьма недалеким, осажденный город сразу воспрял духом, пустил в дело далеко разящие стрелы, чем и заставил врага отойти подальше от стен, бросить множество машин и задуматься над собственным спасением. Так как осада развивалась вопреки планам Фомы и сопротивление оказалось упорнее, чем он ожидал, а, с другой стороны, и время года уже давало о себе знать жестокой непогодой (наступила зима[45], а Фракия среди других областей – холодная), Фома отвел войска и расположился на зиму.
15. Когда первая улыбка весны побудила его воинство покинуть свои укрытия и логовища, решил Фома снова напасть на Константинополь с моря и с суши. Но уже застал он Михаила не в прежнем виде: царь успел собрать войско на суше и флот на море. С тем же снаряжением явился Фома на прежнее место – Влахернскую бухту. На рассвете он подал сигнал к бою и собрался сокрушить влахернскую стену, однако Михаил с высоты стены вступил в разговор с некоторыми из его воинов, предложил им свободу от наказаний, пообещал много благ, если только перейдут на его сторону и не пожелают марать себя кровью единоплеменников и братьев. Однако, произнося такие речи, он будто воду лил в дырявую бочку (это по пословице) и только прибавил дерзости врагу (это к нему-то обращаются с увещеваниями!) или, иными словами, и врага избавил от страха, и в себя вселил бодрость и силу. Затем неожиданно защитники высыпали из многих ворот, там, где их совсем и не ждали, вступили в бой, учинили великую резню и одержали блестящую победу. А на море одержана была победа еще большая, чем на суше. Когда царские триеры[46] вышли в море и только еще собирались вступить в схватку, а мятежный флот лишь завязывал битву и метал камни, не знаю, что вдруг случилось [31] и какие страхи и волнения обуяли вдруг врага, только повернул он назад и поспешил к берегу. Одни из моряков переметнулись и перебежали к самодержцу, другие направились к своему сухопутному войску, во всяком случае оставаться и сражаться на море отказались решительно все. Вот так без труда был рассеян и обращен в ничто флот, который так и не совершил ничего, что было соразмерно огромному числу его кораблей в плывших на нем воинов.
16. Видел упомянутый уже Григорий[47], сколь жалок мятежник и во что превратится со временем из-за своего пристрастия к попойкам и отсутствия разума, который больше, чем что другое, может принести победу, и потому взял часть своего отряда (предварительно снесся он с царем с помощью посланного царем студийского монаха), решил отделиться от остального войска и стал действовать в тылу у мятежника. Он угрожал и не давал покоя Фоме и этим зарабатывал прощение грехов себе, а также снисхождение к супруге и детям, которых держали в тюрьме после его перехода к мятежнику. Но не дошла весть об этом до императора, настолько отрезан он был от всех остальных, будь то кто-нибудь из близких или дальних, кто взял бы его сторону. Ну а Фома, который боялся, как бы вдруг не усилился Григорий, и в то же время хотел вселить страх в своих воинов, преследуя прежнюю цель, осаду с города не снял, но решил предупредить нападение с тыла, взял небольшое число воинов, способных, как он думал, сразиться с Григорием, победил его, настиг бегущего и убил. Он быстро возвращается к осаждающему город войску и рассылает повсюду письма с известием о победе (которой не было!), а также приказывает [32] быстро доставить ему флот от берегов Эллады, дабы вновь уже с большими силами напасть на наш берег. И вот триста пятьдесят кораблей, включая диеры и грузовые суда, отплыли с попутным ветром и причалили в гавани Вириды во Фракии. А в это время незаметно приблизился и напал на них царский огненосный флот[48], многие корабли были захвачены вместе с командой, иные сожжены могучей рукой, а те немногие, кто остался невредимым, мечтали только о том, как бы добраться до Влахернской бухты и соединиться с сухопутным войском. Так все и вышло. Вот таким образом развивались события на море. Ну а на суше перестрелки чередовались со стычками, и то Михаил, то его сын Феофил вместе с Ольвианом и Катакилом выходили на врага, нанося и получая смертоносные удары. Но нельзя было решить дела доблестью и силой в регулярном строю и честном бою, ведь был Михаил много слабее и не в состоянии противостоять конному и хорошо снаряженному войску противника.
17. В разгар этих событий[49] болгарский царь Мортагон[50] (уже успела распространиться по вселенной молва, возвещающая, что сидит в осаде ромейский царь) тайно отправил к царю послов, по собственной воле обещал прислать ему союзное войско и предложил большую помощь. Однако Михаил то ли по правде постыдился и пожалел соплеменников, то ли поскупился на деньги (а по сравнению с другими царями он щедростью не отличался) и решение его похвалил, но от содействия отказался и ответил, что не примет его помощи, чего бы не сделал мятежник. Несмотря на это, Мортагон, который любил войны и радовался добыче, которую они приносят, стремясь укрепить и упрочить тридцатилетний мир, заключенный предшествующим императором Львом[51], снарядился против войска узурпатора, нагло вторгся в ромейские пределы и встал лагерем в местечке под названием Кидукт[52]. Слухи об этом разнеслись и не могли не дойти до мятежника. Сначала он, как и должно, взволновался, обеспокоился, но потом пришел в себя и снарядил войско против болгарина. Фома, однако, понимал, что, разделив свое войско на две части, окажется слаб и легко уязвим (не малого войска, а большого и сильного требовала осада царственного города, ведь Михаилу удалось собрать значительную армию, крепко встать на ноги и не раз наносить поражение врагу, с другой стороны, и болгарской силе следовало противопоставить не маленькое воинство и не тощий строй, а полки многочисленные и сильные) – и вот, дабы, располовинив силы, не уподобиться растекшемуся потоку, не предстать перед врагом слабее прежнего и не подставить себя под удар, он полностью снимает осаду с города и, полагая, что достанет сил бороться с болгарином, выстраивает свое войско в упомянутом месте.
18. Схватились между собой противники, и узурпатор был наголову разбит. Не он гибель посеял, а сам ее претерпел от врага. И не могли его воины найти себе иного спасения, кроме как в бегстве, а рассеявшись по труднопроходимой местности, задумались о том, как вновь соединиться вместе. Болгарский же предводитель тотчас собрал всех захваченных пленных, взял богатую добычу и отправился на родину, гордясь и радуясь одержанной победе. Ну а команды кораблей (те, что осаждали город), узнав о случившемся, явились к царю и перешли на его сторону. [33] Тем временем обуянный своими союзниками-демонами мятежник дошел до такой дерзости, что, хотя теснили и били его со всех сторон и войско его таяло, а сам он ни одной настоящей победы не одержал ни в открытом бою, ни когда изо дня в день шли движимые множеством рук на приступ городских стен его машины, тем не менее вновь собрал свое войско за несколько стадий от города на равнине Диавасис, удобной для лагеря благодаря обильной растительности и проточной воде. Оттуда он совершал набеги, предавал огню и мечу все пригородное благолепие, однако перед защитниками города уже, как прежде, не появлялся. Понял это Михаил, сколотил изрядное войско и вместе с Ольвианом и Катакилом – людьми неутомимыми и верными – выступил против мятежника. Противника царь встретил не робкого и пугливого, а к бою готового и, решив разом покончить все дело, сошелся с ним врукопашную. Мятежник собрался было перехитрить царя, но сам пал жертвой собственной хитрости и вовсе не достиг цели. Он приказал воинам обратить тыл, как только разразится битва, но не учел при этом настроения своих людей, по его милости давно оторванных от жен и детей, замаравших руки братской кровью. Не ждали они столь долгой и столь растянувшейся походной жизни и сначала были готовы ко всему, но время текло (шел третий год[53]), и из того, что видели ежедневно вокруг себя, поняли они, за какое безнадежное дело взялись, что служат прихотям и безумию одного человека, и потому, восприняв приказ как нежданную удачу, выполнили его не по замыслу Фомы, а так, как им самим показалось нужным. Он приказал им отступать ровно столько, сколько надо было, чтобы нарушился царский строй, а потом повернуть назад и нанести смертельный удар. А они, видя, что царское войско преследует их не вразброд, как предполагалось, а в порядке и по всем правилам военной науки, сами пустились в беспорядочное бегство, рассеялись и бросились наутек. И стали они понемногу, то одни, то другие, переходить к царю и клясться ему в верности. Сам же Фома с несколькими спутниками спасся бегством в Адрианополь[54] и там остался. А его неродной приемный сын Анастасий во время отступления захватил городок Визу, и я полагаю, произошло это не случайно, но по воле провидения, каждый из них, отвлекая царя для осады, давал другому время и возможность совершать набеги за продовольствием.
19. Царь следовал за ними по пятам и решил сначала осадить Фому, чтобы воздать ему за все преступления. Он начал осаду, однако стремился взять город не с помощью осадных и иных орудий (Михаил избегал воевать с согражданами и в то же время не хотел обучать обитателей Скифии[55] обращению с машинами), а голодом и нуждой, поскольку город, видимо, не имел запасов и испытывал недостаток в продовольствии. Так он решил и приступил к делу. Ну а осажденный сперва изгнал из города всякую ненужную живую тварь, а потом и людей, по возрасту бесполезных для дела, при этом распоряжался отнюдь не призывными речами, а властным и суровым норовом. Это вновь возбудило к нему ненависть. Когда голод достиг предела, надежды на спасение уже никакой не осталось, а желудок требовал непременной своей дани, одни тайно бежали [34] через какие-либо ворота, другие спускались со стен на ремнях, одни отдавали себя в руки царя, другие бежали к сыну, в крепость Виза. Когда же съели не только продукты, но и всякую дрянь и заваль и дело дошло до гнилых кож и шкур, некоторые из горожан вступили в переговоры с царем, выпросили и получили у него прощение, а потом схватили мятежника и на руках доставили и выдали его врагу. А тот прежде всего совершил то, что издавна принято и вошло у царей в обычай – попрал его ногами, изувечил, отрубил руки и ноги, посадил на осла и выставил на всеобщее обозрение. Фома же при этом восклицал трагическим голосом лишь одно: «Смилуйся надо мной, истинный царь»[56]. А когда спросил царь, нет ли у Фомы сторонников среди его друзей, тот готов был оговорить многих, но некий муж, Иоанн Эксавулий сказал, что негоже, да и глупо, царь, верить доносам врагов на друзей, и этими словами отвел Иоанн кары от несчастных граждан и своих друзей. Так окончил жизнь мятежник, испустив дух, словно издыхающий зверь, в долгих муках. Это случилось в середине октября[57]. Сначала Фома казался человеком решительным, смелым и целеустремленным, но в дальнейшем не оправдал ни собственных обещаний, ни ожиданий других. А было это результатом собственного его преображения и ухудшения или случилось из-за измены его воинов – достаточных сведений нет. Пока не выходила за свои пределы война, которую он сам учинил в высокомерии и наглости, и пока сомнительно было, на чьей стороне сила, дела его не уступали словам, и все шло как задумано, а вот когда он покорил почти всю Азию, не встречая никакого сопротивления, с гордыми намерениями переправился в Европу, то – человек без образования и воспитания, взращенный в подлом невежестве, – он распалился, расчванился и лишился рассудка, ибо из-за ежедневного разнузданного пьянства пустился в любовные истории и заключал совсем нецеломудренные браки. Однако предоставим другим людям, если не пожелают они нам следовать, по-другому судить об исходе этих событий. Впрочем, достаточно об этом. Обосновавшиеся же в Визе, видя нависшую опасность, быстро изменили свое настроение и, как только узнали про постигшую Фому беду, в подобных обстоятельствах свершили подобное и привели Анастасия, связанного по рукам и ногам. Испытав те же муки, что и отец, он тоже расстался с жизнью.
20. Несмотря на случившееся, фракийские города Паний и Ираклия продолжали мятеж. Они питали столь великую ненависть к Михаилу кроме всего прочего потому, что не желал тот отрешиться от ненависти к Божьим иконам. Михаил двинулся на них войной, и поскольку стены Пания рухнули от землетрясения, вход в город не составил для него труда. Ираклия еще сопротивлялась, но была захвачена с моря, причем тоже без пролития крови, город отказался от мятежа и принес царю клятву верности. Таково было начало восстания Фомы, и такой конец его ожидал. Победоносный царь вернулся из материковых городов и ничего другого не придумал для бунтовщиков, как провести их в процессии со связанными за спиной руками во время устроенных по такому случаю ристаний, а самых из них виноватых отправил в ссылку. Михаил немедленно послал хрисовул Херею, а также Газорину, хранившим верность Фоме (Херей [35] владел Кавалой, Газорин – Санианой, они совершали оттуда много набегов, жили разбойно и самовластно), обещал им высокие титулы магистров, прощение вины и к тому же сообщал о смерти Фомы. Но не удалось посланцу царя убедить этих спесивцев с неукротимой душой. Зато привлек он к себе других – людей подчиненных, привел их к покорности царю и убедил, когда те выйдут на обычный свой разбой, закрыть городские ворота и не вступать с ними ни в какие переговоры. Так все и было. А они, оказавшись перед запертыми воротами, мучимые страхом, двинулись в Сирию, однако были схвачены, живьем подвешены на деревьях и расстались с жизнью. Нельзя обойти молчанием и того, как предали Газорина и как преградили ему путь в город. Посланец царя завоевал расположение одного селянина, обладавшего хорошим голосом, любителя распевать грубые деревенские песни, и сочинил для него песенку со словами, рассчитанными на эконома Газорина. Вот она: «Послушай, господин эконом, что говорит Газорин, коли отдашь мне Саниану, сделаю тебя митрополитом и отдам Неокесарию»[58]. Он часто ее распевал и довел до слуха эконома. Тот понял ее смысл и на что она намекает и, когда вышел Газорин из города, запер ворота и оставил его за стенами. Вот все об этих заоблачных крепостях и как были они возвращены Михаилу.
20[59]. Но не унялся на этом вихрь бед. От гнева господня (хотя и не дошло тогда это до людей) оба материка – Азия и Европа, словно голова и хвост, получали уроки убийствами, пожарами, землетрясениями, разбоями, гражданскими неурядицами, нежданными городов изменами, знамениями с неба, знамениями с воздуха, а в конце концов, словно на среднюю струну, дабы полнозвучен был удар[60], надвинулись ужасы и на несчастные острова. Но не пошли впрок уроки тем, кто отказывался поклоняться божественным изображениям в человеческом облике.
21. Когда только началось восстание Фомы и слух о нем разнесся повсюду, агаряне, обитавшие поблизости от океана по западному заливу Ивирии (быстротекущее время переименовало их в испанцев), умножившись числом и видя, сколь скуден и небогат западный край их страны, как земле ее недостает плодородия и изобилия, как небогат также восток и север Ивирии (не вся она плодоносна, не ко всякому виду земледелия пригодна, однако ее западный край, как утверждают, еще засушливей и скудней остальных) не может она прокормить их – мужей рослых, возрастающих от изобилия, а не от скудости, – и вот поэтому пришли они к своему амермумну[61] Апохапсу и попросили отселить их и переместить в новое место, ибо де стеснены они своей многочисленностью и тяготятся недостатком припасов. Апохапс снарядил большие суда, посадил на них изрядное войско из арабов и, питая тайное намерение, направился грабить подвластные нам острова, расположенные к востоку. Он выполнял желание своих людей и кормил их чужими припасами и одновременно хотел посмотреть, не найдется ли какого-нибудь плодородного и изобильного острова для переселения. Не раз подплывал он к островам, но нигде не встретил ни противника, ни большого судна, ни малого (не могло быть там кораблей, все ушли вместе с Фомой против Константинополя). Везде, где бы ни причаливал, захватывал он большую добычу [36] и в конце концов приплыл к критянам, как и должно, взял у них много добра и пленных, а когда увидел там повсюду плодородные земли и сколь они благостны и изобильны, сказал: «Вот та самая земля, что сочится медом и молоком»[62]. Запасшись всевозможным добром, он вернулся на родину и всеми силами принялся за сооружение флота. С окончанием зимы и первой улыбкой весны он посадил воинственных мужей на сорок кораблей, дождался попутного ветра и, не обращая никакого внимания на другие острова, прямым путем отправился к Криту. Арабы приблизились к острову, подошли к берегу и причалили у мыса Харак. Они не наткнулись на противодействие ни при подходе, ни при высадке, отправились за добычей и на разбой и с легкостью осуществили свой замысел, потом Апохапс послал подходящих людей в набеги и на захват пленных, а сам с остальными, когда усилился ветер (а его люди уже были в десяти-пятнадцати стадиях от берега), поджег корабли и спалил их все до одного. Все были поражены и испуганы столь неожиданным поступком, и войско, которое немедленно возвратилось, потребовало объяснить причину и возмущенно роптало. Когда же услышали, что давно замышляли...[63] «Это вы стремились к отселению и искали получше землю. А мне кажется, что лучше этой нет. Я и отправился в такой путь, чтобы и вас ублажить и себя от вашей назойливости избавить». Тут они вспомнили жен, пригорюнились о детях, но он им ответил: «Женами вам станут пленницы, а дети не заставят себя ждать». Такими речами он принудил их замолчать, и они, одобрив его слова, прежде всего вырыли глубокий ров, разбили лагерь (поэтому и место это до сих пор именуется Хандак), в котором ночевали, расставив необходимую стражу, и хранили свои припасы[64].
22. Прошло совсем немного времени, и весть о случившемся дошла до царя. Распоряжаться критскими делами он назначил протоспафария Фотина – прадеда Зои, блаженной участи боговенчанной августы[65]. А тот, прибыв на остров, кое-что увидел собственными глазами, кое о чем услыхал и обо всех событиях точно доложил Михаилу, при этом попросил отправить ему войско, чтобы изгнать врага с острова. В ответ послал царь на помощь стратигу Фотину комита царских конюшен и протоспафария Дамиана с большим войском и снаряжением. Объединенными силами они вступили в бой с агарянами, но ничего хорошего из этого не вышло. В самом начале сражения пал, израненный, и был заколот упомянутый Дамиан, чем и побудил войско не к победе и стойкости, а к бегству и поражению. В результате Фотин едва спасся на монере[66] на Дию и сам стал для царя вестником происшедшего[67]. Однако поскольку он всегда находился в чести у царя, то вместо Крита получил в управление стратигиду[68] Сицилию.
23. Когда еще испанцы пребывали в волнениях и заботах, спустился к ним с гор некий монах, сказавший, что есть для них место куда удобнее для сооружения крепости и будет у них и там достаток и власть. И показал он им Хандак, где и теперь стоит их город. А тогда стал его правителем Апохапс. И вот из него, словно с некоего акрополя, принялись они совершать набеги на весь этот остров, а помимо того, и на соседние, так что даже кое-где обосновались и обращали в рабов коренных жителей. [37] Легковооруженные воины захватили двадцать девять критских городов, и лишь один-единственный остался не взятым, невредимым, хранил верность Слову, блюл в неприкосновенности свои обычаи и сохранял христианство. Тогда, словно беспорочная жертва, отдан был на заклание и Кирилл, епископ Гортины, отказавшийся им в угоду отречься от Христа, и кровь его, неизменно там оставаясь, вопиет к Богу, как кровь Авеля и Захарии[69]. Миро оттуда верующий может собрать губкой, а вот цвет крови изменить нельзя. Сооружены там гробницы и могилы и многих других, принявших тогда мученичество за Христа, а также десяти знаменитых мучеников. Таким вот образом и в такое время были критяне похищены из числа христиан.
24. С великим трудом избавился Михаил от окружавших и тревоживших его врагов, и надо бы ему обратиться к Богу, у него испросить благоволения, умилостивить его своими делами, а он действовал и правил вопреки гражданским установлениям, будто своими руками, а не Богом был спасен. Когда умерла его жена, Михаил хотел всех убедить, будто хранит о ней незабвенную память, и в то же время тайно, секретными напоминаниями побуждал синклит заставить его вновь жениться, причем велел действовать не только увещеваниями, но и принуждением и даже возмутиться, если этого не случится. «Негоже, – должны были они сказать, – жить царю без жены и оставлять наших жен без госпожи и царицы». И вот в конце концов уступил царь этим фальшивым речам (это недолго могло оставаться в тайне). Прежде всего он потребовал, чтобы все дали ему собственноручную роспись относительно того, чего не было тогда и не могло быть в будущем, а именно, что и после его смерти будут они защищать и оборонять его будущую супругу и детей и считать их, как должно, госпожой и царями. Таким образом, рассчитывал он царствовать не только в свой век, но и после, хотя все, должно полагать, зависит от длани не людской, а божественной, коей и цари царствуют и тираны властвуют над землей. И вот властитель всей земли подчинился приказу синклита и, отвергши целомудренную жизнь, будто вопреки воле сочетался браком, взяв в жены не какую-нибудь другую, а женщину, давно отвергнувшую мир с его радостями, обрученную с Христом, с детства в подвижничестве проводившую свои дни в обители на острове Принкипо[70], Богу преданную. Имя ей Евфросинья, и была она дочерью того самого Константина, который по справедливому суду матери был обречен на ослепление[71]. Такое он совершил и делами своими не только не умилостивил, но еще и прогневил Бога.
25. И вновь отправил он войско против занявших и оскверняющих Крит агарян. Полководцем же был Кратер, тот, что правил в то время стратигидой Кивириотов. Взяв из своей и всех других областей семьдесят диер, он с шумом и великой самонадеянностью двинулся на врагов. Однако и те решили от боя не уклоняться, а, напротив, в сражении явить силу войска и свое мужество (из всех агарян они самые достойные). И вот, когда солнце только коснулось земли своими лучами, те и другие храбро выступили и сшиблись в схватке; до середины дня не дрогнула ни одна сторона, но в мужественном бою являли они свою опытность и силу. [38] И лишь когда на закате утомленные критяне устремились в бегство, ромеи пустились преследовать их по пятам, при этом многих из них убили, а многих бросивших оружие захватили в плен. При старании они, может быть, могли бы тут же и город взять, если бы опустившаяся ночь не смешала все кругом и не уготовила им, жаждущим передышки, вместо спасения смерть. Они вроде как бы уже победили, надеялись легко захватить назавтра немногих оставшихся и потому предались пьянству и неге, словно находились не в чужом краю, а у себя дома, и не позаботились ни о страже, ни о других мерах безопасности, предписанных воинскими правилами, а на уме у них были лишь сон и все с легкостью разрушающая и ниспровергающая беспечность. Вот почему в середине ночи бодрствовавшие в своем отчаянном положении критяне, узнав от своих стражей, что ромеев одолели сон и вино, сразу совершили вылазку и всех перерезали, так что, как говорится, не удалось оттуда вернуться и спастись даже вестнику[72]. Один лишь стратиг попытался спастись, взойдя на торговый корабль. Агарянский предводитель повсюду его разыскивал, нигде не мог обнаружить, а когда услышал, что тот бежал, велел отправить на поиск суда, с предводителями. Его поймали на Косе, распяли на кресте и умертвили. Вот что случилось в том сражении, принесшем ромеям великое несчастье[73]. Беда заключалась не только в поражениях: с тех пор там утвердилась многоглавая гидра, которая, если отрубали ей голову в одном месте, отращивала ее в другом.
26. Затем некий муж по имени Оорифа, человек, не обделенный ни умом, ни находчивостью, ни военным опытом, собрал по царскому приказу войско, названное сороковником (его воинам раздавали по сорок золотых[74]), и с небольшими своими силами стал совершать набеги и на остальные острова, опустошал их и разорял, при этом в одних случаях действовал из засады, в других – в открытом бою[75]. Что же касается этого острова, то он как бы оставил его нам. Его судьба станет Божьей заботой, однако немало будет он заботить и нас, дни и ночи источавших свою душу в мыслях о нем[76].
27. В это время некий Евфимий, турмарх Сицилии, воспылал любовью к одной деве из монастыря, уже давно принявшей монашескую схиму, и, ни перед чем не останавливаясь ради утоления страсти, как бы взял ее в жены[77]. Ему не надо было далеко ходить за ободряющим примером (как уже говорилось, сам Михаил осмелился на нечто подобное[78]), поэтому он похитил деву из монастыря и насильно привел к себе. Ее братья, однако, явились к Михаилу и рассказали о случившемся, а тот велел стратигу[79], если обвинение подтвердится, отрубить преступному Евфимию нос по всей строгости закона. Евфимий, узнав и о требованиях закона, и о царской угрозе, нашел себе сообщников среди подчиненных и товарищей-турмархов, прогнал явившегося к нему пожатому случаю стратига и бежал к амерамнуну Африки, которому обещал подчинить всю Сицилию и платить большую дань, если только провозгласит он его царем и предоставит помощь. И вот амерамнун провозглашает его ромейским царем, дает большое войско, а взамен получает от него во владение Сицилию, но не только ее, а и другие земли, тоже обреченные на эту погибель. [39] Об этом подробно и ясно сообщается в сочинении Феогноста, того самого, что писал и об орфографии[80]. Книга эта попала к нам в руки, и каждый желающий может там подробно обо всем прочесть. Впрочем, вскоре Евфимий получил возмездие за свое восстание и беззаконие – ему отрубили голову. Дело было так. Облеченный в царские одежды, он отправился к Сиракузам и, оставив свою охрану и свиту на расстоянии выстрела из лука, приблизился к городу и обратился к его жителям как настоящий царь и властитель. Когда он подходил, его узнали два брата, которые, сразу поняв друг друга, мирно приблизились к нему и воздали подобающие царю почести. Евфимий с радостью принял от них провозглашение, выслушал других и подозвал их поближе, чтобы поцеловать в знак милости. Он нагнул голову, прижал уста к устам одного из них, но был схвачен за волосы вторым братом, а первый отрубил ему голову. Такой конец ожидал Евфимия[81].
28. Агаряне же с тех пор овладели не только Сицилией, но также Калаврией и Лонгивардией, они совершали набеги, разоряли земли и расселялись повсюду вплоть до воцарения блаженной участи царя Василия[82]. Но об этом поведает описывающая его история. Михаил же, процарствовав девять лет и восемь месяцев, расстался с жизнью, постигнутый болезнью дисурией, причина которой – в почках. Он не отрекся от своей вражды к Богу, из-за этого не пожелал поклоняться тому, кто ради нас облекся плотью и принял свой образ и, того более, изничтожал поклонявшихся – я имею в виду Мефодия и Евфимия, о которых уже шла речь. Он еще ужесточил бесконечную войну с агарянами, а Бог к тому же из-за его испорченности наслал на него битвы с Фомой, критянами и упомянутыми африканцами. Еще и Далмация отложилась тогда от Ромейского царства, и стали все они самостоятельными и независимыми[83] до самого царствования славного Василия, когда снова они подчинились ромеям. И исполнилось тогда прорицание о нем, гласящее:

Начало бедствий не земле явит
Дракон, из Вавилона воцарившийся;
Необычайно жаден, полунем он сам[84].

Тело его погребено в храме святых Апостолов[85] в усыпальнице Юстиниана в гробу зеленого фессалийского камня.

КОММЕНТАРИИ

1
Ипподром находился рядом с Большим дворцом и имел с ним непосредственное сообщение. Ипподром в Константинополе не только служил для конных ристаний и других зрелищ, но был также местом многих общественных и политических событий: восстаний, судилищ, казней и т. п.
2
Согласно анонимному автору (Scr. inc. 346), носивший армянское имя Симватий (Смбат) был переименован в Константина не случайно: Лев «строит» свой образ по примеру первого иконоборческого императора Льва III, сын которого Константин V также был ревностным приверженцем иконоборчества.
3
Т. е. в знаменитый храм св. Софии (Айя-София), где обычно происходила коронация нового императора патриархом.
4
Еврейское население в ряде малоазииских городов было довольно многочисленно. Евреи в представлении византийцев приравнивались к варварам и еретикам, т. е. к тем, кто не ведает истинной веры. О евреях в Византии см.: Sharf А. Byzantine Jewry from Justinian to the Fourth Crusade. London, 1971.
5
Данные источников о содержании еретического вероучения афинган расходятся. Нет по этому поводу единого мнения и у современных ученых. Время расцвета этой ереси – конец VIII – начало IX в., распространена она была более всего во Фригии и Ликаонии, а также на Балканах. Ее адепты встречались и в столице. См.: Rochow J. Die Haresie der Athinganer im 8. und 9. Jahrhundert und die Frage ihres Fortlebens // Studien zum 8. und 9. Jahrhundert in Byzanz. Berlin, 1983.
6
О «еврейских корнях» Михаила сообщают и другие авторы. Скилица утверждает, что учителем Михаила был еврей (Scyl. 25.7 сл.). По Михаилу Сирийцу, Михаил был внуком крещеного еврея (Mich. Syr. 72). Эти утверждения понятны. Они отражают стремление средневековых авторов связать учение иконоборцев с иудаизмом. Такая точка зрения одно время была распространена и в новой науке (см.: Strohmeier G. Вуzantinischer und juedisch-islamischer Ikonoklasmus // Der byzantinische Bilderstreit. Leipzig, 1980. S. 183 ff.).
7
Имя первой жены Михаила II – Фекла – сообщается Константином Багрянородным (De cerem. 645.19) и Михаилом Сирийцем (Mich. Syr. 72).
8
Все перечисленные способы предсказаний были хорошо известны в античности и оттуда заимствованы византийцами. Как можно было уже убедиться из настоящего сочинения, всевозможные прорицания и гадания играли огромную роль в жизни византийцев. Хотя в принципе церковь их и отказывалась признавать, суеверия были свойственны всем без исключения слоям византийского общества. Как правило, подобные прорицания приписывались не божественной силе, а демонам, которые были для средневековых людей такой же реальностью, как ангелы или люди. Различного вида демонами была населена вся окружающая природа (см.: Mango С. Byzantium. The Empire of New Rome. London, 1980. P. 151 ff.). О демонах неоднократно рассказывает в дальнейшем и наш автор.
9
Вероятно, намек на известный миф о циклопе Полифеме, ослепленном Одиссеем.
10
Осия 8.4.
11
Ни о местоположении, ни об истории этого монастыря ничего не известно (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 93).
12
Наш автор допускает оговорку: Константин и Василий – разные лица (см. с. 22). Имя Константин получил Симватий.
13
Имеется в виду один из отцов церкви Григорий Назианзин.
14
«Либерализм» Михаила в религиозной политике – видимо, не выдумка Продолжателя Феофана. О том же свидетельствуют и другие источники. По словам одного из житийных авторов, Михаил даже заявил: «Делайте, что кому нравится». Автор «Жития Никифора» Игнатий пишет, что в ответ на письмо бывшего патриарха с призывом вернуться к иконопочитанию царь сообщил, что не хочет ничего менять из уже установленного и что он запрещает вести какие-нибудь дебаты по вопросу об отношении к иконам (PG 100, col. 148 А). См. об этом также: Martin. A History... Р. 201.
15
Мефодий – будущий константинопольский патриарх Мефодий I (843—847). Диракузец по происхождению, он был монахом в одном из константинопольских монастырей. После возрождения иконоборчества отправился в Рим, где вращался при папском дворе. Вернулся в Константинополь в 821 г. с папским посланием к Михаилу II, содержащим призыв вернуться к иконопочитанию. После этого подвергся наказанию и был отправлен в ссылку, в которой пробыл 8 лет. В «Житии Мефодия» (PG 100, col. 1248 С) рассказывается, что в изгнании на острове св. Андрея Мефодий был заключен в гробницу вместе с преступником, обвиненным в узурпации власти.
16
Акрит – мыс на азиатском берегу Пропонтиды (см.: Janin R. Constantinople... Р. 445).
17
Сардский митрополит Евфимий был одним из самых рьяных защитников иконопочитания и выступал еще против иконоборческой политики Льва V. Сосланный на остров св. Андрея, был бит и заключен в тюрьму. Умер, скорее всего, в 831 г. Сохранилось неопубликованное житие Евфимия, написанное патриархом Мефодием (см.: Goullard J. Une oeuvre inedite du Patriarche Methode: Ie vie d’Euthyme de Sardes // BZ. 1960. Bd. 53, N 1. S. 36 ff.).
18
Т. е. императора Константина V, яростного иконоборца, заслужившего позорную кличку Копроним.
19
Т. е. в пятикнижии Моисея. Дьявол действительно не упоминается в древнейшлих частях Ветхого завета. Впрочем, позднейшая традиция ассоциировала с дьяволом змея, искусившего Еву.
20
Знаменательно, что писатель «Македонского Ренессанса» упрекает Михаила в незнании эллинской, т. е. языческой, науки ничуть не меньше, чем в неведении христианской.
21
Наш автор начинает рассказ об одном из центральных событий византийской истории IX в. – восстании Фомы Славянина. Мятеж Фомы вышел далеко за рамки обычных для Византии попыток узурпации царской власти. Почти все источники об этом восстании позднего происхождения, только одно свидетельство современно событиям (это письмо императора Михаила II от 10 апреля 824 г. Людовику Благочестивому) (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N. 408). Восстание Фомы Славянина породило значительную по объему научную литературу. Лучший обзор источников см.: Lemerle P. Thomas le Slave. P. 255 suiv. Об истоках, причинах и социально-экономических основах движения см.: Kopstein H. Zur Erhebung des Thomas // Studien zum 8. und 9. Jahrhundert in Byzanz. Berlin, 1983. S. 61 ff.
22
Весьма любопытное и редкое у нашего автора откровение, касающееся его метода работы. Историческая истина для него – не нечто данное и неизменное, ее надлежит установить или, по крайней мере, привести разноречивые свидетельства. Продолжатель Феофана и действительно нередко приводит разные версии одних и тех же событий, отказываясь сделать между ними категорический выбор. В этом смысле метод Продолжателя Феофана прямо противоположен его предшественнику Феофану, никогда ни в чем не сомневающемуся и постоянно контаминирующему разные сообщения своих предшественников (см. статью, с. 235). Рассуждения о «быстротекущем времени» – общее место у византийских историков.
23
Славянские поселения в Малой Азии появились уже во времена императора Юстиниана (см.: Dvornik F. Les Slaves, Byzance et Rome en IX siecle. Paris, 1926. P. 18). Славянское происхождение Фомы признается сейчас почти всеми исследователями (см Рајковић М. О пореклу Томе, вoћe устанка 821—823 // ЗРВИ. 1953. Т. 2), хотя Генесий в одном пассаже и называет его армянином (Gen. 7.14). Установившееся в современной науке обозначение Фомы – Славянин к византийским источникам отношения не имеет.
24
В параллельном сообщении Генесий (Gen. 25.53) прямо называет этого синклитика Варданом, о котором наш автор рассказывал выше. Вардан фигурирует и у Продолжателя Феофана во «второй версии».
25
В период 814—829 гг. отношения между арабским халифатом и Византией были относительно спокойными. Халиф Мамун был занят подавлением восстания Бабека (см. с. 52) и не имел сил и возможности для борьбы с западным соперником. Хотя никакого официального мира между Византией и халифатом заключено не было, военные действия, видимо, ограничивались небольшими экспедициями и приграничными столкновениями. Однако как показывает участие арабов в войске Фомы Славянина, они не упускали случая для ослабления своего соперника.
26
Ослепленный матерью Ириной Константин VI умер до 806 г. (см.: Brooks Е. W. On the Date of the Death of Constantine, the Son of Irene //BZ. 1900. Bd9,N 2.S.654ff.).
27
Согласно Генесию (26.71), приемный сын Фомы – полуварвар. Имя Констанций, которое ему дает приемный отец, – не случайно. Провозглашая себя Константином, он моделирует свой образ по главному и образцовому носителю этого имени – Константину Великому, отцу императора Констанция.
28
Обе версии «предыстории» Фомы, правда, в обратном порядке, приводятся и у Генесия (Gen. 23.80 сл.). Восстановление этой «предыстории» представляет трудности, поскольку сами византийцы были не уверены в надежности своих сведений (см.: Lemerle P. Thomas le Slave. P. 283, n. 11). Дж. Бьюри, комбинируя данные разных источников, предлагает такую реконструкцию. В конце 80-х гг. VIII в. Фома после адюльтерной истории с женой синклитика (по мнению Бьюри, он не идентичен с Варданом) бежит к арабам, от них возвращается в 803 г. и помогает учинившему мятеж Вардану. После поражения последнего бежит в Сирию, где проходит еще 10 лет (см.: Вurу J. A History of the Eastern Roman Empire from the Fall of Irene to the Ascession of Basile (802—867). London, 1911. P. 84, n. 2). По мнению Ф. Баришича, предпочтение следует отдать «первой версии» Продолжателя Феофана, поскольку она основывается на таком надежном источнике, как не дошедшее до нас сочинение Сергия Исповедника, в то время как «вторая версия» – не что иное как свободное развитие мыслей, содержащихся в упомянутом уже письме Михаила II Людовику, имеющему «пропагандистский характер» (Баришић Ф. Две верзие у изворима о устанику Томи // ЗРВИ. 1959. Т. 6. С. 145 сл.). Напротив, П. Лемерль решительно отвергает первую версию и отдает предпочтение второй (Lemerle P. Thomas Ie Slave. P. 272 suiv.). О возможных путях возникновения этих версий см.: Kopstein H. Die Erhebung... S. 67 ff.
29
Катакил, согласно Генесию (Gen. 25.48), – патрикий и родственник царя Михаила.
30
Капникон (от греч. ?????? – «дым») – налог, который в это время взимался с каждого дома или семьи. Милиарисий – серебряная монета. Сумма в два милиарисия относительно невелика.
31
Ни порядок следования, ни время рассказанных эпизодов не поддается уточнению. Дж. Бьюри полагает, что нападение на арабов имело место в 821 г. (Bury J. A History... Р. 88, п. 2).
32
Правильное имя антиохийского патриарха, венчавшего Фому на царство, – Иов – приводит Генесий (Gen. 24.17). Иов – антиохийский патриарх 813/814– 844/845 гг. Рассказ о церемонии коронации Фомы не может не вызвать удивления. Если Фома выдает себя за императора Константина VI, зачем ему понадобилась «вторая» коронация? При этом надо иметь в виду, что венчание антиохийским патриархом имело безусловно меньшее значение, чем если бы он принял корону из рук константинопольского князя церкви, тем более что Антиохия находилась в то время под властью арабов. Возможно, прав Михаил Сириец, утверждавший, что Фома выдавал себя не за самого Константина VI, а за его сына.
33
О многонациональном составе войска Фомы сообщает как Генесий (Gen. 24.17), так и Михаил II в письме к Людовику (Doеlger F. Regesten... Bd. 1, S 408). Не все перечисленные здесь народы можно идентифицировать. Вообще, скорее всего, приведенный список носит легендарный и «эпический» характер. Под «следующими учению и наставлениям Мани» имеются в виду павликиане, которые считались непосредственными преемниками манихеев. Перс Мани – основатель секты манихеев (III в. н. э.).
34
Определения типов кораблей византийскими авторами не отличаются четкостью. Очень часто употребляются античные названия, трудно соотносимые с реальностью. Диера в античности – корабль с двумя рядами гребцов (см.: Eickhoff E. Seekrieg und Seepolitik zwischen Islam und Abendland. Berlin, 1966. S. 135 ff.).
35
Под фемным флотом имеется в виду та часть византийского флота, которая (в отличие от «царского флота») содержалась на средства определенных приморских фем.
36
Под Азией здесь имеются в виду азиатские владения Византии.
37
Акрополем назывался старый центр античного Византия, расположенный на холме в восточной части города. В опасные моменты византийцы перегораживали Золотой Рог цепью, закрывавшей вражеским кораблям доступ к городу.
38
Влахерны – район Константинополя на берегу Золотого Рога в северо-западной части города.
39
Перечисляются осадные и стенобитные орудия, широко применявшиеся византийцами при осаде городов.
40
Район ?? ???????? был расположен на берегу Золотого Рога уже за пределами городских стен (Janin R. Constantinople... Р. 423). Там же (в Космидии) находился и храм св. Бессеребреников Косьмы и Дамиана (Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 24), Павлин – товарищ детства Феодосия II, начавший строить упомянутый храм.
41
Осада Константинополя войском Фомы началась в декабре 821 г.
42
В издании, с которого делается перевод, видимо, по ошибке две главы числятся под номером 14. Вынуждены сохранять эту ошибку.
43
Речь идет об уже упомянутом храме Богоматери во Влахернах.
44
Богоматерь особо почиталась в Константинополе как защитница и покровительница города. Наиболее почитаемой реликвией, связанной с ее образом, была накидка (омофор), хранившаяся во Влахернском храме Богоматери. В моменты наибольшей опасности эта накидка в торжественной процессии проносилась по городу (см.: Baunes N. Н. The Finding of the Virgin’s Robe. Melanges Н. Gregoire. 1949. P. 87 suiv.; Cameron A. The Virgin’s Robe. An Episode in the History of Early Seventh-century Constantinople // Byz. 1979. Vol. 49. P. 42 suiv.).
45
Зима 821/822 г.
46
Триеры – суда с тремя рядами гребцов (см. прим. 34).
47
Имеется в виду Григорий Птерот (см. с. 29). Согласно Генесию (Gen. 29.71), Георгий со своим отрядом перешел во Фракию.
48
Под «огненосным флотом» имеются в виду корабли, оснащенные знаменитым «греческим огнем» (самовозгорающаяся смесь, направляемая из специальных сифонов на вражеские корабли).
49
Речь идет о событиях осени 822 – весны 823 г.
50
Мортагоном Продолжатель Феофана именует болгарского хана Омуртага (814—831) – преемника Крума.
51
О тридцатилетнем мире с болгарами см. с. 270 прим. 54.
52
Противоположную версию передает Георгий Монах (Georg. Mon. 796.24), согласно которой Михаил сам пригласил себе на помощь Омуртага. Версия, которую сообщает Продолжатель Феофана (равно как и Генесий), – видимо, официальная, избавляющая Михаила от обвинений в приглашении язычников в пределы Византии.
53
Дело происходит весной 823 г.
54
Как Генесий (Gen. 30.27), так и Георгий Монах (Georg. Mon. 797.2) говорят в этом контексте не об Адрианополе, а Аркадиополе. Закономерно предположить ошибку у нашего автора.
55
Скифия – в данном случае Болгария.
56
Обычай сажать поверженного противника задом наперед на осла и таким образом под улюлюкание толпы в позорной процессии проводить по ипподрому и городу – один из излюбленных в Византии способов издевательств над побежденным врагом (см.: Hunger G. Reich der neuen Mitte. Der christliche Geist der byzantinischen Kultur. Graz etc., 1965. S. 200 ff.).
57
Фому казнили в середине октября 823 г. Его казнь описана в большом числе разнородных источников (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 40, пр. 2).
58
К. Крумбахер полагает, что Продолжатель Феофана передает здесь в искаженном виде текст песенки на народном языке. Немецкий ученый восстанавливает первоначальный текст, обладавший ритмической организацией. Если это так, то перед нами один из первых образцов поэзии на народном языке (Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Literatur. 2. Aufl. Muenchen, 1893. S. 793).
59
Вторично издатель помещает две главки под одним и тем же номером (№ 20). Вынуждены сохранить и эту ошибку.
60
Сравнение из области музыки. Средняя струна (? ????) – «главная» в древних струнных инструментах.
61
Амермумнами (или амерамнунами; досл. «эмир благоверных») именуются арабские эмиры.
62
Предыстория колонизации Крита испанскими арабами иначе рассказывается арабскими историками. Около 814 г. омейядский эмир Хакам I (796—822) изгнал из страны выступивших против него жителей Кордовы. Пятнадцать тысяч изгнанников поселились в окрестностях Александрии в Египте. Вскоре под предводительством Абу-Хафса (Апохапса у нашего автора, см. о нем: Dozy R. Spanish Islam: A History of the Moslems in Spain. New-York, 1913. P. 254), они захватили Александрию. Затем «испанцы» вынуждены были покинуть Египет и отправились на Крит. Все византийские авторы полагают, что арабы явились на Крит непосредственно из Испании. Необычным для византийских историков является здесь попытка найти «экономические» причины для переселения испанских арабов. О завоевании Крита и арабском владычестве на острове существует большая научная литература. Укажем лишь на содержащие богатую библиографию работы: Miles G. Byzantium and the Arabs: Relations in Crete and the Aegean Area // DOP. 1964. Vol. 18; Christides V. 1) The Raids of the Moslems of Crete in the Aegean Sea. Piracy and Conquest //Byz. 1981. Vol. 51, N 1; 2) The Conquest of Crete by the Arabs (ca. 824). A turning Point in the Struggle between Byzantium and Islam. Athen, 1984.
63
Текст, видимо, испорчен.
64
Учеными предлагаются две возможные даты высадки арабов на Крите: 824 и 827—828 гг. (см.: Miles G. Byzantium... Р. 10, n. 45). Автор наиболее полного исследования проблемы В. Христидис склоняется к первой (Christides V. The Conquest... Р. 85). История с сожжением кораблей, хотя и представляется по своему характеру чисто фольклорной, в очень сходных выражениях передается и арабским историком Хумаиди. Такое совпадение прежние ученые склонны были объяснять наличием общего источника (см.: Hirsch F. Byzantinische Studien. S. 136; Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 48, пр. 2). Что касается «жен и детей», то, согласно арабским источникам, «испанцы» везли их с собой, и, таким образом, не имели никаких оснований заводить новые семьи (Christides V. The Conquest... Р. 105). Название места Хандак – ошибка, легко исправляемая из параллельного пассажа Генесия (Gen. 33.11), где место носит название Харак (т. е. «лагерь»). Хандаком (совр. Ираклион) именуется город, который арабы основали на Крите позднее (см ниже). Скорее всего, арабы высадились на южном побережье острова.
65
Имеется в виду Зоя Карбонопсина – четвертая жена императора Льва VI, см. с. 152.
66
Монера – судно с одним рядом гребцов, слово, образованное по аналогии с «диерой» и «триерой».
67
Это единственное свидетельство экспедиции Фотина на Крит. А. Васильев произвольно датирует ее 825, началом 826 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 51, прим. 3).
68
Стратигида – трудно провести грань между понятиями стратигида и фема.
69
О личности этого Кирилла никаких иных сведении до нас не дошло. Исследователи склонны считать эту историю результатом ошибки компилятора (см.: С. de Boor. Ein falscher Bischof //BZ. 1904. Bd. 13. S. 433; Papadopoulos J. ??????? ??? ???????? ????? ???????? ????????? ???????? //ЕЕВ2 1940. т. 16. ??? 247.
70
Принцевы острова в Пропонтиде (главный из них – Принкипо) были традиционным местом ссылки в Византии. На Принкипо находились три мужских и один женский монастыри (си.: Janin R. Constantinople... Р. 465 suiv.).
71
Первая жена Михаила II, Фекла (см. с. 275, прим. 7), умерла, судя по словам Михаила Сирийца (Mich. Syr. 72), после четырех лет правления императора, т. е. в 825 г. Вторая жена – Евфросинья – была дочерью Константина VI и внучкой императрицы Ирины. Константин был ослеплен по приказу матери в 797 г. Евфросинья вместе с матерью жила в монастыре. Брак с особой царских кровей мог только укрепить положение Михаила, однако женитьба на монашенке строжайше наказывалась по византийским законам. По юстиниановым законам такое преступление каралось смертью. «Эклога» предусматривала отсечение носа для обоих участников прелюбодеяния. – Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. / Вступ. статья, пер., коммент. Е. Э. Липшиц. М., 1965. Тит. XVII, 23. И действительно этот брак вызвал резкую критику со стороны ортодоксального духовенства. С нападками на Михаила выступил Феодор Студит.
72
Т. е. враги вырезали всех и не осталось даже вестника, способного сообщить о несчастии. Фраза эта часто встречается у античных и византийских писателей.
73
Время неудачной экспедиции Кратера, вероятно, около 829 г.
74
Сороковник – так мы переводим греч. ??????? ????????????????
75
Экспедиция Оорифы должна была иметь место также около 829 г. У нашего автора и в параллельных источниках встречается несколько лиц, носивших имя Оорифа. Приходится только гадать, какой из них имеется в виду в данном случае (см.: Bury J. A History... Р. 144).
76
Крит был возвращен Византии лишь почти через полтора столетия, в 961 г. Все это время он оставался опорным пунктом для арабской экспансии в восточном Средиземноморье и представлял для Империи грозную опасность. Можно ли из слов нашего автора делать вывод, что произведение писалось до отвоевания острова Византией, т. е. до 961 г.? Если да, то настоящий пассаж – серьезный аргумент против представлений о более поздней дате написания сочинения. Этот пассаж – один из нечастых в нашем произведении авторских «прорывов» в текст. X. Сигнес полагает, что такое высказывание может принадлежать только самому Константину Багрянородному, и приводит его в качестве одного из аргументов в пользу своего тезиса, что император Константин является автором всех пяти первых книг Продолжателя Феофана (см.: Signes J. Algunas consideraciones. P. 21).
77
Имя девушки – Омониза – сохранилось в Салернской хронике (см.: Chronicon Salernitanum: A Critical Edition with Studies on Literary and Historical Sources and on Language by Westerbergh U. Lund. 1956. P. 59.7).
78
Только что сообщалось о женитьбе Михаила II на монашенке Евфросинье.
79
Имеется в виду, скорее всего, Фотин, о котором недавно рассказывалось.
80
Один из нечастых случаев, когда наш автор непосредственно ссылается на свой источник, да к тому же прямо называет его автора. Его историческое произведение до» нас не дошло, а вот сочинение Феогноста об орфографии сохранилось (см.: Alpers К. Theognostos ???? ???????????: (dis.). Hamburg, 1964).
81
О мятеже Евфимия сообщает также ряд западных и восточных источников. (Салернская хроника, Ибн-ал-Асир и др.). Евфимий явился к арабам, видимо, в начале 827 г., его предложение было обсуждено и принято, и в июне 827 г. арабский флот отправился в Сицилию. Во главе флота стоял Асад, который осадил Сиракузы и отстранил Евфимия от участия в военных операциях. Начавшаяся в арабском войско чума заставила Асада снять осаду. Мятежом Евфимия и приглашением арабов в Сицилию начинается история многолетней борьбы арабов и византийцев за обладание этим стратегически важным островом. Наш автор еще неоднократно будет возвращаться к этим войнам (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 56 и след.).
82
Т. е. Василия I Македонянина.
83
Прибрежные города Далмации постоянно находились в зоне перекрещивающихся интересов Восточноримской и Западноримской империй. По договору 812 г. франки отказались от притязаний на Далмацию, и она окончательно стала византийской провинцией. Однако, судя по этому сообщению, уже при Михаиле II Далмация приобрела независимость (ср.: DAI 29.61—6 и комментарий к этому месту: DAI II, Р. 103). В цитированном пассаже сочинения Константина Багрянородного говорится о «населяющих далматинские города». Отсюда, видимо, возникло множественное число во второй части комментируемой фразы (наш автор и Константин Багрянородный пользуются общим источником!). Василий – император Василий I Македонянин.
84
Под «вавилонским драконом» имеется в виду Михаил II (намек на дефект его речи содержится в стихах). Этот же оракул приводится и у Псевдо-Симеона (Ps.-Sym. 622). Там, однако, он произносится в конкретных обстоятельствах и вложен в уста Иринея, придворного Михаила.
85
Храм св. Апостолов был в Константинополе традиционным местом захоронения императоров и патриархов (см.: Janin R. La Geographie ... Т. 3. Р. 46 suiv.).