Августин. Исповедь

ОГЛАВЛЕНИЕ

I. Книга восьмая

     1. Боже мой!  Как  вспомнить  и  возблагодарить  Тебя,  как  исповедать
милосердие твое, на меня излитое?! Да исполнятся кости мои любовью к Тебе  и
да воскликнут: "Господи! Кто подобен Тебе? Ты разорвал оковы мои; да принесу
тебе приношение хвалы". Каким образом Ты разорвал их, об этом я расскажу,  и
все  поклоняющиеся  Тебе,  услышав  мой  рассказ,  воскликнут:  "Благословен
Господь на небе и на земле; велико и дивно Имя Его".
В глубине сердца моего жили слова Твои, в плену держал Ты меня.  Я  был
уверен, что Ты пребываешь вечно, но вечность эта была для  меня  "загадкой",
"отражением в зеркале". Ушли все сомнения в Твоей неизменной  субстанции;  в
том, что от нее всякая субстанция; не больше знать о Тебе, а уверенно жить в
Тебе хотел я. В моей временной жизни не было ничего  прочного,  и  следовало
очистить сердце мое от старой закваски. Мне нравился Путь -  Сам  Спаситель,
но не было охоты идти этим узким  путем.  И  Ты  внушил  мне  отправиться  к
Симплициану (добрым счел я по разумению своему это решение): он казался  мне
добрым рабом Твоим, осиянным благодатью Твоею. Я слыхал, что от юности своей
был он благоговейно Тебе предан; теперь был он уже глубоким  стариком,  и  я
полагал, что в многолетнем усердном  следовании  по  пути  Твоему  он  много
испытал и много узнал. Так и было в действительности. Я хотел рассказать ему
о своей неутихающей тревоге: пусть покажет мне, как  лучше  всего  поступить
мне в тогдашнем моем состоянии, чтобы пойти по пути Твоему.
2. Я видел, что Церковь Твоя полна, а члены ее идут один  одним  путем,
другой - другим. Мне несносна была моя жизнь в миру, и я очень тяготился ею;
я уже не  горел,  как  бывало,  страстью  к  деньгами  и  почестям,  которая
заставляла меня переносить такое тяжкое рабство. Все  это  уже  не  радовало
меня по сравнению со "сладостью и красой дома Твоего, который  я  возлюбил".
Но еще цепко оплела меня женщина. Апостол, не запрещал  мне  брачной  жизни,
хотя и советовал избрать лучшее: больше всего он хотел, чтобы все люди "были
как он сам". Я, слабый, выбрал для  себя  нечто  более  приятное.  Это  было
единственной причиной, почему и в остальном я бессильно катился по  течению;
я изводился и сох от забот, вынужденный  и  в  том,  чего  я  уже  не  желал
терпеть, вести себя в соответствии с семейной жизнью, которая держала меня в
оковах. Я слышал из уст Истины: "есть скопцы,  которые  оскопили  себя  ради
Царства Небесного", но "кто может вместить, да вместит", "лживы все люди, не
знающие Бога; в зримых благах не могут найти они Его, Сущего". Я не пребывал
уже в этой лжи; я перешагнул через нее: все создание Твое  свидетельствовало
в Тебе, и я нашел Тебя, Создателя нашего, и Слово Твое, Бога пребывающего  у
Тебя и с Тобой, Единого, через Которого Ты создал все.
Есть,  однако,  и  другая  порода  нечестивцев:  "зная  Бога,  они   не
восхвалили Его, как Бога, и не воздали Ему благодарности". И я  попал  в  их
среду, и "десница Твоя подхватила меня", и вынесла оттуда. Ты поставил  меня
там, где я смог выздороветь,  ибо  Ты  сказал  человеку:  "Благочестие  есть
мудрость" и  "не  желай  казаться  мудрым",  ибо  "объявившие  себя  мудрыми
оказались глупцами". Я  уже  нашел  дорогую  жемчужину,  которую  "надлежало
купить, продав все имение свое" - и стоял, и колебался.

II.

     3. Итак, я отправился к Симцлициану, отцу по благодати  Твоей  епископа
Амвросия, который любил его, действительно, как отца. Я рассказал ему о том,
как я кружился в своих заблуждениях. И когда я упомянул, что прочел те книги
платоников, которые Викторин, когда-то бывший учителем риторики  в  Риме  (я
слышал,  он  умер  христианином),  перевел  на  латинский  язык,  Симплициан
поздравил меня с тем, что я не наткнулся на произведения  других  философов,
полные лжи и обманов "по стихиям этого мира"; те же книги на разные лады, но
всегда проникнуты мыслями  о  Боге  и  Его  Слове.  Затем,  уговаривая  меня
смириться перед Христом - это "утаено от мудрых, и открыто младенцам"  -  он
вспомнил самого Викторина, которого, проживая в Риме, близко знал. Не умолчу
о рассказанном, ибо подобает исповедать и громко  восхвалить  милость  Твою:
этот ученейший старец, глубокий знаток всех свободных наук, который прочитал
и разобрал столько философских  произведений,  наставник  множества  знатных
сенаторов, заслуживший за свое славное учительство статую на римском  форуме
(граждане этого мира считают эту почесть особо высокой), до  самой  старости
почитатель идолов, участник нечестивых таинств, увлекаясь которыми почти вся
тогдашняя римская знать  чтила  младенца  Озириса,  Рим  молился  тем,  кого
победил:

     "Чудищам всяким; Анубиса чтили, что лает -
Их, кто некогда поднял оружие,
Против Нептуна, Венеры и против Минервы" -

все   это  старец  Викторин  столько лет защищал грозно звучащим словом и не
устыдился   стать   дитятей  Христа  Твоего,   младенцем  источника  Твоего;
подставил  щею   под   смиренное  ярмо  и  укротил  гордость под  "позорным"
Крестом.
4. Господи! Господи! Ты,  преклонивший  небеса  и  сошедший  на  землю,
касавшийся гор, которые дымились от Твоего прикосновения,  -  каким  образом
проник Ты в это сердце?
Он  читал,  по  словам  Симплициана,  Священное  Писание,   старательно
разыскивал всякие христианские книги, углублялся в них и говорил Симплициану
- не открыто, а в тайности  по  дружбе:  "Знаешь,  я  уже  христианин".  Тот
отвечал ему: "Не поверю и не причислю тебя к христианам,  пока  не  увижу  в
Церкви  Христовой".  Викторин  посмеивался:  "Значит,  христианином   делают
стены?" и часто говорил, что он уже христианин, а Симплициан  часто  отвечал
ему теми своими словами, и часто повторял Викторин свою шутку о  стенах.  Он
боялся оскорбить своих друзей, этих  горделивых  демоносдужителей;  полагал,
что с высоты их вавилонского величия, словно с кедров ливанских, которых еще
не сокрушил Господь, тяжко  обрушат  они  на  него  свою  ненависть.  После,
однако, жадно  читая  и  впитывая  прочитанное,  проникся  он  твердостью  и
убоялся, что "Христос отречется от него  пред  святыми  Ангелами",  если  он
"убоится  исповедать  Его  пред   людьми".   Он   показался   себе   великим
преступником: ему стыдно  присягнуть  смиренному  Слову  Твоему  и  нестыдно
нечестивой службы гордым демонам, которую  он  справлял,  уподобляясь  им  в
гордыне! Ему опротивела ложь, его устыдила истина: неожиданно и внезапно он,
как рассказывал Симплициан, говорит ему: "Пойдем в  церковь;  я  хочу  стать
христианином". Тот вне себя от радости  отправился  с  ним.  Наставленный  в
началах веры, он вскоре  объявил,  что  желает  возродиться  Крещением;  Рим
изумлялся. Церковь ликовала.  Гордецы  видели  и  негодовали;  изводились  и
скрежетали зубами; рабу же Твоему "Господь Бог был надеждой и не озирался он
на суету и безумство лжи".
5. Пришел наконец час исповедания веры. Это была формула,  составленная
в точных словах, и приступающие к благодати Крещения произносили ее наизусть
с высокого места пред лицом христианского Рима. Симплициан рассказывал,  что
священнослужители предложили Викторину произнести ее тайно  (в  обычае  было
предлагать это  людям,  которые,  вероятно,  смутились  бы  и  оробели).  Он
предпочел, однако, объявить о спасении своем пред лицом верующей  толпы.  Не
было спасения в том, чему обучал он в риторской школе, и  однако  преподавал
он открыто. Тому,  кто  не  стеснялся  слов  своих  пред  толпами  безумцев,
пристало разве, возглашая слова  Твои,  стесняться  Кроткого  Твоего  стада?
Когда он взошел произнести исповедание,  среди  всех  знавших  его  его  имя
прозвучало в шелесте поздравлений. А кто тогда не знал  его?  В  устах  всех
сорадующихся приглушенно звучало: "Викторин,  Виктории!"  Громкое  ликование
при виде его; затем напряженное молчание: хотели его слышать.  Он  исповедал
истинную веру с дивной уверенностью, и все хотели принять его в сердце свое,
- и принимали, обвивая его, словно руками, любовью и радостью.

III.

     6. Боже Благий! Почему больше радуются о спасении  души  отчаявшейся  и
освободившейся от великой опасности, чем о  человеке,  которого  никогда  не
покидала надежда и который не  знал  большой  опасности?  Ведь  и  Ты,  Отец
Милосердный, больше радуешься "об одном кающемся,  чем  о  девяноста  девяти
праведниках,  не  нуждающихся  в  покаянии".  И   мы   слушаем   с   великим
удовольствием, когда слышим, с каким  ликованием  принес  пастух  на  плечах
своих заблудившуюся овцу; о том, как вместе с женщиной,  нашедшей  драхму  и
вернувшей ее в сокровищницы Твои, радуются соседи. И  когда  читают  в  доме
Твоем о младшем сыне, то радость и  торжество  дома  Твоего  заставляют  нас
плакать, потому что "мертв был и ожил, пропадал и нашелся". Да, Ты радуешься
в нас и в ангелах Своих, освященных святой любовью. Ты ведь вечно  неизменен
и одинаково от века знаешь все, что преходяще и изменчиво.
7. Почему душа больше радуется возврату найденных любимых вещей, чем их
постоянному обладанию? Это засвидетельствовано и в остальном, всюду найдутся
свидетели,  которые  воскликнут:  "Да,   это   так".   Победитель-полководец
справляет триумф; он не победил бы, если бы не сражался, и чем опаснее  была
война, тем радостнее триумф. Буря кидает пловцов и грозит  кораблекрушением;
бледные, все ждут смерти,  но  успокаиваются  небо  и  море,  и  люди  полны
ликования, потому что полны были страха. Близкий человек  болен,  его  пульс
сулит беду; все, желающие его выздоровления, болеют душой; он  поправляется,
но еще не может ходить так, как раньше, - и такая радость у всех, какой и не
было, когда он разгуливал, здоровый и сильный! И не только внезапные, против
воли обрушившиеся бедствия заставляют почувствовать,  как  хороши  жизненные
блага: люди ищут насладиться ими путем обдуманных  и  добровольных  лишении.
Человек не будет наслаждаться едой и питьем, если не перестрадает от  голода
и жажды. Пьяницы едят соленое, чтобы разжечь жажду, и  наслаждаются,  угашая
ее питьем. Обрученную невесту принято не  сразу  отдавать  из  дома:  жалким
даром может показаться мужу та, о которой он не вздыхал долгое время, будучи
женихом.
8. Так всегда с  радостью:  возникает  ли  она  по  поводу  гнусному  и
отвратительному, по дозволенному ли и законному; в сердце ли самой чистой  и
честной дружбы; при мысли о том, кто "был мертв и ожил, пропадал и нашелся":
всегда большой радости предшествует еще большая скорбь. Почему это,  Господи
Боже мой? Ведь Ты для Себя Сам - вечная Радость,  и  те,  кто  вокруг  Тебя,
всегда радуются о Тебе. Почему же в этой юдоли чередуются ущерб  и  избыток,
раздор и примирение? Или это закон для нее, и его именно дал  Ты  ей,  когда
справедливой мерой определил Ты свое место и время и свою  честь  во  всяком
благе всему творению Своему - от небесных  высот  и  до  земных  глубин,  от
начала и до конца времен, от Ангела и до червяка, от  первого  вздоха  и  до
последнего. Увы, мне! Как высок Ты на высотах и глубок в глубинах! Ты никуда
не уходишь, но с трудом возвращаемся мы к Тебе.

IV.

     9. Господи! Пробуди  же  нас  и  призови  к  Себе,  обожги  и  восхить,
воспламени и облей  своим  сладостным  благоуханием:  да  полюбим  Тебя,  да
бросимся к Тебе. Разве многие не  возвращаются  к  Тебе,  как  Викторин,  из
темноты адского подземелья? Они подходят к Тебе и озаряются тем  светом,  от
которого люди получают силу стать сынами  Твоими.  Если,  однако,  они  мало
известны, то и те, кто их знал, меньше о. них радуются. Когда же радостно со
многими вместе, то и радость каждого полнее: один от  другого  накаляются  и
пламенеют. А потом известные многим - многим поддержка на пути к спасению, и
многим, за ними следующим, вожди. Вот почему и  те,  кто  предшествовал  им,
много о них ликуют, ибо не о них одних ликуют.
Да не будет, конечно, того, чтобы в святилище Твоем  богачей  принимали
впереди бедняков, а знатных впереди незнатных: ведь Ты  же  "избрал  слабых,
чтобы смутить сильных, и незнатных в  мире  этом  и  презренных  избрал  Ты;
ничего не  значащих  сделал  значительными  и  обессилил  значительных".  И,
однако, этот самый "меньший из апостолов Твоих", в устах которого прозвенели
эти слова Твои, предпочел называться не Савлом, как раньше, а Павлом в  знак
великой победы: он, воин, сразил гордость проконсула Павла, подвел  его  под
легкое иго Христово и привел в подданство Великому Царю.  Крепче  поражается
враг от человека, которого он крепко держал и через которого многих  держал.
Сильнее держит он великих мира ссылкой на их  знатность,  а  через  них  еще
большее число - ссылкой на авторитет знати. С какой же благодарностью думали
о Викторине, чье  сердце  дьявол  удерживал  как  неприступную  крепость,  о
Викторине, чей язык, как грозным острым  оружием,  поражал  многих.  Полнота
ликованья прилична была сынам Твоим, ибо Царь наш связал сильного, на глазах
людей сосуды Его были у врага вырваны, очищены и приготовлены в честь  Тебе,
"полезные Господу на всякое доброе дело".

V.

     10. Когда Симплициан, Твой человек, рассказал мне это  о  Викторине,  я
загорелся желанием ему подражать: для того, конечно, он и рассказывал. Потом
он  прибавил  еще,  что  во  времена  императора  Юлиана  был  издан  закон,
запрещавший христианам преподавание грамматики и риторики: подпав  под  этот
закон, он предпочел покинуть школу болтовни,  но  не  Твое  Слово,  "которое
делает  красноречивыми  уста  младенцев".  И   он   показался   мне   скорее
счастливцем, чем мужественным человеком: нашел случай освободиться для Тебя.
Я вздыхал об этом, никем не скованный, но в оковав  моей  собственной  воли.
Мою волю держал враг, из нее сделал он для меня цепь и связал меня. От  злой
же воли возникает  похоть;  ты  рабствуешь  похоти  -  и  она  обращается  в
привычку; ты не противишься привычке - и она обращается в  необходимость.  В
этих взаимно сцепленных кольцах (почему я и говорил о цепи) и  держало  меня
жестокое рабство. А новая воля, которая зарождалась во мне и желала, чтобы я
чтил  Тебя  ради  Тебя  и  утешался  Тобой,  Господи,  единственным   верным
утешением, была еще бессильна одолеть прежнюю, окрепшую и застарелую. И  две
мои воли,  одна  старая,  другая  новая;  одна  плотская,  другая  духовная,
боролись во мне, и в этом раздоре разрывалась душа моя.
11. Я понимал, что сам являюсь доказательством того, о чем  читал,  как
"тело замышляет против духа, а дух против тела". Я жил и тем  и  другим,  но
больше жил в том, что в себе одобрял, чем в том, чего в себе не одобрял. Тут
меня скорее не было, ибо по  большей  части  я  терпел  против  воли,  а  не
действовал по собственному желанию. И,  однако,  привычка,  мною  созданная,
упрямо восставала на меня: по своей воле пришел я туда, куда не  хотел.  Кто
по праву может противиться справедливой каре, настигающей грешника? И у меня
уже не было того извинения, которым я обычно прикрывался: "Я еще не отвергаю
мира и не служу Тебе, потому что не постиг еще ясно истины" - она  уже  была
мне ясна. Меня связывало земное; я отказывался  стать  Твоим  воином  и  так
боялся разгрузки от всякой ноши, как следовало бы бояться нагрузки.
12. Мирское бремя нежно давило на меня, словно во сне; размышления  мои
о Тебе походили на  попытки  тех,  кто  хочет  проснуться,  но,  одолеваемые
глубоким сном, вновь в него погружаются. И  хотя  нет  ни  одного  человека,
который пожелал бы всегда спать, - бодрствование, по  здравому  и  всеобщему
мнению,  лучше,  -  но  человек  обычно  медлит  стряхнуть  сон:  члены  его
отяжелели, сон уже неприятен, и, однако, он спит и  спит,  хотя  пришла  уже
пора вставать. Так и я уже твердо знал,  что  лучше  мне  себя  любви  Твоей
отдать, чем злому желанию уступать; она влекла и побеждала, но оно было мило
и держало. Мне нечего  было  ответить  на  Твои  слова:  "Проснись,  спящий;
восстань из мертвых, и  озарит  тебя  Христос".  Мне,  убежденному  истиной,
вообще нечего было ответить Тебе, везде являющему истину Своих  слов,  разве
только вяло и устало: "сейчас", "вот  сейчас",  "подожди  немного",  но  это
"сейчас и сейчас" не определяло  часа,  а  "подожди  немного"  растягивалось
надолго. Напрасно сочувствовал я "закону  Твоему,  согласному  с  внутренним
человеком", когда "другой закон в членах моих противился закону ума моего  и
делал  меня  пленником  закона  греховного,  находящегося  в  членах  моих".
Греховный же закон - это власть и сила привычки, которая влечет и удерживает
душу даже против ее воли, но заслуженно, ибо в эту привычку соскользнула она
добровольно. Кто же может  освободить  меня,  несчастного,  от  "этого  тела
смерти", как не благодать  Твоя,  дарованная  через  Господа  нашего  Иисуса
Христа?

VI.

     13. Исповедуюсь  Тебе,  Господи,  мой  Помощник  и  мой  Искупитель,  и
расскажу, как освободил Ты меня  от  пут  плотского  вожделения  (они  тесно
оплели меня) и от рабства мирским делам. Я вел обычную свою жизнь, а тревога
моя росла; ежедневно вздыхал я о Тебе - и посещал  церковь  Твою,  насколько
позволяли дела мои, под бременем которых  я  стонал.  Со  мною  жил  Алипий,
освободившийся от своих обязанностей юрисконсульта после того, как он был  в
третий раз асессором; он поджидал, кому продать свои советы, как я  продавал
уменье говорить (если только можно  ему  научить).  Небридий  уступил  нашим
дружеским просьбам и пошел в помощники  к  Верекунду,  задушевнейшему  другу
нашему, медиоланскому уроженцу.  Верекунд  был  грамматиком  и  очень  хотел
получить верного помощника из нашей среды (он в нем очень  нуждался),  а  по
праву дружбы и требовал его от нас. Небридия привела к  нему  не  погоня  за
выгодой  -  он  бы  достиг   большего,   если   бы   занялся   преподаванием
самостоятельно - но, кроткий и  нежный  друг,  он  по  долгу  дружелюбия  не
захотел пренебречь нашей просьбой. Вел он себя на своем месте очень разумно,
остерегаясь известности среди лиц важных "в мире сем", и тем  самым  избегал
всякого беспокойства душевного: он хотел душе  своей  свободы  и  как  можно
больше досуга для исследования, чтения и слушания мудрых бесед.
14.  И  вот  однажды  -  не  припомню,  по   какой   причине   Небридий
отсутствовал, приходит к нам домой, ко мне и к Алипию, некий Понтициан,  наш
земляк, поскольку он был  уроженцем  Африки,  занимавший  видное  место  при
дворе; не помню, чего он хотел от нас. Мы  сели  побеседовать.  Случайно  он
заметил на игорном столе, стоявшем перед нами,  книгу,  взял  ее,  открыл  и
неожиданно  наткнулся  на  Послания  апостола  Павла,  а  рассчитывал  найти
что-либо из книг, служивших преподаванию, меня изводившему. Улыбнувшись,  он
с изумлением взглянул на меня и поздравил с тем, что эти и только эти  книги
вдруг оказались,  у  меня  перед  глазами.  Он  был  верным  христианином  и
неоднократно простирался пред Тобой, Боже наш, часто и  длительно  молясь  в
церкви. Когда я объяснил ему, что я больше всего занимаюсь Писанием, зашел у
нас разговор (он стал рассказывать) об Антонии, египетском  монахе,  изрядно
прославленном среди рабов Твоих, но нам до того часа неизвестном.  Узнав  об
этом, он только о нем и стал говорить, знакомя невежд с  таким  человеком  и
удивляясь этому нашему невежеству. Мы остолбенели: по свежей памяти, почти в
наше время неоспоримо засвидетельствованы чудеса Твои, сотворенные по правой
вере в Православной Церкви. Все были изумлены: мы -  величием  происшедшего;
он - тем, что мы об этом не слышали.
15. Отсюда завел он речь о  толпах  монахов,  об  их  нравах,  овеянных
благоуханием Твоим, о  пустынях,  изобилующих  отшельниками,  о  которых  мы
ничего не знали. И в Медиолане, за городскими стенами, был монастырь, полный
добрых братьев, опекаемых Амвросием, и мы о  нем  не  ведали.  Он  продолжал
говорить, и мы  внимательно,  молча,  слушали.  Тут  перешел  он  к  другому
рассказу: он и три других товарища его были  однажды  в  Тревирах,  и  когда
император после полудня глядел на цирковые зрелища,  они  вышли  погулять  в
парк, начинавшийся за городскими стенами. Прохаживались они парами; он и еще
кто-то с ним вместе отделились, а двое других  тоже  отделились  и  пошли  в
другую сторону. Бродя туда-сюда, они набрели на хижину, где жили некие  рабы
Твои, "нищие духом, каковых есть Царство Небесное", и  нашли  там  книгу,  в
которой описана была жизнь Антония. Один из них  стал  ее  читать:  дивится,
загорается, читает и замышляет кинуться  в  такую  жизнь:  оставить  мирскую
службу и служить Тебе. Оба они были агентами тайной полиции. И вот внезапно,
полный святой любви и чистого стыда, гневаясь на себя, обратил он  глаза  на
друга и говорит ему: "Скажи, пожалуйста,  чего  домогаемся  мы  всем  трудом
своим? чего ищем? ради  чего  служим?  можем  ли  мы  на  службе  при  дворе
надеяться на что-либо большее, чем на звание "друзей  императора"?  а  тогда
все прочно и безопасно? через сколько опасностей  приходишь  к  еще  больщей
опасности? и когда это будет? а другом Божиим,  если  захочу,  я  стану  вот
сейчас".
Он сказал это, мучаясь рождением новой  жизни,  и  вновь  погрузился  в
книгу: и читал и менялся в сердце своем, которое Ты видел,  и  отрекался  от
мира, как вскоре и обнаружилось. Читая, обуреваемый волнением, среди громких
стенаний он отделил и определил, что лучше; уже стал Твоим и  сказал  другу:
"Я отбрасываю наши прежние надежды, я решил служить Богу вот с  этого  часа,
вот на этом месте.Не хочешь, не подражай, но не возражай!". Тот ответил, что
за такую плату и на такой службе он ему верный  товарищ.  И  оба  уже  Твои,
строили они себе башню за подходящую им цену: "Покинуть все свое и следовать
за Тобой".
Между тем Понтициан со своим спутником прогуливались в  другой  стороне
парка; разыскивая товарищей, пришли они в то самое место, нашли их  и  стали
уговаривать вернуться, потому что день уже угасал. Те рассказали  им,  какое
решение было угодно им принять, каким образом родилось и  укрепилось  в  них
такое желание, и попросили, если  они  отказываются  присоединиться,  то  не
докучать им. Понтициан и его спутник остались  в  своем  прежнем  состоянии,
хотя и оплакивали себя. Почтительно поздравив товарищей, они  поручили  себя
их молитвам, и, влача сердце свое в земной  пыли,  ушли  во  дворец,  а  те,
прильнув сердцем к небу, остались в хижине. А были у обоих невесты;  услышав
о происшедшем, они посвятили Тебе девство свое.

VII.

     16. Так говорил Понтициан.  Ты  же,  Господи,  во  время  его  рассказа
повернул меня лицом ко мне самому: заставил сойти с того  места  за  спиной,
где я устроился, не желая всматриваться в себя. Ты  поставил  меня  лицом  к
лицу со мной, чтобы видел я свой позор и грязь, свое убожество, свои лишаи и
язвы. И я увидел и ужаснулся, и  некуда  было  бежать  от  себя.  Я  пытался
отвести от себя взор свой, а он рассказывал и рассказывал, и Ты вновь ставил
меня передо мной и заставлял, не отрываясь, смотреть  на  себя:  погляди  на
неправду свою и  возненавидь  ее.  Я  давно  уже  знал  ее,  но  притворялся
незнающим, скрывал это знание и старался забыть о нем.
17. И чем горячее любил я тех, о ком слышал, - кто по  здравому  порыву
вручили себя целиком Тебе для исцеления, тем ожесточеннее  при  сравнении  с
ними ненавидел себя, ибо много лет моих утекло (почти двенадцать лет) с  тех
пор, как  я  девятнадцаталетпим  юношей,  прочитав  Цицеронова  "Гортензия",
воодушевился мудростью, - но не презрел я земного счастья и  все  откладывал
поиски  ее,  а  между  тем  не  только  обретение,  но   одно   искание   ее
предпочтительнее обретенных сокровищ и царств и плотских  услад,  готовых  к
услугам нашим. А юношей я был  очень  жалок,  и  особенно  жадок  на  пороге
юности; я даже просил у Тебя целомудрия и говорил:  "Дай  мне  целомудрие  и
воздержание, только не сейчас". Я боялся, как бы Ты сразу же не услышал меня
и сразу же не исцелил от злой  страсти:  я  предпочитал  утолить  ее,  а  не
угасить. И я шел "кривыми путями" кощунственного суеверия не потому,  что  в
нем был уверен: я как бы предпочитал его  другим  учениям,  но  не  смиренно
исследовал их, а противился им, как враг.
18. И я давно думал, что, презрев  мирские  надежды,  со  дня  на  день
откладываю следовать за Тобой Одним,  потому  что  не  являлось  мне  ничего
определенного, куда направил бы я путь свой. И  вот  пришел  день,  когда  я
встал обнаженный перед самим собой, и совесть моя завопила: "Где твое слово?
Ты ведь говорил, что не хочешь сбросить бремя суеты,  так  как  истина  тебе
неведома. И вот она тебе ведома, а  оно  все  еще  давит  тебя;  у  них  же,
освободивших плечи свои, выросли крылья: они  не  истомились  в  розысках  и
десятилетних (а то и больше) размышлениях". Так, вне себя от жгучего  стыда,
угрызался я во время понтицианова рассказа. Беседа окончилась, изложена была
причина, приведшая его к нам, и он ушел к себе, а я - в себя. Чего только не
наговорил я себе! Какими мыслями не бичевал душу свою, чтобы она согласилась
на мои попытки идти за Тобой! Она сопротивлялась, отрекалась и  не  извиняла
себя. Исчерпаны были и опровергнуты все ее доказательства, но осталась немая
тревога: как смерти боялась она, что ее вытянут из русла привычной жизни,  в
которой она зачахла до смерти.

VIII.

     19. В этом великом споре во внутреннем  дому  моем,  поднятом  с  душой
своей в самом укромном углу его, - в сердце моем, - кидаюсь я к Алипию  и  с
искаженным лицом, в смятении ума кричу:  "Что  ж  это  с  нами?  ты  слышал?
поднимаются неучи и похищают Царство Небесное, а мы вот  с  нашей  бездушной
наукой и валяемся в плотской грязи! или потому, что они впереди, стыдно идти
вслед, а вовсе не идти не стыдно?" Не знаю, что я еще говорил в том же роде;
в своем волнении я бросился прочь от  него,  а  он,  потрясенный,  молчал  и
только глядел на меня: речи мои звучали необычно. О моем душевном  состоянии
больше говорили лоб, щеки, глаза, цвет лица, звук голоса,  чем  слова,  мною
произносимые.
При нашем обиталище находился садик, которым  мы  пользовались,  как  и
всем домом, потому что владелец дома, нас приютивший, тут не  жил.  В  своей
сердечной смуте кинулся я туда, где жаркой схватке, в которой я схватился  с
собой, никто не помешал бы до самого конца ее - Ты знал какого, а я  нет:  я
безумствовал, чтобы войти в разум, и умирал, чтобы жить; я знал, в  каком  я
зле, и не знал, какое благо уже вот-вот ждет меня. Итак, я отправился в  сад
и за мной, след в след, Алипий. Его присутствие не нарушало моего уединения.
И как бы он оставил меня в таком состоянии? Мы  сели  как  можно  дальше  от
построек. Душа моя глухо стонала, негодуя неистовым негодованием ьа то,  что
я не шел на союз с Тобой, Господи, а  что  надобно  идти  к  Тебе,  об  этом
кричали "все кости мои" и возносили хвалой до  небес.  И  не  нужно  тут  ни
кораблей, ни колесниц четверкой, ни ходьбы: расстояния  не  больше,  чем  от
дома до места, где мы сидели. Стоит лишь захотеть идти, и ты уже  не  только
идешь, ты уже у цели, но  захотеть  надо  сильно,  от  всего  сердца,  а  не
метаться взад-вперед со своей полубольной  волей,  в  которой  одно  желание
борется с другим, и то одно берет верх, то другое.
20. В мучениях этой нерешительности я делал много жестов, которые  люди
иногда хотят сделать и не могут, если у них нет соответственных членов, если
эти члены скованы, расслаблены усталостью или им что-то мешает. Если я  рвал
волосы, ударял себя по лбу; сцепив пальцы, обхватывал  колено,  то  я  делал
это, потому что хотел. Я мог, однако, захотеть  и  не  сделать,  откажи  мне
члены мои в повиновении. Я делал, следовательно, многое в той  области,  где
"хотеть" и "мочь" не равнозначны, и не делал того, что мне было  несравненно
желаннее, и что я мог сделать, стоило только пожелать,  а  я  уж  во  всяком
случае желал пожелать.  Тут  ведь  возможность  сделать  и  желание  сделать
равнозначны: пожелать - значит уже сделать. И  однако  ничего  не  делалось:
тело мое легче повиновалось самым ничтожным желаниям души (двигаться членам,
как я хотел), чем душа в исполнении главного желания  своего  -  исполнения,
зависящего от одной ее воли.

IX.

     21. Откуда это чудовищное явление? Почему оно? Освети меня  милосердием
Твоим и позволь спросить об этом; может быть, ответ  прозвучит  из  тайников
наказанья, назначенного людям, из мрака сокрушений сынов Адама.  Откуда  это
чудовищное явление и почему оно? Душа приказывает  телу,  и  оно  тотчас  же
повинуется; душа приказывает себе - и встречает отпор. Душа приказывает руке
двигаться - она повинуется с такой легкостью, что трудно уловить  промежуток
между приказом и его выполнением. Но душа есть душа, а рука - это тело. Душа
приказывает душе пожелать: она ведь  едина  и,  однако,  она  не  делает  по
приказу. Откуда это чудовищное явление? И почему оно?  Приказывает,  говорю,
пожелать та, которая не отдала бы приказа, не будь у  нее  желания  -  и  не
делает по приказу. Но она не  вкладывает  себя  целиком  в  это  желание,  а
следовательно, и в приказ. Приказ действен в меру  силы  желания,  и  он  не
выполняется, если нет сильного желания. Воля ведь  приказывает  желать:  она
одна и себе тождественна. А значит, приказывает  она  не  от  всей  полноты;
поэтому приказ и не исполняется. Если бы она была целостной, не надо было бы
и приказывать: все уже было  бы  исполнено.  А  следовательно:  одновременно
желать и не желать - это не чудовищное явление,  а  болезнь  души;  душа  не
может совсем встать: ее поднимает истина, ее отягощает привычка. И потому  в
человеке два желания, но ни одно из них не обладает  целостностью:  в  одном
есть то, чего недостает другому.

X.

     22. "Да  погибнут  от  лица  Твоего",  Господи,  как  они  и  погибают,
"суесловы и соблазнители", которые, заметив в человеке наличие двух желаний,
заявили, что есть в нас две души двух природ: одна добрая. другая злая.  Злы
же на самом деле они, ибо злы эти их  мысли,  но  и  эти  люди  могут  стать
добрыми, если постигнут истину и  достигнут  согласия  с  истиной,  так  что
апостол Твой сможет сказать им: "Вы были некогда тьмой, а теперь вы  свет  в
Господе".
Они, однако, желая быть светом не в Господе, а в  самих  себе,  считая,
что природа души одинакова с  Богом,  стали  "густой  тьмой",  ибо  в  своей
страшной дерзости далеко отошли от  Тебя,  истинного  света,  "просвещавшего
всякого человека, приходящего в  этот  мир".  Подумайте,  что  вы  говорите,
покраснейте и "ступайте к Нему", и  "просветитесь,  и  лица  ваши  не  будут
краснеть".
Когда я раздумывал над тем, чтобы служить Господу  Богу  моему  (как  я
давно уже положил себе), хотел этого я и не хотел этого я - и был тем же  я.
Не вполне хотел и не вполне  не  хотел.  Поэтому  я  и  боролся  с  собой  и
разделился в самом себе, но это разделение, происходившее против воли  моей,
свидетельствовало не о  природе  другой  души,  а  только  о  том,  что  моя
собственная наказана. И наказание создал не я, а "грех, обитающий  во  мне",
как кара за грех, совершенный по вольной воле: я ведь был. сыном Адама.
23. Если враждующих между собой природ столько же, сколько противящихся
одна другой воль, то их будет  не  две,  а  множество.  Кто-либо,  например,
рассуждает, идти ли ему на их сборище или в театр, и  вот  они  уже  кричат:
"Вот две природы: одна, добрая, ведет к нам; другая -  злая,  уводит  прочь.
Иначе откуда это колебание между желаниями противоположными?"  А  я  говорю,
что оба эти желания злы: и  то,  которое  посылает  к  ним,  и  то,  которое
отсылает, в театр. Они верят, что хороша та воля, повинуясь которой  идут  к
ним. Хорошо! А  если  в  ком-нибудь  из  наших  спорят  два  желания,  и  он
колеблется, идти ли ему в театр, или в нашу церковь, не  заколеблются  ли  и
они с ответом? Или они признают то, чего не  хотят:  в  нашу  церковь  идут,
повинуясь доброй воле, как идут в нее те, кто стал причастен таинствам ее  и
состоит в ней, или же они сочтут, что в одном человеке сталкиваются две злые
природы и две злые души: тогда или неправдой окажутся  их  обычные  речи  об
одной доброй и другой злой воле, или же они обратятся к истине и  не  станут
отрицать, что при обсуждении чего-либо одна и та же душа  волнуется  разными
желаниями..
24. Пусть же не  говорят  они,  видя,  как  спорят  две  воли  в  одном
человеке, что в нем  борются  две  враждующие  души,  происходящие  от  двух
враждующих субстанций и от двух враждующих начал: одна добрая, другая  злая.
Ибо ты. Праведный Боже, отвергаешь их, уличаешь и опровергаешь указанием  на
две злых воли: человек, например, обсуждает, погубить ему кого-то мечом  или
ядом; захватить это чужое поместье или то (захватить оба  он  не  в  силах),
расточать ему деньги на удовольствия или жадно беречь их, пойти в цирк или в
театр, если оба в этот день открыты. Добавлю и третье желание: не  обокрасть
ли ему, если  представится  случай,  чужой  дом;  добавлю  и  четвертое:  не
совершить ли прелюбодеяние, если и тут открывается возможность. А  если  все
эти желания столкнутся в  какой-то  малый  промежуток  времени,  причем  все
одинаково сильные? Невозможно ведь осуществить их одновременно.  Они  должны
будут разорвать душу между этими четырьмя враждующими волями, а то  и  между
большим числом их: желательно ведь многое. Они, однако, не говорят  о  такой
же множественности разных субстанций.
То же и с хорошими желаниями. Я спрашиваю у них: хорошо ли наслаждаться
чтением апостола, хорошо ли наслаждаться чистой мелодией псалма,  хорошо  ли
толковать Евангелие? Они на каждый вопрос ответят: "Хорошо" Что же? Если все
это доставляет мне одновременно одинаковое наслаждение, значит ли  это,  что
человеческое сердце распирают разные воли  при  обсуждении,  за  что  скорее
взяться? Все они хороши и, однако, спорят между собой, пока не будет выбрано
одно, на чем радостно успокоится  твоя  целостная  воля,  делившаяся  раньше
между многими желаниями. И так как вечность  сулит  радость  на  Небесах,  а
наслаждение временными благами удерживает при земле, то одна и та же душа не
целостной волей желает того или другого. Потому и разрывается она  в  тяжкой
скорби: истина понуждает к одному; привычка принуждает к другому.

XI.

     25. Так мучился я  и  тосковал,  осыпая  себя  упреками,  горшими,  чем
обычно, барахтался и вертелся в моих путах, чтобы целиком оборвать  их:  они
уже слабо держали меня. И все-таки держали. И  Ты,  Господи,  не  давал  мне
передохнуть в тайниках сердца моего: в суровом милосердии Своем  бичевал  Ты
меня двойным бичом страха и стыда, чтобы я опять не отступил, чтобы  оборвал
эту тонкую и слабую, но еще державшуюся веревку, а то она опять наберет силы
и свяжет меня еще крепче. Я говорил сам себе: "Пусть это будет  вот  сейчас,
вот сейчас", и с  этими  словами  я  уже  принимал  решение,  собирался  его
осуществить  и  не  осуществлял,  но  и   не   скатывался   в   прежнее:   я
останавливался, не доходя до конца, и переводил дыхание.  И  опять  я  делал
попытку, подходил чуть ближе, еще ближе, вот-вот был у цели, ухватывал ее  -
и не был ближе, и не был у цели, и не ухватывал ее:  колебался,  умереть  ли
смертью или жить жизнью. В меня крепко  вросло  худое,  а  хорошее  не  было
цепко. И чем ближе придвигалось то мгновение,  когда  я  стану  другим,  тем
больший ужас вселяло оно во мне, но я не отступал назад, не отворачивался; я
замер на месте.
26. Удерживали меня сущие негодницы  и  сущая  суета  -  эти  старинные
подруги мои; они тихонько дергали  мою  плотяную  одежду  и  бормотали:  "Ты
бросаешь нас?". "С этого  мгновения  мы  навеки  оставим  тебя!".  "С  этого
мгновения тебе навеки запрещено и то и это!" - "То и это", - сказал я; а что
предлагали они мне на самом деле, что предлагали. Боже  мой!  От  души  раба
Твоего отврати это милосердием Твоим!  Какую  грязь  предлагали  они,  какое
безобразие! Но я слушал их  куда  меньше,  чем  в  пол-уха,  и  они  уже  не
противоречили мне уверенно,  не  становились  поперек  дороги,  а  шептались
словно за спиной и тайком пощипывали уходящего, заставляя обернуться. И  все
же они задерживали меня; я медлил вырваться, отряхнуться от них  и  ринуться
на зов; властная привычка говорила мне: "Думаешь, ты  сможешь  обойтись  без
них?"
27. Только в словах ее уже не было жара, ибо на той стороне, куда давно
обратил я лицо свое - и трепетал перед переходом - открывалась мне Чистота в
своем целомудренном достоинстве, в  ясной  и  спокойной  радости;  честно  и
ласково было приглашение идти и  не  сомневаться;  чисты  руки,  протянутые,
чтобы подхватить и обнять  меня;  многочисленны  добрые  примеры.  Было  там
столько отроков и девиц, такое множество молодежи и людей всякого  возраста:
и чистых вдов и девственных стариц! И чистота в них во  всех,  и  отнюдь  не
бесплодная: от Тебя, Господи, супруга своего, породила она столько радостей!
И она посмеивалась надо мной, ободряя своей насмешкой и будто говоря: "Ты не
сможешь того, что смогли эти мужчины, эти женщины? Да разве смогли они своей
силой, а не Божией? Бог Господь их вручил мне их. Зачем опираешься на  себя?
В себе нет опоры. Бросайся к Нему, не бойся: Он не отойдет, не позволит тебе
упасть; бросайся спокойно: Он примет и исцелит тебя".  Я  сгорал  от  стыда,
потому что еще прислушивался к шепоту тех бездельниц, медлил и не решался. И
опять будто голос: "Будь глух к голосу нечистой земной плоти  твоей,  и  она
умрет. Она говорит тебе  о  наслаждениях,  но  не  по  закону  Господа  Бога
твоего". Спор этот шел в сердце моем: обо мне самом и  против  меня  самого.
Алипий, не отходя от м,еня, молчаливо ожидал,  чем  кончится  мое  необычное
волнение.

XII.

     28. Глубокое размышление извлекло из тайных пропастей и собрало  "перед
очами сердца моего" всю нищету мою.  И  страшная  буря  во  мне  разразилась
ливнем слез. Чтобы целиком излиться и выговориться, я встал  -  одиночество,
по-моему, подходило  больше,  чтббы  предаться  такому  плачу,  -  и  отошел
подальше от Алипия; даже  его  присутствие  было  мне  в  тягость.  В  таком
состоянии был я тогда, и он это понял;  кажется,  я  ему  что-то  сказал;  в
голосе моем уже слышались слезы; я встал, а он в полном  оцепенении  остался
там, где мы сидели. Не помню, как упал я под какой-то смоковницей и дал волю
слезам: они потоками лились нв глаз моих - угодная  жертва  Тебе.  Не  этими
словами говорил я Тебе, но такова была мысль моя: "Господи, доколе?  Доколе,
Господи, гнев Твой? Не поминай старых грехов наших!" Я чувствовал, что  я  в
плену у них, и жаловался и вопил: "Опять и опять: "завтра, завтра!".  Почему
не сейчас? Почему этот час не покончит с мерзостью моей?"
29. Так говорил я и плакал в горьком сердечном сокрушении. И вот  слышу
я голос из соседнего дома,  не  знаю,  будто  мальчика  ила  девочки,  часто
повторяющий вараспев: "Возьми, читай! Возьми, читай!" Я изменился в  лице  и
стал напряженно думать, не напевают ли обычно дети  в  какой-то  игре  нечто
подобное? нигде не доводилось мне этого слышать. Подавив рыдания,  я  встал,
истолковывая эти слова,  как  божественное  веление  мне:  открыть  книгу  и
прочесть первую главу, которая мне попадется. Я слышал об Антонии,  что  его
вразумили евангельские стихи, на  которые  он  случайно  наткнулся:  "пойди,
продай все имущество свое, раздай бедным и получишь сокровище на  Небесах  и
приходи,  следуй  за  Мной";  эти  слова  сразу  же  обратили  его  к  Тебе.
Взволнованный, вернулся я на то место, где  сидел  Алипий;  я  оставил  там,
уходя, апостольские Послания. Я схватил  их,  открыл  и  в  молчании  прочел
главу, первую попавшуюся мне на глаза: "не  в  пирах  и  в  пьянстве,  не  в
спальнях и не в распутстве, не в ссорах и в зависти:  облекитесь  в  Господа
Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в  похоти".  Я  не  захотел
читать дальше, да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет
и покой; исчез мрак моих сомнений.
Я отметил это место пальцем или каким-то другим знаком, закрыл книгу  и
со спокойным лицом объяснил все Алипию. Он же объяснил мне таким же образом,
что с ним происходит; я об этом не знал. Он пожелал увидеть, что я прочел; я
показал, а он продолжил чтение. Я не знал следующего стиха, а следовало  вот
что: "слабого в вере примите". Алипий отнес это к себе  и  открыл  мне  это.
Укрепленный таким наставлением, он без всяких волнений  и  колебаний  принял
решение доброе, соответственное его нравам, которые уже  с  давнего  времени
были значительно лучше моих. Тут идем  мы  к  матери,  сообщаем  ей:  она  в
радости. Мы рассказываем, как  все  произошло;  она  ликует,  торжествует  и
благословляет Тебя, "Который в силах  совершить  больше,  чем  мы  просим  и
разумеем". Она видела, что Ты даровал  ей  во  мне  больше,  чем  она  имела
обыкновение просить, стеная и обливаясь горькими слезами. Ты обратил меня  к
Себе: я не искал больше жены, ни на что не надеялся в этом  мире.  Я  крепко
стоял в той вере, пребывающим в которой Ты. показал ей меня много лет назад:
'Ты обратил печаль ее в  радость"  гораздо  большую,  чем  та,  которой  она
хотела; более ценную и чистую, чем та, которой она ждала  от  внуков,  детей

моих по плоти.

I. Книга девятая

 

     1. "Господи, я раб Твой, я раб Твой и сын слуги Твоей. Ты сломал  оковы
мои; жертву хвалы воздам я Тебе. Да восхвалит Тебя сердце мое  и  язык  мой;
"скажут все кости мои: Господи, кто подобен Тебе". Пусть скажут, а Ты ответь
мне "и скажи душе моей: Я спасение твое". Кто я и каков  я?  Какого  зла  не
было в поступках моих? А если не в поступках, то  в  словах?  А  если  не  в
словах, то в моей воле? Ты же, Господи, благостный и милосердный, заглянул в
бездну смерти моей и выгреб десницей Своей с самого дна сердца  моего  груды
нечистоты. А это значило отныне - всеми силами не хотеть того, чего хотел я,
и хотеть того, чего хотел Ты. Но где же находилась годы  и  годы,  из  какой
глубокой и тайной пропасти вызвал Ты в одно мгновение свободную волю мою,  -
да подставлю шею свою под удобное ярмо Твое и плечи под  легкую  ношу  Твою,
Христе Иисусе, "Помощник мой и мой  Искупитель"?  Как  сладостно  стало  мне
вдруг лишиться сладостных пустяков: раньше  я  боялся  упустить  их,  теперь
радовался отпустить. Ты  прогнал  их  от  меня.  Ты,  истинная  и  наивысшая
Сладость, прогнал и вошел  на  их  место.  Ты,  Который  сладостнее  всякого
наслаждения, только  не  для  плоти  и  крови,  светлее  всякого  света,  но
сокровеннее всякой тайны,  выше  всяких  почестей  -  но  не  для  тех,  кто
возвышается сам. Душа моя стала свободна от грызущих забот: не надо  просить
и кланяться, искать заработка, валяться в грязи, расчесывая чесотку  похоти.
Я лепетал перед Тобой, Свет мой, богатство мое и спасение. Господи Боже мой.

II.

     2. Я решил пред очами Твоими не порывать  резко  со  своей  службой,  а
тихонько отойти от этой работы  языком  на  торгу  болтовней:  пусть  юноши,
помышляющие не о законе Твоем, не о мире Твоем, но о лжи, безумии и схватках
на форуме, покупают оружие своему неистовству  не  у  меня.  До  виноградных
каникул оставалось, кстати, совсем мало дней; я решил перетерпеть эти дни  и
уйти, как обычно, в отпуск, но не возвращаться больше продажным рабом: я был
Тобой выкуплен.
Решение наше было открыто Тебе, людям же открыто  только  своим.  И  мы
условились нигде о  нем  не  проговариваться,  хотя  нам,  поднимающимся  из
"долины слез" и воспевающим "песнь восхождения", дал  Ты  "острые  стрелы  и
угли, обжигающие лукавый язык", который заботливо противоречит доброму и  из
любви к тебе пожирает тебя, словно привычную пищу.
3. Ты уязвил сердце наше любовью Твоею, и в нем хранили мы слова  Твои,
пронизавшие утробу нашу. Мы собрали образы  рабов  Твоих  -  Ты  осветил  их
темных, оживил мертвых - и погрузились в размышление над ними. Их пример жег
нас, уничтожал окаменелое бесчувствие, мешал скатиться в бездну, воспламенял
так, что всякое веяние противоречий от  "языка  лукавого"  только  разжигало
наше желание, но не могло угасить его. А так как Имя Твое святится  по  всей
земле, то нашлись бы и люди, восхвалявшие наши намерения  и  обеты.  Мне  же
казалось  хвастовством  не  подождать  столь  близких  каникул,  но  уйти  с
публичного поста, бывшего на виду у всех,  будто  мне  хочется,  предупредив
наступающий праздник, обратить на себя общее внимание. Все и заговорили  бы,
что я стремлюсь возвеличить себя. А зачем мне, чтобы люди судили и рядили  о
душе моей и "хулили доброе наше"?
4. А тут еще в это самое лето от чрезмерной работы в школе  легкие  мои
начали сдавать: дыхание стало затруднено; боли в груди  свидетельствовали  о
ее  недуге;  голос  стал  глухим  и  прерывистым.  Сначала  это  меня  очень
встревожило: приходилось по необходимости сложить бремя учительства или,  во
всяком случае, прервать работу пока,  может  быть,  вылечусь  и  выздоровею.
Когда же овладело мной и укрепилось во всей полноте желание "освободиться  и
видеть, ибо Ты - Господь", - Ты знаешь, Боже мой, я даже обрадовался, что  у
меня есть справедливое извинение, которое должно смягчить  обиду  людей,  не
желавших из-за своих милых детей помиловать меня. Полный  такой  радости,  я
перетерпел этот промежуток времени  до  конца  -  было  это,  кажется,  дней
двадцать - претерпевались они с натугой: во мне уже не было того  запала,  с
которым я обычно вел эти трудные занятия, и не приди на его смену  терпение,
они согнули бы меня под своим бременем.
Кто-нибудь из рабов  Твоих,  моих  братьев,  скажет,  что  я  согрешил,
позволив себе хоть один час остаться на кафедре лжи в то время,  как  сердце
мое полно было желанием служить Тебе. Не буду спорить. Но Ты,  Всемилостивый
Господа, разве не простил мне этот грех и не отпустил его вместе с  другими,
страшными и смертными, омыв меня святой водой!

 

III.

     5. Верекунд изводился и тосковал, глядя на наше счастье: он видел,  что
узы, крепко его связавшие, заставят его покинуть наше  общество.  Не  будучи
сам христианином, он женился на христианке,  и  она-то  и  оказалась  самыми
тесными колодками, мешавшими ему пойти по пути, на который  вступили  мы.  А
стать  христианином  он  хотел  только  при  том   условии,   которое   было
невыполнимо. Он ласково предложил нам побыть в его имении, пока захотим.  Ты
воздашь ему, Господи, в час воздаяния праведным; их часть Ты уже воздал ему.
Хоть и в отсутствие наше (мы были уже в Риме), он во время  тяжелой  болезни
стал христианином и переселился из этой жизни. Ты пожалел не только его,  но
и  нас:  мы  не  будем  мучиться  невыносимой   болью,   думая,   что   этот
исключительной доброты к нам друг наш исключен из стада  Твоего.  Благодарим
Тебя, Боже наш! Мы Твои: вразумления и утешения Твои говорят об этом. Верный
Своим обещаниям дал Ты Верекунду  за  его  именьице  в  Кассициаке,  где  мы
отдохнули в Тебе от мирских треволнений, красоту  Твоего  вечно  зеленеющего
рая, ибо отпустил ему земные грехи его "на горе  молочной,  на  горе  Твоей,
горе изобилия"
6. А в то время он тосковал. Небридий же радовался с нами. Хотя он  еще
и не был христианином и когда-то свалился в ров губительнейшего  заблуждения
(подлинное тело Сына Твоего считал призрачным), но выбрался  оттуда,  и  еще
сам по себе, еще не причастный к таинствам  Твоей  Церкви,  был  уже  пылким
искателем истины. Вскоре после  обращения  нашего  и  возрождения  Крещением
Твоим Ты разрешил его от тела; он был уже верным христианином, служил Тебе в
совершенном целомудрии и воздержании у своих в Африке и через него весь  его
дом стал христианским. Теперь он живет "в лоне Авраамовом".  Что  разумеется
под этим словом "лоно"? Там живет мой Небридий, милый друг мой, усыновленный
Тобой сын отпущенника. Там живет он. Может ли быть другое  место  для  такой
души? Там живет он, в этом  месте,  о  котором  столько  расспрашивал  меня,
жалкого невежду. Теперь он преклоняет ухо не к устам моим, а  духовные  уста
свои к источнику Твоему и в счастье, не знающем конца, пьет, сколько  может,
в меру жадности своей от мудрости Твоей. Я не думаю, что он так опьянен  ею,
что позабыл меня; Ты ведь поминаешь меня, Господи, утоляя его жажду.
Так жили  мы,  утешая  Верекунда,  опечаленного  обращением  нашим,  но
хранившего дружбу; уговаривали его уверовать, оставаясь на своей ступени, т.
е. в брачной жизни, и поджидали, когда Небридий пойдет за нами. Он был очень
близок к этому и готов был вот-вот это сделать, но уже истекли дни  каникул.
Они показались мне длинными и было их много; я ведь хотел свободы и  досуга,
чтобы воспевать Тебя всем существом своим:  "Тебе  говорило  сердце  мое,  я
искал лица Твоего; лицо Твое, Господи, взыщу я".

 

IV.

     7. И вот пришел день, когда  я  на  деле  освободился  от  преподавания
риторики, от которого уже давно освобожден был в мыслях. Ты убрал  язык  мой
оттуда, откуда еще  раньше  убрал  сердце  мое,  и  я  благословлял  Тебя  и
радовался, уезжая в деревню вместе со всеми своими. Я занялся там  кое-каким
писанием: этими книгами я, правда, служил Тебе, но от них еще отдавало духом
школьного высокоумия, - так дышат бегуны, остановившись передохнуть,  -  это
видно и в диалогах с присутствующими друзьями и в беседах с Самим собой пред
лицом Твоим; видно и в переписке с отсутствующим Небридием. Хватит ли у меня
времени вспомнить все великие благодеяния Твои от того времени: я ведь спешу
перейти к главному.

     Воспоминание вызывает мне меня тогдашнего,  и  мне  сладостно  поведать
Тебе, Господи, о тех тайных уколах, которыми Ты укрощал  меня,  о  том,  как
поверг  меня  ниц,  "понизив  горы  и  холмы  моих  размышлений",  "выправив
кривизны" мои и сгладив  бугры;  как  самого  Алипия,  брата  сердца  моего,
подчинил Имени  Единородного  Твоего  Иисуса  Христа,  Господа  и  Спасителя
нашего, Имени, которое он раньше пренебрегал вставлять в  писания  наши.  Он
предпочитал, чтоб от них исходил запах  школьных  кедров,  которые  "Господь
разбил в щепы", а не церковных трав, излечивающих змеиные укусы.
8. Как взывал я к Тебе, Боже мой, читая псалмы Давида, эти христианские
песнопения,  звучавшие  благочестием,  изгонявшие  дух  гордыни.  Новичок  в
истинной любви Твоей, катехумен вместе с катехуменом Алипием,  я  отдыхал  в
деревенской усадьбе.С нами была моя мать,  соединявшая  с  женской  повадкой
мужскую веру, с  ясностью  старости  -  материнскую  любовь  и  христианское
благочестие.
Как взывал я к Тебе в этих псалмах, какая любовь к Тебе  вспыхивала  от
них, каким желанием горел я прочесть их, если бы мог, всему  миру,  сокрушая
ими человеческую гордость! Но их ведь и поют по  всему  миру,  "и  никто  не
может скрыться от огня Твоего".
С какой резкой и острой болью возмущался я манихеями и опять-таки жалел
их, потому что они не знают наших таинств,  этого  лекарства,  и  в  безумии
отвергают противоядие, от которого вернулся бы ум. Мне хотелось,  чтобы  они
были где-нибудь тут, около, а я бы и не знал, что они тут:  пусть  поглядели
бы они на мое лицо и услышали восклицания мои, когда  я,  в  моем  тогдашнем
уединении, читал четвертый псалом; пусть увидели бы, что делал со мной  этот
псалом: "Когда воззвал я к Тебе,  услышал  Ты  меня.  Боже  Правды  моей;  в
тревоге дал Ты мне покой. Помилуй меня,  Господи,  и  услыши  молитву  мою".
Пусть бы послушали, а я бы и  не  подозревал,  что  они  слушают:  пусть  не
думают, что я говорю ради них то, что говорил я между этими  словами.  И  на
самом деле я не сказал бы этого, и не так бы это сказал,  знай  я,  что  они
видят и слышат меня, да если бы и сказал, то они ведь не восприняли бы,  как
сама с собой для себя самой пред лицом Твоим  в  сыновней  любви  изливается
душа моя.
9. Я трепетал от страха и в то же время  согревался  надеждой  на  Твое
милосердие, Отец, и радостью о нем. И все это выражалось  в  моих  глазах  и
голосе,  когда  благой  Дух  Твой,  обратившись  к   нам,   говорит:   "Сыны
человеческие, доколе отягощаете сердце свое,  зачем  любите  суету  и  ищете
ложь"? А я любил суету и искал ложь. А Ты, Господи, уже  "прославил  Святого
Твоего, восставив Его из мертвых и поместив одесную Себя", чтобы исполнил Он
обещание Свое, послав с Небес "Утешителя, Духа Истины". Он послал Его, но  я
не знал об этом. Он послал Его, ибо был прославлен,  воскрес  из  мертвых  и
взошел на Небеса. Раньше "не было дано Духа Святого, потому что Иисус еще не
был прославлен". И  восклицает  пророк:  "Доколе  отягощаете  сердце?  зачем
любите суету и ищете ложь? знайте, что Господь прославил Святого Своего". Он
восклицает "доколе"; он восклицает "знайте", а я так долго  не  знал,  любил
суету и искал ложь. И потому я слушал и содрогался: слова эти сказаны  таким
людям,  каким,  помню,  был  я  сам.   В   призраках,   которые   я   считал
действительностью, была суета и ложь. И в боли воспоминаний своих  жаловался
я громко и тяжко. О если бы услышали меня те, кто и  доселе  любит  суету  и
ищет ложь? Может быть, они бы пришли в смятение,  очистились  бы,  и  Ты  бы
услышал их, когда они возопили бы к Тебе,  ибо  настоящей  телесной  смертью
"умер Он за нас, и за нас ходатайствует".
10. Я читал: "Вознегодуйте и перестаньте грешить". Как  волновали  меня
эти слова. Боже мой! я уже научился негодовать на  себя  за  прошлое,  чтобы
впредь не грешить, и негодовал заслуженно, ибо грешила  во  мне  не  природа
чуждая, свойственная порождению мрака, как говорят те, кто не  гневается  на
себя и "собирает гнев на себя в день  гнева  и  откровения  праведного  суда
Твоего". Уже блага мои были не вне меня, и не телесными очами,  не  в  лучах
этого солнца искал я их. Те, кто ищет радоваться внешнему,  быстро  увядают,
растрачивают  себя  на  зримое  и  преходящее  и  в   своем   изголодавшемся
воображении пытаются отведать несуществующей пищи. О если бы истомились  они
голодом  и  сказали:  "Кто  покажет  нам  доброе?"  Скажем,  пусть  услышат:
"Запечатлен в нас свет лица Твоего, Господи". Мы сами -  не  свет,  "Который
просвещает всякого человека", но мы просвещены Тобой: мы были "некогда тьма,
а теперь свет в Тебе". О если бы видели они это внутреннее и вечное!  вкусив
от Него, я скрежетал зубами, потому что не мог им  его  показать.  Пусть  бы
принесли они мне сердце, отвращающееся от Тебя ко внешнему, и сказали:  "кто
покажет нам доброе?" Оно там, где я гневался  на  себя,  в  тайниках  сердца
моего, где я был уязвлен; где я убил и принес в жертву  ветхого  человека  и
начал размышлять,  надеясь  на  Тебя,  о  своем  обновлении;  там  начал  Ты
становиться мне  сладостен  и  "дал  радость  в  сердце  моем".  Так  громко
восклицал я, узнавая прочитанное в  сердце;  я  не  хотел,  убивая  время  и
убиваемый временем, рассеиваться многообразием земных благ: в  Твоей  вечной
простоте была для меня "другая пшеница, вино и елей".
11. А на следующем стихе громко вскрикивал я криком из  глубины  сердца
моего: "О! в мире! о! в Нем Самом!" что значат  Его  слова:  "Усну  и  вкушу
покой?" Кто  воспротивится  нам,  когда  исполнится  написанное:  "Поглощена
смерть победой?" и Ты есть Сущий и не меняешься; в Тебе покой, забывающий  о
всех трудах, и нет с Тобой никого, кроме Тебя, и не для погони за многим, не
тем, что не Ты, "утвердил Ты меня, простого, Господи, в надежде". Я читал  и
горел и  не  находил,  что  бы  сделать  для  глухих  мертвецов,  к  которым
принадлежал раньше и сам я, чума, горький  слепец,  пес,  лающий  на  слова,
медовые от небесного меда, светлые от света Твоего. И я изводился,  думая  о
врагах этого Писания.
12. Когда переберу я в памяти все, бывшее в эти праздничные дни?  но  я
не забыл и не умолчу ни о жестокости  бича  Твоего,  ни  о  дивной  скорости
милосердия Твоего. Ты мучил меня тогда зубной болью, и когда  она  усилилась
до того, что я не мог говорить, пало мне на сердце попросить всех моих,  кто
тут был, помолиться за меня Богу  всяческого  спасения.  Я  написал  это  на
дощечке и дал им прочесть. И только преклонили  мы  молитвенно  колени,  как
боль исчезла. Но какая боль! и  каким  образом  она  исчезла?  Признаюсь:  я
устрашился. Господь мой и Бог мой: ничего подобного не испытал  я  с  начала
жизни моей.
И проникло в глубь сердца моего признание власти Твоей, и  радостно,  с
верой восхвалил я Имя Твое. А  вера  эта  не  позволяла  мне  успокоиться  о
прежних грехах моих, еще не прощенных через Крещение Твое.

 

V.

     13. По прошествии каникул я отказался от своего места: пусть медиоланцы
поищут для своих школьников другого  продавца  слов;  я  определил  себя  на
службу Тебе и не годен был для учительства по причине затрудненного  дыхания
и болей в груди. Я изложил в письмах  Твоему  предстоятелю,  Амвросию,  мужу
святому, прежние заблуждения  мои  и  теперешнее  желание  свое  и  попросил
указать, какие из  Книг  Твоих  предпочтительнее  всего  мне  читать,  чтобы
приготовить себя к принятию такой великой благодати. Он велел читать пророка
Исаию, думаю, потому, что яснее других говорит он о  Евангелии  и  призвании
язычников. Не поняв и первой главы его и решив, что и  вся  книга  темна,  я
отложил вторичное ее чтение до тех пор, пока не освоюсь с языком Писания.

VI.

     14. И  вот  пришло  время  записаться  на  Крещение;  оставив  деревню,
вернулись мы в Медиолан. Алипию хотелось возродиться в Тебе вместе со  мной;
он  уже  облекся  в  смирение,  подобающее  Твоим  таинствам.   Мужественный
укротитель тела, он отважился  на  поступок  необычный:  прошел  босиком  по
ледяной земле Италии. Мы взяли с собой и Адеодата, сына от плоти моей  и  от
греха моего. Он был прекрасным созданием Твоим: было ему лет  пятнадцать,  а
он превосходил умом многих важных и ученых мужей. Исповедаю Тебе дары  Твои,
Господи Боже мой, Создатель всего, властный преобразить безобразие наше:  от
меня этот мальчик ничего не получил, я только запятнал его своии проступком.
А что он воспитан был в учении Твоем, это внушил  нам  Ты  и  никто  другой;
исповедаю Тебе дары Твои.Есть у меня книга, озаглавленная "Учитель"; это  он
там разговаривает со мной. Ты знаешь, что все мысли, вложенные  там  в  уста
моего собеседника, принадлежат  ему,  шестнадцатилетнему.  Много  еще  более
удивительного обнаруживал я в нем.  Меня  пугала  такая  даровитость.  Какой
мастер, кроме Тебя, мог бы сделать такое чудо? Ты рано  прервал  его  земную
жнзнь, и мне спокойнее за него: я не боюсь ни за его отрочество, ни  за  его
юность - вообще не боюсь за него. Мы взяли его в товарищи, сверстника нащего
по благодати Твоей, чтобы наставить в учении Твоем. Мы крестились, и  бежала
от нас тревога за свою прежнюю жизнь. Я не мог в те  дни  насытиться  дивной
сладостью,  созерцая  глубину  Твоего  намерения  спасти  род  человеческий.
Сколько плакал я над Твоими гимнами  и  песнопениями,  горячо  взволнованный
голосами, сладостно звучавшими в Твоей Церкви. Звуки  эти  вливались  в  уши
мои, истина отцеживалась в сердце мое, я был  охвачен  благоговением;  слезы
бежали, и хорошо мне было с ними.

 

VII.

     15. Незадолго до этого в Медиоланской церкви вошло в обычай  утешать  и
наставлять с помощью пения: братья  пели  ревностно  и  согласно,  устами  и
сердцем. Уже год или немного  больше  Юстина,  мать  малолетнего  императора
Валентиниана,  преследовала  Твоего  Амвросия  по  причине  ереси,   которой
соблазнили ее ариане. Благочестивая толпа  бодрствовала  в  церкви,  готовая
умереть, вместе со своим епископом, рабом Твоим. И там же  мать  моя,  слуга
Твоя, первая в тревоге и бдении, жила молитвой. Мы, тогда  еще  не  согретые
жаром Твоего Духа, все же волновались: город был в смятении и  беспокойстве.
Тогда и постановлено было петь гимны и псалмы по  обычаю  Восточной  Церкви,
чтобы народ совсем не извелся в тоске и печали; с тех пор  и  поныне  обычай
этот соблюдается, и его  усвоили  многие,  да  почти  все  стада  Твои  и  в
остальном мире.
16. Тогда упомянутому предстоятелю Твоему открыто было в видении место,
где сокрыты тела мучеников Протасия и Гервасия, которые столько  лет  хранил
Ты нетленными в тайной  сокровищнице  Твоей,  чтобы  своевременно  взять  их
оттуда в обуздание женщины лютой, но царственной. Обнаружив  их  и  откопав,
перенесли их с подобающими почестями в Амвросневу  базилику:  исцелялись  не
только мучимые нечистыми духами (сами демоны сознавались в своем поражении);
один медиоланец, слепой в  течение  многих  лет  и  хорошо  известный  всему
городу,стал расспрашивать, почему так буйно ликует народ, и,  узнав,  в  чем
дело, вскочил и попросил своего поводыря отвести его  туда.  Приведенный  на
место, он добился разрешения подойтии прикоснуться платком к  носилкам,  где
покоились те, о ком сказано "дорога в очах  Господних  смерть  святых  Его".
Затем он поднес платок к глазам  своим,  и  они  сразу  открылись.  Об  этом
разнеслась молва. Тебе возносили хвалы, горячие, сиявшие  радостью;  поэтому
противница Твоя, хотя и не приникла к здравой вере, но подавила в душе своей
неистовость в преследованиях. Благодарю Тебя, Боже мой. Откуда и куда  повел
Ты воспоминания мои? чтобы я исповедал Тебе,  о  каких  великих  событиях  я
забыл; даже тогда, когда так благоухал  "аромат  благовоний  Твоих",  мы  не
кинулись к Тебе. Потому я так и плакал за пением Твоих гимнов; давно вздыхал
я о Тебе и наконец вдохнул веяние ветра, насколько  проникал  он  в  дом  из
травы.

 

VIII.

     17. "Ты, Кто позволяешь жить вместе людям  единодушным",  ввел  в  наше
общество Эводия, молодого человека из нашего муниципия. Он служил  в  тайной
полиции, раньше нас обратился к Тебе, крестился и, оставив  мирскую  службу,
вооружился для Твоей. Мы были вместе и вместе  собирались  пребыть  в  нашем
святом решении. Мы обдумывали, в каком  месте  лучше  нам  служить  Тебе,  и
решили все разом вернуться в Африку. Когда мы были в Остии  на  Тибре,  мать
скончалась.
Я  многое  пропускаю,  потому  что  очень  тороплюсь.  Прими,  Господи,
исповедь мою и благодарность, пусть и безмолвную, за бесчисленные дела Твои.
Но я не пройду мимо того, что родилось в  душе  моей  к  этой  слуге  Твоей,
которая родила меня телом для этого  преходящего  света,  и  сердцем  -  для
вечного. Я буду говорить о Твоих дарах ей, не о  ее  собственных  качествах.
Она не сама себя создала и не сама себя воспитала:  Ты  сотворил  ее,  и  ни
отец, ни мать не знали, какой она будет. Ее наставила в страхе  Твоем  розга
Христа Твоего, руководство Единого Твоего в семье верной, члены которой были
добрыми членами Церкви Твоей. За старательное воспитание свое она  не  столь
хвалила мать свою, сколь некую престарелую служанку, которая носила еще отца
ее на спине, как обычно носят  малышей  девочки  постарше.  За  это,  за  ее
старость и чистые нравы пользовалась она  в  христианском  доме  почетом  от
хозяев. Потому и  поручена  ей  была  забота  о  хозяйских  дочерях,  и  она
старательно несла ее. Полная святой строгости  и  неумолимая  в  наказаниях,
когда они требовались, была она в наставлениях рдзумна и рассудительна. Она,
например, разрешала девочкам, невзирая  на  жгучую  жажду,  пить  даже  воду
только  во  время  очень  умеренного  обеда  за  родительским  столом.   Она
остерегала их от худой привычки разумным  словом:  "сейчас  вы  пьете  воду,
потому что не распоряжаетесь вином, а когда в мужнем доме станете  хозяйками
погребов и кладовок, вода вам может опротиветь, а привычка к питью останется
в силе". Таким образом, разумно поучая и властно приказывая, обуздывала  она
жадность нежного возраста и даже  жажду  у  девочек  удерживала  в  границах
умеренности: пусть не прельщает их то, что непристойно.
18. И, однако, незаметно подползла к матери моей, как рассказывала мне,
сыну, слуга Твоя - подползла страсть к вину.Родители обычно приказывали  ей,
как девушке воздержанной,  доставать  вино  из  бочки.  Опустив  туда  через
верхнее отверстие сосуд, она прежде чем перелить это чистое вино в  бутылку,
краем губ чуть-чуть отхлебывала его: больше она не могла, так как вино ей не
нравилось. И делала она это вовсе не по склонности к пьянству, а от избытка,
кипящих сил, ищущих выхода в мимолетных  проказах;  их  обычно  подавляет  в
отроческих душах глубокое уважение к старшим.
И вот, прибавляя к этой ежедневной капле ежедневно по капле -  а  "тот,
кто пренебрегает малым, постепенно падает" - она докатилась до того,  что  с
жадностью почти полными кубками стала  поглощать  неразбавленное  вино.  Где
была тогда проницательная старушка и ее неумолимые запреты? Разве что-нибудь
может одолеть тайную болезнь нашу, если Ты, Господи, не бодрствуешь над нами
со Своим врачеванием? Нет отца, матери и воспитателей, но присутствуешь  Ты,
Который нас создал. Который зовешь нас. Который даже через... людей  делаешь
доброе, чтобы спасти душу. Что же  сделал  Ты  тогда.  Боже  мой?  Чем  стал
лечить? Чем исцелил? Не извлек ли Ты грубое и острое бранное слово из  чужих
уст, как врачебнцй нож, вынутый из неведомых запасов Твоих, и не отрезал  ли
одним ударом все гнилое? Служанка, ходившая обычно вместе с  ней  за  вином,
споря, как это бывает, с младшей хозяйкой с глазу на глаз,  упрекнула  ее  в
этом проступке и с едкой издевкой назвала"горькой пьяницей". Уязвленная этим
уколом, она оглянулась на свою скверну,  тотчас  же  осудила  ее  и  от  нее
избавилась.
Так друзья, льстя, развращают, а враги, браня, обычно  исправляют.  Ты,
однако, воздаешь им не за то, что делаешь через них, а за их намерения. Она,
рассердившись, хотела не излечить младшую хозяйку, а вывести ее  из  себя  -
тайком, потому ли, что так уже подошло и с местом и со временем  ссоры,  или
потому, что сама она боялась  попасть  в  беду  за  поздний  донос.  Ты  же,
Господи, правящий всем, что есть на небесах и на  земле,  обращающий  вспять
для целей Своих водные пучины и подчиняющий Себе буйный  поток  времени.  Ты
безумием одной души исцелил другую. Если кто  словом  своим  исправил  того,
кого он хотел исправить, пусть он,  после  моего  рассказа,  не  приписывает
этого исправления своим силам.

 

IX.

     19. Воспитанная в целомудрии и воздержании, подчиняясь родителям скорее
из послушания Тебе, чем Тебе из послушания родителям, она, войдя  в  брачный
возраст,  вручена  была  мужу,  служила  ему,  как  господину,  и  старалась
приобрести его для Тебя. О Тебе говорила  ему  вся  стать  ее,  делавшая  ее
прекрасной для мужа: он ее  уважал,  любил  и  удивлялся  ей.  Она  спокойно
переносила его измены; никогда по этому поводу не было у нее с  мужем  ссор.
Она ожидала, что Ты умилосердишься над ним, и, поверив  в  Тебя,  он  станет
целомудрен. А кроме того был он человеком чрезвычайной доброты  и  неистовой
гневливости. И она знала, что не надо противоречить  разгневанному  мужу  не
только делом, но даже словом. Когда  же  она  видела,  что  он  отбушевал  и
успокоился, она объясняла ему свой поступок; бывало ведь, что  он  кипятился
без толку. У многих женщин, мужья которых были гораздо  обходительнее,  лица
бывали обезображены синяками от пощечин; в  дружеской  беседе  обвиняли  они
своих мужей, а она их язык; будто в шутку давала она им серьезный  совет:  с
той минуты, как они услышали чтение брачного контракта, должны  они  считать
его документом, превратившим их в служанок; памятуя о  своем  положении,  не
должны они заноситься перед своими господами.  Зная,  с  каким  лютым  мужем
приходится ей жить, они удивлялись: не  слыхано  и  не  видано  было,  чтобы
Патриций  побил  жену  или  чтобы  они  повздорили  и  хоть  на  один   день
рассорились. Они дружески расспрашивали ее, в  чем  причина;  она  учила  их
своему обычаю, о котором я упомянул  выше.  Усвоившие  его  благодарили,  не
усвоившие терпели поношение.
20.  Нашептывания  дурных  служанок  сначала  восстановили  против  нее
свекровь, но  мать  моя  услужливостью,  неизменным  терпением  и  кротостью
одержала над ней такую победу, что та  сама  пожаловалась  сыну  на  сплетни
служанок, нарушавших в доме мир между ней и невесткой, и потребовала для них
наказания. После того, как он, слушаясь матери,  заботясь  о  порядке  среди
рабов и о согласии в семье,  высек  выданных  по  усмотрению  выдавшей,  она
пригрозила, что на такую же награду от нее должна рассчитывать каждая, если,
думая угодить, станет ей наговаривать на невестку. Никто уже не осмеливался,
и они зажили в достопамятном сладостном дружелюбии.
21. "Господи, милующий меня!" Ты послал этой доброй служанке  Твоей,  в
чреве которой создал меня, еще один великий дар. Где только не ладили  между
собой и ссорились, там она появлялась - где могла - умиротворительницей. Она
выслушивала от обеих сторон взаимные,  многочисленные  и  горькие,  попреки,
какие обычно изрыгает душа, раздувшаяся и  взбаламученная  ссорой.  И  когда
присутствующей приятельнице изливалась вся кислота непереваренной злости  на
отсутствующую неприятельницу, то мать моя сообщала  каждой  только  то,  что
содействовало  примирению   обеих.   Я   счел   бы   это   доброе   качество
незначительным, если  бы  не  знал,  по  горькому  опыту,  что  бесчисленное
множество  людей  (тут  действует  какая-то  страшная,  широко   разлившаяся
греховная  зараза)  не  только  передает  разгневанным   врагам   слова   их
разгневанных врагов, но еще добавляет к ним то, что и  не  было  сказано.  А
ведь следовало бы человеку человечному не  то  что  возбуждать  и  разжигать
злыми словами  человеческую  вражду,  а,  наоборот,  стремиться  угасить  ее
словами добрыми. Такова была мать моя; Ты поучал ее в сокровенной  школе  ее
сердца.
22. И вот, наконец, приобрела она Тебе своего  мужа  на  последок  дней
его; от него, христианина, она уже не плакала над тем, что терпела от  него,
нехристианина. Была она слугой служителей Твоих. Кто  из  них  знал  ее,  те
восхваляли, чтили и любили в ней Тебя, ибо чувствовали  присутствие  Твое  в
сердце ее: о нем свидетельствовала ее святая жизнь. Она "была  женой  одного
мужа, воздавала родителям своим, благочестиво вела дом свой, усердна была  к
добрым делам"'. Она воспитывала  сыновей  своих,  мучаясь,  как  при  родах,
всякий раз, когда видела, что они сбиваются с Твоего пути.
И напоследок - Ты позволяешь  ведь  по  милости  Своей  называться  нам
служителями Твоими - о всех нас, живших до успения ее в  дружеском  союзе  и
получивших благодать Твоего Крещения, она заботилась так, словно все мы были
ее детьми, и служила нам так, словно были мы ее родителями.

 

X.

     23. Уже навис день исхода ее из этой жизни; этот день знал Ты, мы о нем
не ведали. Случилось - думаю, тайной Твоей заботой, - что мы с ней  остались
вдвоем; опершись на подоконник, смотрели мы из окна на внутренний садик того
дома,  где  жили  в  Остии.  Усталые  от  долгого  путешествия,  наконец   в
одиночестве, набирались мы сил для плавания. Мы сладостно беседовали  вдвоем
и, "забывая прошлое, устремлялись к тому, что перед нами",  спрашивали  друг
друга, пред лицом Истины, - а это Ты, - какова будущая вечная жизнь  святых,
- "не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце  человеку"
-  но  устами  сердца  жаждали  мы  приникнуть  к  струям  Твоего  Небесного
источника, "Источника жизни, который у Тебя", чтобы, обрызганные его  водой,
в меру нашего постижения, могли бы как-нибудь обнять мыслью ее величие.
24. Когда в беседе нашей пришли мы  к  тому,  что  любое  удовольствие,
доставляемое телесными чувствами, осиянное любым земным светом, не  достойно
не только сравнения с радостями той жизни, но даже упоминания рядом с  ними,
то, возносясь к Нему Самому сердцем, все более разгоравшимся,  мы  перебрали
одно за другим все создания Его и дошли до самого  неба,  откуда  светят  на
землю солнце, луна и звезды. И, войдя в себя, думая  и  говоря  о  творениях
Твоих и удивляясь им, пришли мы к душе нашей и вышли из нее,  чтобы  достичь
страны неиссякаемой полноты, где Ты вечно питаешь Израиля пищей истины,  где
жизнь есть та мудрость, через Которую возникло все, что есть, что было и что
будет. Сама она не возникает, а остается такой, какова есть,  какой  была  и
какой всегда будет. Вернее: для нее нет "была"  и  "будет",  а  только  одно
"есть", ибо она вечна, вечность же не знает "было"  и  "будет".  И  пока  мы
говорили о ней и жаждали ее, мы чуть прикоснулись к ней всем трепетом нашего
сердца. И вздохнули и оставили там "'начатки духа"*  и  вернулись  к  скрипу
нашего языка, к словам, возникающим и исчезающим. Что подобно Слову  Твоему,
Господу нашему, пребывающему в Себе, не стареющему и все обновляющему!
25,  Мы  говорили:  "если  в  ком  умолкнет  волнение  плоти,  умолкнут
представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и  небо,  умолкнет  и  сама
душа и выйдет из  себя,  о  себе  не  думая,  умолкнут  сны  и  воображаемые
откровения, всякий язык, всякий знак и все, что проходит и  возникает,  если
наступит полное молчание, - (если слушать, то-они все говорят: "не  сами  мы
себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает врчно") - если они, сказав  это,
замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один - не
через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст,  не  в
голосе ангельском, не в грохоте бури, не  в  загадках  и  подобиях,  но  Его
Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого - без  них,  -
как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью  прикоснулись  к  Вечной
Мудрости, над всем пребывающей; если такое состояние могло бы  продолжиться,
а все низшие  образы  исчезнуть,  и  она  одна  восхитила  бы,  поглотила  и
погрузила в глубокую радость своего созерцателя - если вечная жизнь  такова,
какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то,
о чем сказано: "Войди в радость господина Твоего"? когда это будет? не тогда
ли, когда "все воскреснем, но не все изменимся"?
26. Я говорил это, если и не так и не  этими  словами,  то  Ты  знаешь,
Господи, что в тот день, когда  мы  беседовали,  ничтожен  за  этой  беседой
показался нам этот мир со всеми его наслаждениями, и мать оказала мне: "Сын!
что до меня, то в этой жизни мне уже все не в сладость. Я не знаю,  что  мне
здесь еще делать и зачем здесь быть;  с  мирскими  надеждами  у  меня  здесь
покончено. Было только одно, почему я хотела еще задержаться в  этой  жизни:
раньше чем умереть, увидеть тебя православным христианином.  Господь  одарил
меня полнее: дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье. Что  мне
здесь делать?"

 

XI.

     27. Не помню, что я ей ответил, но не прошло и пяти дней  или  немногим
больше, как она Слегла в лихорадке. Во время болезни  она  в  какой-то  день
впала в обморочное состояние и  потеряла  на  короткое  время  сознание.  Мы
прибежали, но она скоро пришла в себя, увидела меня и  брата,  стоявших  тут
же, и сказала, словно ища что-то: "где я была?" Затем,  видя  нашу  глубокую
скорбь, сказала: "Здесь похороните вы мать вашу". Я молчал, сдерживая слезы.
Брат мой что-то сказал, желая ей не  такого  горького  конца;  лучше  бы  ей
умереть не в чужой земле, а на родине. Услышав  это,  она  встревожилась  от
таких его мыслей, устремила на него недовольный взгляд и, переводя глаза  на
меня, сказала: "посмотри, что он говорит!",  а  затем  обратилась  к  обоим:
"положите это тело, где придется; не беспокойтесь о  нем;  прошу  об  одном:
поминайте меня у алтаря Господня, где  бы  вы  ни  оказались".  Выразив  эту
мысль, какими она смогла словами,  она  умолкла,  страдая  от  усиливавшейся
болезни.
28. Я же, думая о дарах Твоих, Боже Невидимый, которые Ты вкладываешь в
сердца верных Твоих, - они дают дивную жатву - радовался и благодарил  Тебя:
я ведь знал и помнил, как она волновалась и беспокоилась о своем погребении,
все предусмотрела и приготовила место рядом с могилой мужа. Так как они жили
очень согласно, то  она  хотела  (человеческой  душе  трудно  отрешиться  от
земного) еще добавки к такому счастью: пусть бы люди вспоминали: "вот как ей
довелось: вернулась из заморского путешествия и теперь прах  обоих  супругов
прикрыт одним прахом". Я не знал, когда по совершенной благости Твоей  стало
исчезать в ее сердце это пустое желание. Я радовался и удивлялся, видя такою
свою мать, хотя, правда, и в той нашей беседе у окошка, когда  она  сказала:
"Что мне здесь делать?", не видно было, чтобы она желала умереть на  родине.
После уже я услышал, что, когда мы были в Остии.она однажды  доверчиво,  как
мать, разговорилась с моими друзьями о презрении к  этой  жизни  и  о  благе
смерти. Меня при этой беседе не  было,  они  же  пришли  в  изумление  перед
мужеством женщины (Ты ей дал его) и спросили, неужели ей не страшно оставить
свое тело так далеко от родного города. "Ничто не далеко от Бога, - ответила
она, - и нечего бояться, что  при  конце  мира  Он  не  вспомнит,  где  меня
воскресить".
Итак, на девятый день болезни своей, на  пятьдесят  шестом  году  жизни
своей и  на  тридцать  третьем  моей,  эта  верующая  и  благочестивая  душа
разрешилась от тела.

 

XII.

     29. Я закрыл ей глаза, и великая печаль влилась в сердце мое и захотела
излиться в слезах. Властным велением души заставил я глаза  свои  вобрать  в
себя этот источник и остаться совершенно сухими. И было мне  в  этой  борьбе
очень плохо. Когда мать испустила дух, Адеодат, дитя,  жалобно  зарыдал,  но
все мы заставили его замолчать. И таким же образом что-то  детское  во  мне,
стремившееся излиться в рыданиях этим юным  голосом,  голосом  сердца,  было
сдержано и умолкло.  Мы  считали,  что  не  подобает  отмечать  эту  кончину
слезными жалобами и стенаниями: ими  ведь  обычно  оплакивают  горькую  долю
умерших и как бы полное их исчезновение. А для нее смерть не была горька, да
вообще для нее и не было смерти. Об этом непреложно свидетельствовали  и  ее
нравы и "вера нелицемерная".
30. Что же так тяжко  болело  внутри  меня?  Свежая  рана  оттого,  что
внезапно оборвалась привычная, такая сладостная и милая,  совместная  жизнь?
Мне отрадно было вспомнить, что в этой последней болезни, ласково  благодаря
меня за мои услуги, называла она меня  добрым  сыном  и  с  большой  любовью
вспоминала, что никогда не слышала она от меня  брошенного  ей  грубого  или
оскорбительного слова. А разве, Боже мой. Творец наш, разве можно сравнивать
мое  почтение  к  ней  с  ее  служением  мне?  Лишился  я  в   ней   великой
утешительницы, ранена была душа  моя,  и  словно  разодрана  жизнь,  ставшая
единой; ее жизнь и моя слились ведь в одно.
31. Мы удержали мальчика от плача; Эводий взял псалтирь и запел псалом,
который мы подхватили всем домом: "милосердие и  правду  Твою  воспою  Тебе,
Господи"; услышав, что происходит, сошлось много братьев и верующих  женщин.
Те, на чьей это было обязанности, стали по обычаю  обряжать  тело;  я  же  в
стороне, где мог это делать пристойно, рассуждал с людьми, решившими меня не
покидать, о том, что приличествовало этому часу, и лекарством истины пытался
смягчить мои муки, Тебе ведомые,  неизвестные  им,  внимательным  слушателям
моим, думавшим, что я не чувствую никакой боли. Я же в уши Твои -  никто  из
них меня не слышал - кричал на себя за свою слабость, ставил плотину  потоку
моей скорби, и она будто подчинялась мне, а затем несла меня со  всей  своей
силой, хотя я и не позволял слезам прорваться, а выражению лица  измениться;
но я знал, что я подавляю в сердце своем. А так как  меня  сильно  угнетало,
что меня так потрясает смерть, которая по  должному  порядку  и  по,  участи
человеческой приходит неизбежно, то еще другой болью болел я  в  боли  моей,
томясь двойной печалью.
32. Тело было вынесено, мы пошли и вернулись без  слез.  При  молитвах,
которые излили мы Тебе, когда предложена была за нее  Искупительная  Жертва,
и, по обычаю тех мест, тело до положения в гроб лежало около него, даже  при
этих молитвах я не заплакал. Весь день втайне тяжко скорбел я и  в  душевном
смятении, как мог, просил Тебя исцелить боль мою. Ты не делал этого,  думаю,
чтобы хоть на этом одном примере запечатлеть в памяти моей, как крепки  цепи
привычки даже для души, уже не питающейся ложью.
Пришло мне в Голову пойти помыться (я слышал, что баням  -  по-гречески
они называются "прогонять скорбь"-  дано  такое  название,  потому  что  они
изгоняют из души тоску). Исповедую и это  Тебе,  Отец  сирых:  я  вымылся  и
остался в том же состоянии, как и до мытья. Из сердца  моего  не  выпарилась
горечь скорби. Затем я заснул, проснулся; нашел, что  боль  моя  значительно
смягчилась: я был в одиночестве на ложе своем  и  вспомнил  правдивые  слова
Твоего Амвросия, ибо Ты

     Всего Создатель, Господи,
Ты, Небесами правящий,
Одевший день сиянием
Ночи покой дарующий:
Пусть тело отдохнувшее
Вновь за работу примется.
Вздохнет душа усталая,
Утихнет скорбь жестокая.

     33. А затем постепенно вернулось прежнее чувство: вспомнил слугу  Твою,
ее благочестие, ее святую  ласковость  и  снисходительность,  которой  вдруг
лишился, и захотелбсь мне плакать "пред лицом Твоим" о ней и для нее, о себе
и для себя. Я дал волю слезам,  которые  сдерживал:  пусть  льются,  сколько
угодно. Словно на мягком ложе успокоилось в них сердце  мое,  ибо  уши  Твои
слушали плач мой, его не слышал человек,  который  мог  бы  пренебрежительно
истолковать его. И теперь, Господи, Тебе пишу я эту исповедь. Пусть  читает,
кто хочет, и истолковывает, как хочет, и если найдет, что я согрешил,  плача
краткий час над своей матерью, над матерью, временно умершей в очах  моих  и
долгие годы плакавшей надо мной, чтобы мне жить в очах  Твоих,  -  пусть  он
смеется надо мной, но если есть в  нем  великая  любовь,  пусть  заплачет  о

грехах моих перед Тобой, Отцом всех братьев во Христе Твоем.

XIII.

     34. Когда сердце мое излечилось  от  этой  раны  (по  поводу  ее  можно
изобличать плотские слабости), я стал лить пред Тобой, Боже наш, за эту рабу
Твою  совсем  другие  слезы;  те,  которые  текут,  когда   душа   потрясена
созерцанием мытарств, ожидающих всякую душу, умирающую в Адаме. И хотя, ожив
во Христе, она, еще не разрешившись от тела, жила так, что прославлялось Имя
Твое в ее вере и нравах, я  все  же  не  осмеливаюсь  сказать,  что  с  того
времени, как Ты возродил ее Крещением, не вышло из ее уст ни единого  слова,
противного заповедям Твоим. А сказано ведь самой Истиной, Сыном Твоим: "если
кто скажет брату своему: "глупец", то подлежит  геенне  огненной"^,  и  горе
человеческой жизни, даже похвальной, если, отринув милосердие, Ты  разберешь
ее в мельчайших частях. Только потому, что Ты не расследуешь  жестоко  наших
преступлений, мы доверчиво надеемся на какое-нибудь  местечко  у  Тебя.  Что
перечисляет Тебе перечисляющий действительные  заслуги  свои,  как  не  дары
Твои? о, если бы люди поняли, что они только люди, "и тот, кто хвалится,  да
хвалится о Господе".
35. Итак, "хвала моя и  жизнь  моя",  "Боже  сердца  моего",  забыв  на
короткое время  о  добрых  делах  ее,  за  которые  в  радости  воздаю  Тебе
благодарность, теперь умоляю Тебя за грехи матери моей: услышь меня  во  Имя
Излечившего раны наши, Висевшего на древе и  Сидящего  одесную  Тебя,  "дабы
ходатайствовать за нас".
Я знаю, что она была милосердна и от сердца  прощала  "долги  должникам
своим", прости и Ты ей грехи ее, если в чем-то погрешила она за столько  лет
после Крещения. Прости ей. Господи, молю Тебя, прости ей, "не входи с нею  в
суд"; "милость возносится над судом"; слова Твои  -  истинны,  и  Ты  обещал
милость милостивым. А быть такими - это Твой дар; " и Ты,  кого  помиловать,
помилуешь, и кого пожалеть, пожалеешь".
36. Я думаю. Ты уже сделал то, о чем я прошу Тебя, но "одобри, Господи,
добровольную жертву уст моих". Перед самым днем разрешения своего  она  ведь
думала не о пышных похоронах, не домогалась, чтобы ее положили в  благовония
или воздвигли особый памятник, не заботилась о погребении на  родине.  Таких
поручений она нам не оставила, а хотела только поминания  у  алтаря  Твоего,
которому служила не пропуская ни одного дня, ибо  знала,  что  там  подается
Святая Жертва,  которой  "уничтожено  рукописание,  бывшее  против  нас",  и
одержана победа над врагом. Он  считает  проступки  наши;  ищет,  в  чем  бы
обвинить, и ничего не находит в Том, в Ком мы победили. Кто вернет Ему кровь
невинную? Кто заплатит цену, которой Он нас купил, чтобы отобрать от врага?
К этому Искупительному Таинству прикрепилась верой душа слуги Твоей. Да
не отторгнет ее никто из-под Твоего покрова.  Да  не  проберутся  силой  или
хитростью лев или змей: она не скажет, что ничего им не должна,  боясь,  как
бы не уличил и не схватил ее лукавый обвинитель, но ответит, что отпущены ей
грехи Тем, Кому никто не отдаст за то, что  Он  отдал  нам,  не  будучи  нам
должен.
37. Да пребудет она в мире со своим мужем, до которого и после которого
ни за кем не была замужем, которому служила "принося плод в терпении", чтобы
приобрести его Тебе. И внуши, Господи Боже мой, внуши рабам  Твоим,  братьям
моим, сынам Твоим, господам моим, которым служу словом, сердцем  и  письмом,
чтобы всякий раз, читая это, поминали они  у  алтаря  Твоего  Монику,  слугу
Твою, вместе с Патрицием, некогда супругом ее, через плоть которых  ввел  Ты
меня в эту жизнь, а как,  я  не  знаю.  Пусть  с  любовью  помянут  они  их,
родителей моих, на этом преходящем  свете,  и  моих  братьев  в  Тебе,  Отец
пребывающих в Православной Церкви, моих сограждан  в  Вечном  Иерусалиме,  о
котором вздыхает в странствии своем, с начала  его  н  до  окончания,  народ
Твой. И пусть молитвами многих полнее будет исполнена последняя  ее  просьба
ко мне, - через мою исповедь, а не только через одни мои молитвы.

 

     I. Книга десятая

 

     1. "Да узнаю Тебя - Ты меня знаешь - да узнаю Тебя так, как  Ты  знаешь
меня". Сила души моей, вниди в нее, согласуй с собой, да пребудет она  Твоим
достоянием "без пятна и морщины". В этом  надежда  моя,  потому  об  этом  и
говорю и этой надеждой радуюсь, если  радуюсь  здравой  радостью.  Остальные
блага жизни стоят тем меньше слез, чем больше о  них  плачут,  и  стоят  тем
больше слез, чем меньше о них плачут. "Ты же возлюбил правду", и  тот,  "кто
творит правду, приходит к свету". Я хочу творить правду в сердце  моем  пред
лицом Твоим в исповеди, и в писании моем пред лицом многих свидетелей.

II.

     2. Что могло бы укрыться во мне от  Тебя,  Господи,  если  бы  я  и  не
захотел исповедаться  Тебе,  "очам  Которого  обнажена  бездна  человеческой
совести"? Ты скрылся бы от меня, не я от Тебя. А теперь, когда стенания  мои
свидетельствуют, что стал я сам себе неугоден. Ты, свет  и  услада  моя,  Ты
позволяешь любить Тебя и тосковать о Тебе: да покраснею от стыда  и  отброшу
себя, да изберу Тебя и только по Твоей благости стану угоден  Тебе  и  себе.
Каков бы я ни был, я весь перед Тобою, Господи. И  я  сказал,  какого  плода
ожидаю я от своей исповеди Тебе, принесенной не голосом плоти и ее  словами,
а словами души и воплем размышлений, который слышало ухо Твое. Когда я плох,
то вот вся моя исповедь Тебе: я сам себе неугоден; когда я хорош, -  то  вот
вся  моя  исповедь  Тебе:  я  не  себе  приписываю  это,  ибо  Ты,  Господи,
"благословляешь  праведного",  но  еще  раньше  его,  грешника,  Ты  делаешь
праведным. Исповедь моя свершается пред лицом Твоим, Боже мой,  молчаливо  и
немолчно. Молчит язык мой и вопиет сердце.  Нет  ни  одного  верного  слова,
которое я бы сказал людям, и которого Ты не услышал бы  раньше  от  меня,  и
ничего верного не слышишь Ты от меня, чего раньше Ты не сказал бы мне.

III.

     3. Что же мне до людей и зачем слышать им исповедь мою, будто они  сами
излечат недуги мои? Эта порода ретива разузнавать про чужую жизнь  и  ленива
исправлять свою. Зачем ищут услышать от меня, каков я,  те,  кто  не  желает
услышать от Тебя, каковы они? И откуда те, кто слышит от меня самого обо мне
самом, узнают, правду ли я говорю, когда  ни  один  человек  не  знает,  что
"делается в человеке, кроме Духа человеческого, живущего в нем"? Если же они
услышат о самих себе от Тебя, они  не  смогут  сказать:  "Господь  лжет".  А
услышать от Тебя о себе - не значит ли узнать себя? А разве не  солжет  тот,
кто, узнав себя, скажет: "это неправда"? Но так как "любовь всему верит", по
крайней  мере,  среди  тех,  кого  она  связала  воедино,  то  я.   Господи,
исповедуюсь Тебе так, чтобы  слышали  люди,  которым  я  не  могу  доказать,
правдива ли исповедь моя; мне, однако, верят те, чьи уши  открыла  для  меня
любовь.
4. Изъясни же мне, Врачеватель  души  моей,  ради  чего  я  это  делаю.
Исповедь моих прошедших грехов  (Ты  отпустил  и  покрыл  их,  чтобы  я  был
счастлив в Тебе; Ты изменил душу мою верой и таинством), эта исповедь  будит
тех, кто ее читает и слушает; она  не  дает  сердцу  застыть  в  отчаянии  и
сказать, "я не могу"; заставляет бодрствовать, полагаясь на милосердие  Твое
и благодать Твою, которой силен всякий немощный, осознавший через нее немощь
свою. Хорошие люди с удовольствием слушают о  бедах,  пережитых  другими,  и
радуются не бедам, а тому, что они были, а теперь их нет.  Какой  же  пользы
ради. Господи, Кому ежедневно исповедуется совесть моя, в надежде больше  на
милосердие Твое, чем на свою невинность, какой  пользы  ради,  спрашиваю  я,
исповедоваться  мне  в  этих  писаниях  пред  лицом  Твоим  еще   и   людям,
рассказывая, каков я сейчас, а не каков был прежде.  Пользу  от  исповеди  в
прежнем я увидел и о ней сказал. Многие, однако, кто меня знает и  кто  меня
не знает, но слышал что-то от меня  или  обо  мне,  желают  знать,  каков  я
сейчас, вот в это самое время, когда я пишу исповедь свою. Ухом своим они не
могут приникнуть к моему сердцу, где я таков,  каков  есть.  Поэтому  они  и
хотят услышать мою исповедь о внутреннем, недоступном ни глазу их,  ни  уху,
ни уму; они хотят мне верить, иначе разве узнают они меня?  Любовь,  которая
делает их хорошими людьми, говорит им, что я не солгу в своей исповеди, и  в
них она сама верит мне.

IV.

     5. Но какой пользы ради хотят они этого?  Желают  ли  поздравить  меня,
услышав, насколько я приблизился к Тебе по благости Твоей, и  помолиться  за
меня, услышав, насколько я замешкался под беременем  своим?  Я  покажу  себя
таким людям. Не малая уже польза  в  том.  Господи  Боже  мой,  что  "многие
вознесут Тебе благодарность за нас", и  многие  попросят  Тебя  за  нас.  Да
полюбит во мне братская душа то, что Ты учишь любить, и поскорбит о  том,  о
чем Ты учишь скорбеть. Пусть почувствует это душа братская, не  посторонняя,
не "душа сынов  чужих,  чьи  уста  изрекают  ложь,  чья  десница  -  десница
неправды", а душа брата, который, одобряя меня, за меня радуется, а порицая,
за меня огорчается, ибо одобряет ли он меня, порицает ли, - он меня любит. Я
покажу себя таким людям: пусть радуются о добром во мне, сокрушаются о злом.
Доброе во мне устроено Тобою, это дар Твой; злое  во  мне  -  от  проступков
моих, осужденных Тобою. Пусть взирают на одно с  радостью,  а  на  другое  с
сокрушением, пусть из братских сердец, как  из  кадильниц,  возносятся  пред
лицо Твое гимны и рыдания. Ты же, Господи, услаждаясь ароматом святого храма
Твоего, "умилосердись надо мною по великому  милосердию  Твоему  ради  Имени
Твоего", и так как Ты никогда не оставляешь начинаний Своих, то уничтожь  до
конца несовершенство мое.
6. Вот в чем польза от исповеди моей, не в повести о том, каким я  был,
а каков я сейчас:  да  исповедаю  я  это  не  только  пред  Тобой  в  тайном
"ликовании и трепете", в тайной скорби  и  надежде,  но  и  перед  верующими
сынами человеческими; они участвуют в радости моей  и  делят  смертную  долю
мою;  они  мои  сограждане  и  спутники  в  земном  странствии,  все  равно,
предшествовали они мне, последуют ли за мною или сопровождают  меня  в  моей
жизни. Это рабы Твои, братья  мои,  которых  Ты  захотел  сделать  сыновьями
Своими и моими господами, служить которым приказал мне, если я хочу  жить  с
Тобой и о Тебе. Если бы Сын Твой наставлял только  словами,  этого  было  бы
мало, но Он указал путь Своими делами. И я иду, по нему, действуя  словом  и
делом, действуя "под кровом крыл Твоих", и в опасности великой находился  бы
я, не укройся душа моя под крылами Твоими и не  будь  Тебе  известна  немощь
моя. Я малое дитя, но вечно жив Отец мой и надежен Хранитель мой;  он  родил
меня и хранит меня. В Тебе все мои блага. Ты  всемогущ.  Ты  всегда  был  со
мной, был еще до того, как я пришел к Тебе. И я расскажу тем людям,  которым
я служу по повелению Твоему, не о том, каким я был, но каков уже я  и  каков
еще до сих пор. Но "я не сужу о  себе  сам":  пусть,  памятуя  это,  меня  и
слушают.

V.

     7. Ты, Господи, судишь меня, ибо "ни один человек не знает, что есть  в
человеке, кроме  духа  человеческого,  живущего  в  нем".  Есть,  однако,  в
человеке нечто, чего не знает сам дух человеческий, живущий в  человеке,  ты
же. Господи, создавший его, знаешь все, что "в нем. И хотя я  ничтожен  пред
лицом Твоим и считаю себя "прахом и пеплом", но я знаю о Тебе нечто, чего  о
себе не знаю. Мы видим, конечно, "сейчас в зеркале нечто загадочное",  а  не
"лицом к лицу", и поэтому, пока я странствую вдали от Тебя, я ближе к  себе,
чем к Тебе, но, однако, я знаю, что над Тобой нельзя  совершить  насилия,  а
каким искушениям я смогу противостоять и каким нет - этого я не  знаю.  Есть
только надежда, что "Ты верен" и потому не допустишь "быть искушаемым  сверх
сил"; "дабы могли мы выдержать". Ты, искушая, в то же время указываешь выход
из искушения. Итак, я исповедуюсь и в том, что о себе знаю; исповедуюсь и  в
том, чего о себе не знаю, ибо то, что я о себе знаю, я знаю, озаренный Твоим
светом, а то, чего о себе не знаю, я не буду знать до тех пор, пока "потемки
мои" не станут "как полдень" пред лицом Твоим.

VI.

     8. Ясно сознаю я, Господи, что люблю Тебя: тут сомнений нет. Ты поразил
сердце мое словом Твоим, и я полюбил Тебя; и небо и земля и все, что на  них
- вот они со всех сторон твердят мне, чтобы я любит  Тебя,  и  не  перестают
твердить об этом всем людям, "дабы оказались они неизвинительны". Ты  глубже
"пожалеешь того, над кем сжалишься,  и  окажешь  милосердие  тому,  над  кем
умилосердишься" - иначе глухим возглашали бы и небо и земля хвалы Твои.  Что
же, любя Тебя, люблю я? Не  телесную  красоту,  не  временную  прелесть,  не
сияние вот этого света, столь милого для глаз,  не  сладкие  мелодии  всяких
песен, не благоухание цветов, мазей и курений, не манну  и  мед,  не  члены,
приятные земным объятиям, - не это люблю я, любя Бога моего.  И,  однако,  я
люблю некий свет и некий голос, некий аромат и некую пищу и, некие объятия -
когда люблю Бога моего; это свет, голос, аромат, пища,  объятия  внутреннего
моего человека - там,  где  душе  моей  сияет  свет,  который  не  ограничен
пространством, где звучит голос, который время не  заставит  умолкнуть,  где
разлит аромат, который не развеет ветром,  где  пища  не  теряет  вкуса  при
сытости, где объятия не размыкаются от пресыщения. Вот  что  люблю  я,  любя
Бога моего.
9. А что же такое этот Бог? Я спросил землю, и она сказала: "это не я";
и все,  живущее  на  ней,  исповедало  то  же.  Я  спросил  море,  бездны  и
пресмыкающихся, живущих там, и они ответили: "мы не бог твой; ищи над нами".
Я спросил у веющих ветров, и все воздушное пространство с обитателями своими
заговорило; "ошибается Анаксимен: я не бог". Я спрашивал небо, солнце,  луну
и звезды: "мы не бог, которого ты ищешь", - говорили они. И я сказал  всему,
что обступает двери плоти моей: "скажите мне о Боге моем - вы ведь не бог, -
скажите мне что-нибудь о Нем". И они вскричали громким голосом: "Творец наш,
вот Кто Он". Мое созерцание было моим вопросом; их ответом - их красота. .
Тогда я обратился к себе и сказал: "ты кто?" И ответил; "человек".  Вот
у меня тело и душа, готовые служить мне; одно  находится  во  внешнем  мире,
другая внутри меня. У кого из них спрашивать мне о Боге моем,  о  Котором  я
уже спрашивал своими внешними чувствами, начиная с земли и до  самого  неба,
куда только мог послать за вестями лучи-глаз своих? Лучше, конечно, то,  что
внутри  меня.  Все  телесные  вестники  возвестили  душе   моей,   судье   и
председательнице, об ответах неба, земли и всего, что на них;  они  гласили:
"мы не боги; Творец наш, вот  Он".  Внутреннему  человеку  сообщил  об  этом
состоящий у него в услужении внешний; я, внутренний, узнал об этом, -  я,  я
душа, через свои телесные чувства. Я спросил всю вселенную о  Боге  моем,  и
она ответила мне: "я не бог; Творец наш, вот кто Он".
10. Неужели всем, у кого внешние чувства здоровы, не видна эта красота?
почему же не всем говорит она об одном и том же?  Животные,  и  крохотные  и
огромные, видят ее, но не могут ее спросить: над чувствами -  вестниками  не
поставлено у них судьи - обсуждающего разума. Люди же могут спросить,  чтобы
"невидимое Божие  через  творения  было  понятно  и  узрено".  Привязавшись,
однако, к миру созданному, они подчиняются ему, а подчинившись, уже не могут
рассуждать. Мир же созданный отвечает на вопросы только рассуждающим: он  не
изменяет своего голоса, т. е. своей красоты, и не является в  разном  облике
тому, кто только его видит, и тому, кто видит и спрашивает; являясь, однако,
в одинаковом виде обоим, он нем перед одним и говорит  другому;  вернее,  он
говорит всем, но этот голос внешнего мира понимают только те,  кто,  услышав
его, сравнивают его с истиной, живущей в них. Истина  же  эта  говорит  мне:
"Бог твой не небо, не земля и не любое тело". Их  природа  говорит  об  этом
видящему; она предстает, как глыба меньшая в части своей, чем в целом. И ты,
душа, говорю это тебе, ты лучше, ибо ты  оживляешь  глыбу  тела,  в  котором
живешь, и сообщаешь ему жизнь: ни одно тело не может этого  доставить  телу.
Бог же твой еще больше для тебя: Он Жизнь жизни твоей.

 

VII.

     11. Итак, что же я люблю, любя Бога? Кто Он, пребывающий над  вершинами
души моей? Этой душой моей поднимусь к Нему. Я пропускаю  ту  силу,  которая
соединяет меня с телом и наполняет жизнью его состав. Не  эта  сила  поможет
мне найти Бога моего, иначе Его нашли бы и  лошадь  и  мул,  у  которых  нет
разума, но есть эта самая сила, оживляющая и  их  тела.  Есть  другая  сила,
которой я оживляю не только мою плоть, но и сообщаю ей чувствительность.  Ее
создал Господь, повелев глазу не слышать, но видеть, а  уху  не  видеть,  но
слышать,  определив  каждому  чувству  в  отдельности  его   место   и   его
обязанности: разное выполняю я с их помощью, оставаясь единым,  я  -  разум.
Пропускаю и эту силу мою; и она есть у лошади и мула: и у них тело  обладает
внешними чувствами.

 

VIII.

     12. Итак, пропускаю и эту силу в природе моей; постепенно поднимаясь  к
Тому, Кто создал меня, прихожу к равнинам и  обширным  дворцам  памяти,  где
находятся сокровищницы, куда свезены бесчисленные  образы  всего,  что  было
воспринято. Там же сложены и все наши мысли, преувеличившие,  преуменьшившие
и, вообще, как-то изменившие то, о чем сообщили наши внешние  чувства.  Туда
передано и там спрятано все, что забвением еще не поглощено и не  погребено.
Находясь там, я требую показать мне то, что я хочу; одно  появляется  тотчас
же, другое приходится искать дольше, словно откапывая из каких-то  тайников;
что-то вырывается целой толпой, и вместо  того,  что  ты  ищешь  и  просишь,
выскакивает вперед, словно говоря: "может, это  нас?"  Я  мысленно  гоню  их
прочь, и наконец, то, что мне нужно, проясняется и выходит из своих  скрытых
убежищ. Кое-что возникает легко и проходит в  стройном  порядке,  который  и
требовался: идущее впереди  уступает  место  следующему  сзади  и,  уступив,
скрывается, чтобы выступить вновь,  когда  я  того  пожелаю.  Именно  так  и
происходит, когда я рассказываю о чем-либо по памяти.
13. Там раздельно и  по  родам  сохраняется  все,  что  внесли  внешние
чувства, каждое своим путем: глаза сообщили о свете, о всех красках и формах
тел, уши - о всевозможных звуках; о всех запахах - ноздри; о всех  вкусах  -
рот; все тело в силу своей общей чувствительности - о том,  что  твердо  или
мягко, что горячо или холодно, гладко  или  шероховато,  тяжело  или  легко,
находится вне или в самом теле. Все это память  принимает  для  последующей,
если она потребуется, переработки и обдумыванья, в свои обширные кладовые  и
еще в какие-то укромные, неописуемые закоулки: для всего имеется собственный
вход, и все там складывается.
Входят, однако, не сами чувственные предметы, а  образы  их,  сразу  же
предстающие перед умственным взором того, кто о них  вспомнил.  Кто  скажет,
как они образовались, хотя и ясно, каким чувством они  схвачены  и  спрятаны
внутри?
Пусть я живу в темноте и безмолвии, но если захочу, я  могу  вызвать  в
памяти краски, различу белое от черного, да и любые цвета один  от  другого.
Тут же находятся и звуки, но они  не  вторгаются  и  не  вносят  путаницы  в
созерцаемые мной  зрительные  образы:  они  словно  спрятаны  и  отложены  в
сторону. Я могу, если мне угодно, вытребовать и их, и они тут как тут:  язык
мой в покое, горло молчит, а я пою, сколько хочется,  и  зрительные  образы,
которые, однако, никуда не делись, не вмешиваются и ничего не нарушают, пока
я  перебираю  другую  сокровищницу,  собранную  слухом.  Таким  же   образом
вспоминаю я, когда мне захочется, то, что внесено и  собрано  другими  моими
чувствами;  отличаю,  ничего  не  обоняя,  запах  лилий  от  запаха  фиалок;
предпочитаю мед виноградному соку, и мягкое жесткому,  ничего  при  этом  не
отведывая и ничего не ощупывая, а только вспоминая.
14. Все это происходит во мне, в огромных палатах моей  памяти.  Там  в
моем распоряжении небо, земля, море и все, что я смог воспринять чувством, -
все, кроме мной забытого. Там встречаюсь я и сам с собой и вспоминаю, что  я
делал, когда, где и что чувствовал в то время, как это делал. Там  находится
все, что я помню из проверенного собственным опытом и принятого на  веру  от
других. Пользуясь этим же богатством,  я  создаю  по  сходству  с  тем,  что
проверено моим опытом, и с тем, чему я поверил на основании чужого опыта, то
одни, то другие образы; я вплетаю их в прошлое; из них тку  ткань  будущего:
поступки, события,  надежды  -  все  это  я  вновь  и  вновь  обдумываю  как
настоящее. "Я сделаю то-то и то-то", -  говорю  я  себе  в  уме  моем,  этом
огромном вместилище, полном стольких великих  образов,  -  за  этим  следует
вывод: "О если бы случилось то и  то-то!".  "Да  отвратит  Господь  то-то  и
то-то", - говорю себе, и когда говорю, тут же предстают передо  мной  образы
всего, о чем говорю, извлеченные из той же сокровищницы памяти. Не  будь  их
там, я не мог бы вообще ничего сказать.
15. Велика она, эта сила памяти, Господи, слишком велика! Это святилище
величины беспредельной. Кто исследует его глубины! И, однако, это сила моего
ума, она свойственна моей природе, но я сам не могу полностью вместить себя.
Ум тесен, чтобы овладеть собой же. Где же находится  то  свое,  чего  он  не
вмещает? Ужели вне его, а не в нем самом? Каким же  образом  он  не  вмещает
этого? Великое изумление все это  вызывает  во  мне,  оцепенение  охватывает
меня.
И люди идут дивиться горным высотам, морским валам,  речным  просторам,
океану, объемлющему землю, круговращению звезд, - а себя самих  оставляют  в
стороне! Их не удивляет, что, говоря обо всем этом, я не  вижу  этого  перед
собой, но я не мог бы об этом говорить, если бы не видел в  себе,  в  памяти
своей, и гор, и волн, и рек, и звезд  (это  я  видел  наяву),  и  океана,  о
котором слышал, во всей огромности их, словно я вижу их въявь  перед  собой.
И, однако, не их поглотил я, глядя на них своими глазами;  не  они  сами  во
мне, а только образы их, и я знаю, что и каким телесным чувством запечатлено
во мне.

 

IX.

     16. Не только это содержит в себе огромное вместилище моей памяти.  Там
находятся все сведения, полученвые при изучении свободных  наук,  и  еще  не
забытые; они словно засунуты куда-то внутрь, в какое-то  место,  которое  не
является местом: я несу в себе не образы их, а сами предметы. Все мои знания
о грамматике, о диалектике, о разных видах вопросов  живут  в  моей  памяти,
причем ею удержан не образ предмета, оставшегося вне меня, а самый  предмет.
Это не отзвучало и не исчезло, как голос, оставивший  в  ушах  свой  след  и
будто вновь звучащий, хотя он и не звучит; как запах, который,  проносясь  и
тая в воздухе, действует на обоняние и передает памяти свой  образ,  который
мы восстанавливаем и в воспоминании; как пища, которая, конечно,  в  желудке
теряет свой вкус, но в  памяти  остается  вкусной;  как  вообще  нечто,  что
ощущается наощупь и что представляется памяти, находясь даже вдали  от  нас.
Не самые эти явления  впускает  к  себе  память,  а  только  с  изумительной
быстротой овладевает их образами, раскладывает по удивительным кладовкам,  а
воспоминание удивительным образом их вынимает.

 

Х.

     17. В самом деле,  когда  я  слышу,  что  вопросы  бывают  трех  видов:
существует ли такой-то  предмет?  что  он  собой  представляет?  каковы  его
качества? то я получаю образы звуков, из которых  составлены  эти  слова,  и
знаю, что эти звуки прошуршат  в  воздухе  и  исчезнут.  Мысли  же,  которые
обозначаются этими звуками, я не мог  воспринять  ни  одним  своим  телесным
чувством и нигде не мог увидеть, кроме как в своем уме; в памяти  я  спрятал
не образы этих мыслей,  а  сами  мысли.  Откуда  они  вошли  в  меня?  пусть
объяснит, кто может. Я обхожу все двери моей плоти и не нахожу, через  какую
они могли проникнуть. Глаза говорят: "если у них есть цвет, то возвестили  о
них мы". Уши говорят: "если они  звучат,  то  о  них  доложили  мы".  Ноздри
говорят: "если они пахнут, то они прошли через нас". Чувство вкуса  говорит:
"если у них нет вкуса, то нечего меня и спрашивать". Осязание говорит: "если
они бестелесны, то нельзя их ощупать, а если нельзя ощупать, то не могу я  о
них и доложить". Откуда же и каким путем вошли они и память мою? не знаю.  Я
усвоил эти сведения, доверяясь не чужомугразуму, но,  проверив  собственным,
признал правильными и отдал ему как бы на хранение, чтобы взять по  желанию.
Они, следовательно, были там и до того, как я их усвоил, но в памяти моей их
не было. Где же были они и почему, когда мне о них заговорили, я их узнал  и
сказал: "это так, это правильно"? Единственное объяснение: они  уже  были  в
моей памяти, но были словно запрятаны  и  засунуты  в  самых  отдаленных  ее
пещерах, так что, пожалуй, я и не смог бы о них подумать, если бы кто-то  не
побудил меня их откопать.

 

XI.

     18. Итак, мы находим следующее: познакомиться с тем, о чем мы узнаем не
через образы, доставляемые органами чувств, а без образов, через  внутреннее
созерцание, представляющее нам созерцаемое в подлинном виде, - это значит не
что иное, как подумать и как бы собрать то, что содержала память разбросанно
и в беспорядке, и внимательно расставить спрятанное в ней, но заброшенное  и
раскиданное, расставить так, чтобы оно находилось в самой памяти как бы  под
рукой и легко появлялось при обычном усилии ума.
Сколько хранит моя память уже известного и, как я сказал, лежащего  под
рукой, о чем говорится: "мы это изучили и знаем". Если я перестану в течение
малого промежутка времени перебирать в памяти эти сведения, они вновь  уйдут
вглубь и словно соскользнут в укромные тайники. Их придется опять как  нечто
новое извлекать мысленно оттуда - нигде в другом месте их  нет,  -  чтобы  с
ними  познакомиться,  вновь  свести  вместе,  т.  е.  собрать   как   что-то
рассыпавшееся. Отсюда и слово cogitare. Cogo и cogito находятся между  собой
в таком же соотношении,  как  agito,  facio  и  factito.  Ум  овладел  таким
глаголом, как собственно ему принадлежащим, потому что не где-то, а именно в
уме происходит процесс собирания, т. е. сведения вместе, а это и  называется
в собственном смысле "обдумываньем".

 

XII.

     19. В  памяти  содержатся  также  бесчисленные  соотношения  и  законы,
касающиеся чисел и пространственных величин; их не  могло  сообщить  нам  ни
одно телесное чувство, ибо они не имеют ни цвета, ни запаха,  ни  вкуса,  не
издают звуков и не могут быть  ощупаны.  Я  слышу  звук  слов,  которыми  их
обозначают, о них рассуждая, но слова эти  одно,  а  предмет  рассуждений  -
совсем другое. Слова звучат иначе по-гречески,  иначе  по-латыни,  самый  же
предмет существует независимо от греческого,  латинского  и  любого  другого
языка.
Я видел линии, проведенные рукой мастеров, иногда настолько тонкие, что
они походили на паутину, но линии в моей  памяти  это  нечто  иное,  это  не
образы тех, о которых мне сообщило телесное зрение; их знаешь, не связывая в
мыслях ни с каким телом, и узнаешь, уйдя в себя.  Я  узнал  с  помощью  всех
телесных чувств числа, которые  мы  называем,  считая  предметы;  но  числа,
которыми исчисляем, это. совсем другое; они не суть образы первых  и  потому
существуют действительно. Пусть посмеется над моими словами тот,  кто  этого
не видит, а я пожалею его за этот смех.

 

 

XIII.

 

     20. Все это я держу в памяти, и как этому  выучился,  держу  в  памяти.
Множество ошибочнейщих возражений на это я слышал и держу  их  в  памяти,  и
хотя они ошибочны, но то, что я их запомнил, в этом я не ошибаюсь. Я  провел
границу между правильным и ошибочными противоречиями правильному.  И  это  я
помню, но вижу теперь, что провести эту границу - одно,  а  помнить,  что  я
часто ее проводил, часто об этом размышляя, -  это  другое.  Итак,  с  одной
стороны, я помню, что часто приходили мне в голову эти соображения, с другой
же, то, что я сейчас различаю и понимаю, я складываю в памяти,  чтобы  потом
вспомнить о том, что сегодня я это понимал. И я помню, что я помнил, и  если
потом вспомню, что мог сегодня это припомнить, то вспомню об этом,  конечно,
пользуясь силой моей памяти.

 

 

XIV.

     21. И мои душевные состояния хранит та же память, только не в том виде,
в  каком  их  когда-то  переживала  душа,  а  в  другом,  совсем  разном   и
соответствующем силе памяти. Я вспоминаю, не радуясь  сейчас,  что  когда-то
радовался;  привожу  на  память  прошлую  печаль,  сейчас  не  печалясь;  не
испытывая страха,  представляю  себе,  как  некегда  боялся,  и  бесстрастно
припоминаю свою былую страсть. Бывает и наоборот: бывшую печаль вспоминаю  я
радостно, а радость - с печалью. Нечего было бы удивляться, если бы речь шла
о теле, но ведь душа - одно, а тело - другое.  Если  я  весело  вспоминаю  о
прошедшей телесной боли, это не так удивительно. Но ведь память и есть душа,
ум; когда мы даем какое-либо поручение, которое следует держать в памяти, мы
говорим: "смотри, держи это в уме"; забыв, говорим: "не было в уме"; "из ума
вон" - мы, следовательно, называем память душой, умом, а раз это так, то что
же это такое? Когда я, радуясь, вспоминаю свою прошлую печаль, в  душе  моей
живет радость, а в памяти печаль: душа радуется, оттого что в  ней  радость,
память же оттого, что в ней  печаль,  не  опечалена.  Или  память  не  имеет
отношения к душе? Кто осмелился бы это  сказать!  Нет,  память  это  как  бы
желудок души, а радость и печаль - это пища, сладкая  и  горькая:  вверенные
памяти, они как бы переправлены в желудок, где могут  лежать,  но  сохранить
вкус не могут.  Это  уподобление  может  показаться  смешным,  но  некоторое
сходство тут есть.
22. И вот из памяти своей  извлекаю  я  сведения  о  четырех  чувствах,
волнующих душу: это страсть, радость, страх и печаль. Все мои рассуждения  о
них, деления каждого на виды, соответствующие его роду, и определения их,  -
все, что об этом можно сказать, я нахожу в памяти и оттуда извлекаю,  причем
ни одно из этих волнующих чувств при воспоминании о нем  меня  волновать  не
будет. Еще до того, как я стал вспоминать их  и  вновь  пересматривать,  они
были в памяти, потому и можно было их извлечь воспоминанием. Может быть, как
пища поднимается из желудка при жвачке, так  и  воспоминание  поднимает  эти
чувства из памяти. Почему же рассуждающий о них, т. е. их  вспоминающий,  не
чувствует сладкого привеса радости или горького привкуса печали? Не в том ли
несходство, что нет полного сходства? Кто бы по доброй воле стал говорить об
этих чувствах, если бы всякий раз  при  упоминании  печали  или  страха  нам
приходилось грустить или бояться? И, однако, мы не могли бы говорить о  них,
не найди мы в памяти своей не только их названий,  соответствующих  образам,
запечатленным телесными чувствами, но и знакомства с этими самыми чувствами,
которое мы не, могли получить ни через одни телесные двери. Душа,  по  опыту
знакомая со своими страстями, передала это знание памяти,  или  сама  память

удержала его без всякой передачи.

XV.

     23. С помощью образов или без них? Кто скажет! Я говорю о камне, говорю
о солнце; я не  воспринимаю  их  сейчас  своими  чувствами,  но  образа  их,
конечно, тут, в моей памяти. Я называю телесную боль -  а  ее  у  меня  нет,
ничто ведь не болит. Если бы, однако,  образ  ее  не  присутствовал  в  моей
памяти, я не знал бы, что мне сказать, и не сумел  бы,  рассуждая,  провести
границу между ней и наслаждением.  Я  говорю  о  телесном  здоровье,  будучи
здоров телом, качеством этим я обладаю, но если бы образ его не находился  в
моей памяти, я никак не мог бы припомнить, что значит это слово.  И  больные
не понимали бы значения слова "здоровье", если бы образ его не  был  удержан
памятью, хотя самого здоровья у них и нет.
Я называю числа, с помощью которых мы ведем счет, - вот  они  в  памяти
моей: не образы их, а они сами. Я называю образ солнца - и  он  находится  в
моей памяти; я вспоминаю не образ образа, а рамый образ, который и предстает
при воспоминании о нем. Я говорю "память" и понимаю, о  чем  говорю.  А  где
могу я узнать о ней, как не в самой памяти?  Неужели  и  она  видит  себя  с
помощью образа, а не непосредственно?

 

XVI.

     24. Далее: когда я  произношу  "забывчивость",  я  также  знаю,  о  чем
говорю, но откуда мог бы я знать, что это такое, если бы об этом не  помнил?
Я ведь говорю не о названии, а о том, что это название обозначает; если бы я
это забыл, то я не в силах был бы понять  смысл  самого  названия.  Когда  я
вспоминаю  о  памяти,  то  тут  в  наличии  сама   память,   непосредственно
действующая, но когда я вспоминаю о забывчивости, то тут в наличии и  память
и забывчивость: память, которой я вспоминаю, и  забывчивость,  о  которой  я
вспоминаю. Но что такое забывчивость, как не утеря памяти? Каким же  образом
могу я вспомнить то, при наличии чего я вообще не могу помнить? Но  если  мы
удерживаем в памяти то, о  чем  вспоминаем,  то,  не  помни  мы,  что  такое
забывчивость, мы никак не могли бы, услышав это слово, понять его  смысл;  о
забывчивости, следовательно, помнит память: наличие ее необходимо, чтобы  не
забывать, и в то же время при наличии ее  мы  забываем.  Не  следует  ли  из
этого, что не сама забывчивость  присутствует  в  памяти,  когда  мы  о  ней
вспоминаем, а только ее образ, ибо, присутствуй она сама, она  заставила  бы
нас не вспомнить, а забыть. Кто сможет это исследовать? Кто поймет, как  это
происходит?
25. Да, Господи, я работаю над этим и работаю над самим собой:  я  стал
сам для себя землей, требующей тяжкого труда и обильного пота. Мы  исследуем
сейчас не небесные пространства,  измеряем  не  расстояния  между  звездами,
спрашиваем не о том, почему земля находится в равновесии:  вот  я,  помнящий
себя, я, душа. Неудивительно, если то,  что  вне  меня,  находится  от  меня
далеко, но что же ближе ко мне, чем я сам? И вот я не могу понять силы  моей
памяти, а ведь без нее я не мог бы назвать самого себя. Что же мне  сказать,
если я уверен, что помню свою забывчивость? Скажу, что  в  памяти  моей  нет
того, о чем я помню? Скажу, что забывчивость находится в памяти моей,  чтобы
я не забывал? Оба предположения совершенно  нелепы.  А  третье?  Могу  ли  я
сказать, что при воспоминании моем о забывчивости, не  она  сама,  а  только
образ ее удержан моей памятью? Могу ли я это сказать, если всякий раз, когда
образ чего-то запечатлевается  в  памяти,  необходимо,  чтобы  это  "что-то"
существовало раньше, чем запечатлеется его образ. Так, я помню Карфаген, все
места, где я бывал; лица людей, которых видел; то, о чем сообщали мне другие
чувства, свое телесное здоровье или боль. Когда все это было налицо,  память
схватила их образы, которые я  могу  разглядывать  -  они  всегда  тут  -  и
перебирать в уме, вспоминая отсутствующее. Если память удерживает  не  самое
забывчивость, а только образ ее, то, чтобы ухватить  этот  образ,  требуется
наличие самой забывчивости. А если она наличествует, то как записала  она  в
памяти свой образ?  Ведь  даже  то,  что  там  уже  начертано,  уничтожается
присутствием забывчивости. И все-таки каким-то образом - хотя это  непонятно
и необъяснимо - я твердо знаю, что я помню  о  своей  забывчивости,  которая
погребает то, что мы помним.

 

XVII.

     26. Велика сила памяти; не знаю, Господи, что-то внушающее ужас есть  в
многообразии ее бесчисленных глубин. И это моя душа, это я  сам.  Что  же  я
такое,  Боже  мой?  Какова  природа  моя?  Жизнь   пестрая,   многообразная,
бесконечной неизмеримости!
Широки  поля  моей  памяти,  ее  бесчисленные  пещеры  и  ущелья  полны
неисчислимого,  бесчисленного  разнообразия:  вот  образы  всяких  тел,  вот
подлинники, с которыми знакомят нас науки, вот какие-то отметины и  заметки,
оставленные душевными состояниями, - хотя душа их сейчас и не переживает, но
они хранятся в памяти, ибо в памяти есть все, что  только  было  в  душе.  Я
пробегаю и проношусь повсюду, проникаю даже  вглубь,  насколько  могу,  -  и
нигде нет предела; такова сила памяти, такова сила жизни в человеке, живущем
для смерти. Что же делать мне, Боже мой, истинная Жизнь моя? Пренебрегу этой
силой моей, которая называется памятью, пренебрегу ею, чтобы  устремиться  к
Тебе, сладостный Свет мой. Что скажешь Ты мне? Я  поднимаюсь  к  Тебе  душой
своей - Ты пребываешь ведь надо мной -  и  пренебрегу  этой  силой,  которая
называется памятью;  я  хочу  прикоснуться  к  Тебе  там,  где  Ты  доступен
прикосновению, прильнуть к Тебе там, где возможно прильнуть. Память есть и у
животных, и у птиц, иначе они не находили бы своих логовищ, гнезд и  мноного
другого, им привычного; привыкнуть же они могли только благодаря  памяти.  Я
пренебрегу  памятью,  чтобы  прикоснуться  к  Тому,  Кто  отделил  меня   от
четвероногих и сделал мудрее небесных птиц. Пренебрегу памятью, чтобы  найти
Тебя. Где? Истинно добрый, верный и сладостный,  где  найти  Тебя?  Если  не
найду Тебя в моей памяти, значит, я не помню Тебя. А как же  я  найду  Тебя,
если я Тебя не помню?

 

XVIII.

     27. Потеряла женщина драхму и разыскивала ее со светильником,  если  бы
она не помнила о ней, они бы не нашла ее. И откуда бы она знала,  найдя  ее,
что это та самая драхма, если бы она ее не помнила? Я помню, как я  искал  и
находил потерянное. Я знаю, что когда я что-нибудь  искал  и  мне  говорили:
"это не то?", "а это не то?", я до  тех  пор  отвечал  "нет",  пока  мне  не
показывали то, что я искал. Если бы я не помнил, что это за  предмет,  я  не
мог бы его найти, потому что не узнал бы его, хотя бы мне  его  и  показали.
Так бывает всегда, когда мы ищем и находим что-то потерянное. Если  какой-то
предмет случайно исчез из вида,  но  не  из  памяти  (любой,  воспринимаемый
зрением), то образ его сохраняется в памяти, и его ищут, пока он не появится
перед глазами. Найденное узнается по его  образу,  живущему  в  нас.  Мы  не
говорим, что нашли потерянное, если мы его не узнаем, а узнать мы не  можем,
если не помним; исчезнувшее из вида сохранилось памятью.

 

XIX.

     28. Что же? А когда сама память теряет что-то, как это случается, когда
мы забываем и силимся припомнить, то где производим мы наши поиски, как не в
самой памяти? И если случайно она  показываем  нам  что-то  другое,  мы  это
отбрасываем, пока не появится именно то, что мы ищем. А когда это появилось,
мы говорим "вот оно!". Мы не сказали бы так, не узнай мы искомого, и  мы  не
узнали бы его, если бы о нем не помнили. Мы о нем,  правда,  забыли.  Разве,
однако, оно совсем выпало из памяти и нельзя по  удержанной  части  найти  и
другую? Разве память не чувствует, что она не может целиком развернуть то, к
чему она привыкла как к целому? Ущемленная в привычном, словно  охромев,  не
потребует ли она возвращения  недостающего?  Если  мы  видим  знакомого  или
думаем о нем и припоминаем его забытое имя, то любое, пришедшее в голову,  с
этим человеком не свяжется, потому что нет привычки мысленно объединять  их.
Отброшены будут все имена, пока не появится  то,  на  котором  и  успокоится
память, пришедшая в равновесие от привычного ей сведения.  А  где  было  это
имя, как не в самой памяти? Если даже нам напомнит его кто-то  другой,  оно,
все равно, находилось там. Мы ведь не  принимаем  его  на  веру,  как  нечто
новое, но, вспоминая, только подтверждаем сказанное нам.  Если  же  это  имя
совершенно стерлось в памяти, то тут не помогут никакие напоминания.  Забыли
мы его, однако, не до такой степени, чтобы не помнить  о  том,  что  мы  его
забыли. Мы не могли бы искать утерянного, если бы совершенно о нем забыли.

 

XX.

     29. Как же искать мне Тебя, Господи? Когда я ищу Тебя, Боже мой, я  ищу
счастливой жизни. Буду искать Тебя, чтобы жила  душа  моя!  Душа  моя  живит
тело, а душу мою живишь Ты. Как же искать мне счастливую  жизнь?  Ее  нет  у
меня, пока  я  не  могу  сказать:  "довольно!  вот  она".  А  тогда  следует
рассказать, как я искал: по воспоминанию  ли,  -  как  человек,  который  ее
забыл, но о том, что забыл, хорошо помнит -  по  стремлению  ли  узнать  ее,
неведомую: то ли я о ней никогда и не знал, то ли так о ней забыл, что и  не
помню, что забыл. Но разве не все хотят счастливой жизни? Никого  ведь  нет,
кто бы не хотел ее! Где же о ней узнали, чтобы так ее хотеть?  Где  увидели,
чтобы полюбит? Не знаю,  как,  но  мы  ею,  конечно,  обладаем,  по-разному,
правда; один счастлив тогда,  когда  уже  живет  счастливой  жизнью;  другие
счастливы надеждой на нее - последние счастливы в меньшей мере, чем те,  кто
счастлив на самом деле, но все  же  им  лучше,  чем  тем,  кто  и  не  живет
счастливой жизнью и не надеется на нее. И все-таки, не знай и  они  каким-то
образом о ней, они бы так не хотели быть счастливыми; а что они  хотят,  это
несомненно. Не знаю, каким образом они узнали о ней, и не знаю, какие у  них
о ней сведения. Я и бьюсь над вопросом: если это воспоминание;  то,  значит,
мы все были когда-то счастливы (каждый в отдельности  или  в  том  человеке,
который первым согрешил и в котором  мы  все  умираем,  и  от  которого  все
рождаемся в скорби, - об этом я сейчас не  спрашиваю),  -  я  спрашиваю,  не
живет ли в нас воспоминание о счастливой жизни? Мы не любили бы ее, если  бы
не знали. Мы слышали эти слова - и признаемся, что мы все, все  стремимся  к
тому, что они обозначают; ведь не звук же слов доставляет нам  удовольствие.
Когда грек услышит их по-латыни, они не доставят ему никакого  удовольствия,
потому что он их не поймет, а нам доставят,  как  и  ему,  если  их  сказать
по-гречески: счастливая жизнь не связана ни с Грецией, ни с Римом, но к  ней
жадно стремятся и греки, и римляне, и люди, говорящие на других языках. Она,
следовательно, известна всем, и если бы  можно  было  разом  спросить  всех:
хотят ли они быть счастливы, все, не  колеблясь,  ответили  бы,  что  хотят.
Этого не могло бы быть, если бы у всех не сохранилось  воспоминания  о  том,
что обозначается словами "счастливая жизнь".

XXI.

     30. Такое же, как у меня о Карфагене, который я видел? Нет.  Счастливую
жизнь не увидишь глазом: это не тело. Такое же, как у  нас  о  числах?  Нет.
Человек, знающий числа, не стремится ими обладать; мы же, зная о  счастливой
жизни и поэтому любя ее, хотим еще обладать ею и быть счастливы. Может быть,
так, как мы помним красноречие? Нет. Хотя, услышав  это  слово,  и  те,  кто
вовсе не красноречив, - а тех, кто хочет стать красноречивым,
множество, - вспоминают, что такое красноречие. Из этого ясно, что  они
о нем что-то знают: с помощью внешних чувств узнали они красноречивых людей,
получили удовольствие от их речей и захотели сами стать  ораторами.  Они  не
получили бы удовольствия, не будь  в  них  какого-то  внутреннего  знания  о
красноречии, и не  захотели  бы  стать  ораторами,  не  получи  они  от  них
удовольствия. О счастливой жизни, однакб, мы  никаким  внешним  чувстром  от
других не узнаем. Может быть, вспоминаем, как вспоминаем  радость?  Пожалуй,
да. Я вспоминаю о своей радости, даже когда я печален,  как  вспоминаю  и  о
счастливой жизни, когда горюю.  Никогда  не  сообщали  мне  о  моей  радости
внешние чувства: я не видел ее, не слышал, не обонял, не пробовал на вкус  и
не ощупывал. Я узнал ее, когда радовался, в душе своей, и  память  закрепила
это знание. Я могу вспоминать об этой радости, иногда ее презирая, иногда  о
ней тоскуя - в зависимости от разницы между тем, чем  я,  помню,  радовался.
Меня ведь заливала радость и  от  поступков  мерзких,  о  которых  я  сейчас
вспоминаю с отвращением и проклятиями; иногда я радовался доброму и чистому,
и я вспоминаю об этом с тоской;  это  в  прошлом,  и  я  печально  вспоминаю
прежнюю радость.
31. Где же и когда знал я свою счастливую  жизнь,  чтобы  вспоминать  о
ней, любить ее и тосковать о ней? И не только я один или вместе с немногими;
решительно все мы хотим быть счастливы. Если бы мы определенно  не  знали  о
ней, мы бы так определенно и не хотели ее. Что же это такое? Что  это?  Если
спросить у двух человек,  хотят  ли  они  служить  на  военной  службе,  то,
возможно, один ответил бы "да", а другой "нет";  но  если  у  них  спросите,
хотят ли они быть счастливы, то оба сразу  же,  не  колеблясь,  ответили  бы
"да". Именно ради того, чтобы быть счастливым, один  и  хотел  поступить  на
военную службу; именно ради этого другой от нее отказывался. Ни  потому  ли,
что у одного человека радость в одном, а для другого в другом? Все,  однако,
согласны в том, что хотят быть счастливы, и если  их  спросить,  в  чем  они
согласны, они ответят, что хотят радоваться, и эту самую радость и  называют
счастливой жизнью. И хотя один гонится за одним, а другой за другим, но  все
стараются прийти к одному: радоваться. А так как никто не может сказать  без
собственного опыта, что это такое, то мы, слыша  слова  "счастливая  жизнь",
узнаем, что это такое, найдя сведения о ней в своей памяти.

XXII.

     32. Да будет далека, Господи, да будет далека от  сердца  раба  Твоего,
который Тебе исповедуется, да будет далека мысль  считать  себя  счастливым,
какой бы радостью я ни радовался. Есть радость, которой не дано нечестивцам,
но только тем, кто чтит Тебя бескорыстно: их радость - Ты сам.  И  настоящая
счастливая жизнь в том, чтобы радоваться Тобой,  от  Тебя,  ради  Тебя:  это
настоящая счастливая жизнь, и другой нет. Те,  кто  полагает  ее  в  другом,
гонятся за другой радостью - не настоящей. И у них,  однако,  есть  какое-то
представление о радости, от которого они не отворачиваются в  своем  желании
счастья.

XXIII.

     33. Нельзя, следовательно, утверждать, что все  хотят  быть  счастливы:
ведь те, кто не хочет радоваться о Тебе - только в этом  и  есть  счастливая
жизнь, - не хотят на самом деле счастливой  жизни.  Или  все  хотят  ее,  но
"плоть желает противного духу, а дух  противного  плоти,  так  что  люди  не
делают того, что хотят" и поэтому увязают в том, что им  по  силам,  и  этим
удовлетворяются: у них нет настоящего желания получить силы на то, на что  у
них не хватает сил. Если я спрошу у  всех,  в  чем  они  предпочитают  найти
радость: в истине или во лжи, то все так же не  усомнятся  ответить,  что  в
истине, как не усомнятся  сказать,  что  хотят  быть  счастливыми,  но  ведь
счастливая жизнь - это радость, даруемая истиной, т.е. Тобой,  Господи,  ибо
Ты "Истина, Просвещение мое, Спасение лица моего, Бог мой". Этой  счастливой
жизни все хотят, этой жизни, единственно счастливой, все хотят;  радости  от
истины все хотят. Многих знаю я, кто охотно обманывает, и никого, кто  хотел
бы обмануться. Где же узнали они об этой счастливой жизни, как не  там,  где
узнали и об истине? Они и ее любят, так как не хотят обманываться, но,  любя
счастливую жизнь - она ведь не что иное, как радость,  даруемая  истиной,  -
они, конечно, любят также истину. Они не любили бы  ее,  если  бы  у  них  в
памяти не было каких-то сведений о ней. Почему же они ей не радуются? Почему
не счастливы? Потому, что другое сильнее захватило их, и оно скорее  сделает
их несчастными,  чем  осчастливит  слабая  память  о  том,  что  сделало  бы
счастливыми: "пока еще мало света в людях"; пусть они  ходят,  пусть  ходят,
"чтобы тьма не охватила их".
34. Почему же "истина порождает ненависть" и почему для них стал врагом
человек Твой, проповедующий истину? Они ведь любят счастливую жизнь,  а  она
не что иное, как радость об истине? Не потому ли, что истину так любят, что,
любя что-то другое, люди хотят, чтобы то, что они любят, оказалось  истиной?
И так как они не хотят обманываться, то и не хотят, чтобы  их  изобличили  в
том, что они обманываются. Итак, они ненавидят истину из любви к  тому,  что
почитают истиной,  Они  любят  ее  свет  и  ненавидят  ее  укоры.  Не  желая
обмануться и желая обманывать, они любят ее, когда она показывается сама,  и
ненавидят, когда она показывает их самих. За это и  получат  они  воздаяние:
они не хотят быть раскрытыми ею - она раскроет их против их желания, но сама
не откроется им.
Да,  да,  да:  такова  человеческая  душа;  слепая,  вялая,  мерзкая  и
непотребная, она  хочет  спрятаться,  но  не  хочет,  чтобы  от  нее  что-то
пряталось. Воздается же ей наоборот: она от истины
спрятаться не может, истина же от нее прячется. И все же, даже  так,  в
нищете своей, предпочитает она радоваться истине, а  не  лжи.  Счастлива  же
будет она, когда, без всякой помехи, будет радоваться самой, единой  истине,
началу всего истинного.

XXIV.

     35. Вот сколько бродил я по своей памяти, ища Тебя, Господи, и не нашел
Тебя вне ее. И ничего не нашел, чего бы не помнил о Тебе  с  того  дня,  как
узнал Тебя. С того же дня, как знал Тебя, я не забывал  Тебя.  Где  нашел  я
истину, там нашел я и Бога моего, самое Истину, и с того дня, как узнал  ее,
я ее не забывал. С того дня, как я узнал. Тебя, Ты пребываешь в памяти моей,
и там нахожу я Тебя, когда о Тебе вспоминаю и радуюсь  в  Тебе.  Это  святая
отрада моя, которой Ты милостиво одарил меня, оглянувшись на мою нищету.

XXV.

     36.  Где  же  пребываешь  Ты,  Господи,  в  памяти  моей,  где  Ты  там
пребываешь? Какое убежище соорудил Ты себе? Какое святилище  выстроил  Себе?
Ты удостоил мою память Своего пребывания, но в какой части ее Ты пребываешь?
Я прошел в поисках через те ее части, которые есть у животных,  и  не  нашел
Тебя там, среди образов телесных предметов; пришел  к  тем  частям,  которым
доверил душевные свои состояния, но и там не нашел Тебя. Я вошел  в  обитель
самой души моей, которая имеется для нее в моей памяти,  ибо  и  себя  самое
помнит душа, но и там Тебя не было. Ты ведь не телесный образ,  не  душевное
состояние, испытываемое нами, когда мы радуемся, огорчаемся, желаем, боимся,
вспоминаем, забываема прочее; и Ты не сама душа, ибо  Ты  Господь  Бог  души
моей. Все это меняется, Ты же пребываешь неизменным над всем, и Ты  удостоил
мою память стать Твоим жилищем с того дня, как  я  узнал  Тебя.  И  зачем  я
спрашиваю, в каком месте ее Ты живешь, как будто там есть места?  Несомненно
одно: Ты живешь в ней, потому что я помню Тебя с того дня, как узнал Тебя, и
в ней нахожу Тебя, Тебя вспоминая.

XXVI.

     37. Где же нашел я Тебя, чтобы Тебя узнать? Тебя не было в моей  памяти
до того, как я узнал Тебя. Где же нашел я Тебя, чтобы Тебя узнать, как не  в
Тебе, надо мной? Не в пространстве: мы отходим от Тебя и приходим к Тебе  не
в пространстве.  Истина,  Ты  восседаешь  всюду  и  всем  спрашивающим  Тебя
отвечаешь одновременно, хотя все спрашивают о разном. Ясно отвечаешь Ты,  но
не все слышат ясно. Все спрашивают о чем хотят, но не всегда слышат то,  что
хотят.
Наилучший служитель Твой тот, кто не думает, как бы ему  услышать,  что
он хочет, но хочет того, что от Тебя услышит.

XXVII.

     38. Поздно полюбил я Тебя, Красота, такая древняя и такая юная,  поздно
полюбил я Тебя! Вот Ты был во мне, а я - был во внешнем и там искал Тебя,  в
этот благообразный мир, Тобой созданный, вламывался я, безобразный! Со  мной
был Ты, с Тобой я не был. Вдали от Тебя держал  меня  мир,  которого  бы  не
было, не будь он в Тебе. Ты  позвал,  крикнул  и  прорвал  глухоту  мою;  Ты
сверкнул, засиял и прогнал  слепоту  мою;  Ты  разлил  благоухание  свое,  я
вдохнул и задыхаюсь без Тебя. Я  отведал  Тебя  и  Тебя  алчу  и  жажду;  Ты
коснулся меня, и я загорелся о мире Твоем.

XXVIII.

     39. Когда я прильну к Тебе всем существом моим,  исчезнет  моя  боль  и
печаль, и живой будет жизнь моя, целиком полная Тобой. Легко человеку,  если
он полон Тобой; я не полон Тобой и потому в тягость себе. Радости  мои,  над
которыми надо бы плакать, спорят с печалями, которым надо бы радоваться, и я
не знаю, на чьей стороне станет победа. Спорят мои недобрые печали с добрыми
радостями, и я не знаю, на чьей стороне станет  победа.  Увы  мне!  Господи,
сжалься надо мной! Увы мне! Вот раны мои - я  не  скрываю  их.  Ты  врач,  я
больной; Ты жалостлив,  я  жалок.  "Разве  жизнь  человека  на  земле  -  не
искушение?" Кто захотел бы тягот и трудностей?  Ты  велишь  их  терпеть,  не
любить. Никто не любит того, что он терпит, если даже и  любит  терпение.  И
пусть он и радуется своему терпению, все же он предпочел  бы,  чтобы  нечего
было терпеть.
Благополучия желаю я в беде, беды боюсь в благополучии. Есть  ли  между
ними такая середина, где "человеческая жизнь не была  бы  искушением?"  Горе
мирскому благополучию, вдвойне горе ему: от страха перед бедой, от  ущербной
радости. Горе мирской беде, вдвойне, втройне горе: от тоски по благополучию;
от того, что беда сама по себе жестока, от того, что, пожалуй,  сломится  от
нее терпение. Разве не "искушение жизнь человека на земле" всегда и всюду?

XXIX.

     40. Вся надежда моя только на великое, великое  милосердие  Твое.  Дай,
что повелишь, и повели, что хочешь. Ты  приказываешь  воздержанность.  "И  я
знаю, - сказал некто, - что никто не может быть воздержным, если не даст ему
Бог, и это и есть мудрость - знать, чей это дар". Да, воздержанность  делает
нас собрааными и возвращает к Единому, а мы ушли от  него,  разбрасываясь  в
разные стороны. Мало любит Тебя тот, кто любит еще что-то и  любит  не  ради
Тебя. О Любовь, которая всегда горишь и никогда не гаснешь, Боже  мой.  Боже
милосердия, зажги меня! Ты  велишь  воздержанность:  дай,  что  повелишь,  и
повели, что хочешь!

XXX.

     41. Ты повелишь мне, конечно, воздерживаться "от похоти  плоти,  похоти
очей  и  гордости  житейской".  Ты  повелел  воздерживаться  от  незаконного
сожития; брак Ты допустил, но посоветовал состояние лучшее.  И  Ты  дал  мне
избрать это состояние раньше, чем я стал свершать Твои таинства. И,  однако,
доселе живут в памяти моей  (о  которой  я  много  говорил)  образы,  прочно
врезанные в нее привычкой. Они кидаются на меня, когда я бодрствую, но тогда
они, правда, бессильны, во сне же доходит не только до  наслаждения,  но  до
согласия на него. И в этих обманчивых образах столько власти над моей  душой
и моим телом, что призраки убеждают спящего в том, в  чем  бодрствующего  не
могут живые. Разве тогда я перестаю быть собой, Господи Боже мой? И, однако,
какая разница между мной, когда я погрузился в  сон,  и  мною  же,  когда  я
стряхнул его с  себя!  Где  в  это  время  был  разум,  с  помощью  которого
бодрствующий противостоит таким нашептываньям и пребывает непоколебим  перед
реальным соблазном? Закрывается ли он вместе с глазами?  Засыпает  вместе  с
телесными чувствами? И почему же часто даже во сне мы сопротивляемся,  помня
о своем решении, и целомудренно пребываем в  нем,  никак  не  поддаваясь  на
такие приманки? И все же разница  такова,  что  и  в  противном  случае  мы,
проснувшись, обретаем покой в своей совести: так далеки между  собой  явь  и
сон, что нам ясно: мы не совершали того, что каким-то образом совершилось  в
нас, и нам прискорбно.
42. Ужели рука Твоя, Всесильный Боже, не сильна исцелить  всех  недугов
души моей и преизбытком благодати угасить эту распутную тревогу  моих  снов?
Ты будешь умножать и умножать  Свои  дары  во  мне.  Господи,  и  душа  моя,
вырвавшись из клея похоти, устремится за мною к Тебе,  перестанет  бунтовать
против себя, не будет даже во сне не только совершать под влиянием  скотских
образов этих мерзостей, но и соглашаться на них.  Чтобы  не  только  в  этой
жизни, но даже и в этом возрасте противно мне  стало  подобное  состояние  -
даже в малой степени - такой, что его  легко  подавить  одним  усилием  воли
спящего чистым сном! - Это не трудно  Всемогущему,  Который  "силен  сделать
больше, чем мы просим и понимаем". А сейчас я еще пребываю в этом зале, и  я
рассказываю благому Богу моему, "в трепете ликуя",  о  том,  что  Тобою  мне
даровано, плача о несовершенстве своем, надеясь, что  довершишь  Ты  милость
Свою и доведешь меня до полноты мира, в котором и пребудет с  Тобой  все  во
мне - и внутреннее  и  внешнее  -  в  час,  "когда  поглощена  будет  смерть
победой".

XXXI.

     43. Есть и другая "злоба дня" - если бы ее одной было ему довольно!  Мы
восстанавливаем наше ежедневно разрушающееся  тело  едой  и  питьем,  и  так
будет, пока "Ты не уничтожишь  пищу  и  желудок",  не  убьешь  голод  дивной
сытостью и "не облачишь это тленное тело вечным нетлением".  Теперь  же  эта
необходимость мне сладка, и я борюсь с этой усладой, чтобы не попасть к  ней
в плен: я веду с ней ежедневную войну постом и частым "порабощением тела"  -
и муки мои изгоняются удовольствием. Голод и жажда - это мука;  они  жгут  и
убивают, как лихорадка, если не полечить их пищей. А так как  лекарство  под
рукой, и Ты утешаешь нас  дарами  Твоими,  которые  подносят,  служа  немощи
нашей, земля, вода и небо, то бедствие и стало называться наслаждением.
44. Ты научил меня принимать пищу, как лекарство. Но пока я перехожу от
тягостного голода к благодушной сытости, тут, мне как раз и поставлен  силок
чревоугодия. Самый этот переход есть наслаждение, а другого,  чтобы  перейти
туда, куда переходить заставляет необходимость, нет. Поддержание здоровья  -
вот причина, почему мы едим и пьем, но к ней присоединяется  удовольствие  -
спутник опасный, который  часто  пытается  зайти  вперед,  чтобы  ради  него
делалось то, что, судя по моим словам и желанию, я делаю  здоровья  ради.  У
обоих, однако, мера не одна: того, что для здоровья достаточно,  наслаждению
мало. Часто трудно определить, что здесь: необходимая ли пока забота о  теле
и помощь ему  или  прислуживанье  обманам  прихотливой  чувственности.  Этой
неопределенностью веселится несчастная  душа,  рассчитывая  на  нее  как  на
извинение и защиту; она радуется, что не видит меры  потребного  здоровью  и
ссылкой на здоровье прикрывает службу чревоугодию. Этим соблазнам я стараюсь
ежедневно противостоять; взываю к деснице Твоей. Тебе приношу  тревогу  мою,
ибо здесь я еще в смятении.
45. Слышу голос веления Господа  моего:  "не  отягощайте  сердец  ваших
объядением  и  пьянством".  От  пьянства  я  далек;  будь  милостив,  да  не
приближусь к  нему.  Чревоугодие  иногда  подползает  к  рабу  Твоему;  будь
милостив, да удалится оно от меня. "Никто ведь не в силе быть  воздержанным,
если Ты не дашь". Многое посылаешь Ты по нашим молитвам; и то доброе, что мы
получаем раньше, чем попросим, получаем мы от Тебя, и то, что  понимаем  это
только потом, получаем мы от Тебя. Пьяницей я никогда  не  был,  но  пьяниц,
которых Ты сделал трезвенниками, знал.  Ты  делаешь,  что  одни  никогда  не
становятся тем, чем и не были; Ты делаешь, что другие  перестают  быть  тем,
чем были; Ты делаешь, что и те и другие знают, Кто это сделал.  Слышал  я  и
другой голос Твой: "не ходи вслед похотей твоих и воздерживайся от пожеланий
твоих". Слышал по милости Твоей и другое изречение  -  очень  мною  любимое:
"едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли,  ничего  не  теряем",  иными
словами: первое меня не обогатит,  другое  не  огорчит.  Слышал  и  еще:  "я
научился быть довольным тем, что у меня есть; умею жить в  изобилии  и  умею
терпеть недостаток. Все могу в Том, Кто меня укрепляет". Вот воин  небесного
лагеря, не прах, как мы. Но вспомни, Господи, что "мы прах", что из праха Ты
сотворил этого человека, что он "пропадал и нашелся". И он ничего не мог сам
по себе, ибо был таким же прахом, он, кого  я  так  полюбил  за  эти  слова,
вдохновленные Духом Твоим: "все могу в  Том,  Кто  меня  укрепляет".  Укрепи
меня, чтобы я мог; дай, что повелишь, и повели, что хочешь. Павел  признает,
что все получил от Тебя и "чем хвалится - в Господе хвалится".  Слышал  я  и
другую молитву: "удали от меня чревоугодие". Из этого явствует, Святый Боже,
что Ты даешь силу исполнить то, чему велишь исполниться.
46. Ты научил меня, Отче Благий: "все чисто чистым, но  худо  человеку,
который ест, вводя в соблазн; всякое  творение  Божие  хорошо,  и  ничто  не
предосудительно, если принимается с благодарением; пища не приближает нас  к
Богу; и никто да не осуждает нас за пищу,  или  за  питье,  а  кто  ест,  не
презирай того, кто не ест, а кто не ест, не осуждай того, кто ест". Я усвоил
это и благодарю Тебя и восхваляю Тебя, Боже мой, Учитель мой,  стучащийся  в
уши мои, озаряющий сердце мое! Избавь меня от всякого искушения. Я боюсь  не
кушанья нечистого, но нечистой страсти. Я знаю, что Ною было позволено есть.
всякое мясо, употреблявшееся в пищу, что Илия восстановил свои  силы  мясом,
что Иоанна, дивного постника, не осквернило употребление животной пищи, т.е.
саранчи. И я знаю, что Исава прельстила чечевица, что Давид сам себя  укорял
за желание напиться, что Царь наш был искушаем не мясом, а хлебом. И народ в
пустыне заслужил упрека не потому, что захотел мясной пищи, а  потому,  что,
мечтая об еде, возроптал на Господа.
47. Пребывая в этих искушениях, я ежедневно борюсь с чревоугодием.  Тут
нельзя поступить так, как я смог поступить с плотскими связями: обрезать раз
навсегда и не возвращаться.  Горло  надо  обуздывать,  в  меру  натягивая  и
отпуская вожжи. И найдется ли. Господи, тот,  кого  не  увлечет  за  пределы
необходимого? Кто бы он ни был, он велик и да прославляет он Имя Твое. Я  не
таков; я человек и грешник. Но и я прославляю Имя Твое, и Тот, "Кто  победил
мир", "да ходатайствует за грехи мои", числя меня среди немощных членов Тела
Своего, ибо и "несовершенное видели очи Твои и в книге Твоей будут  записаны
все"

XXXII.

     48. Чары запахов меня не беспокоят. Их нет, - я их не ищу; они есть,  -
не отгоняю; согласен навсегда обходиться без них. Так мне кажется, но  может
быть, я и ошибаюсь. Вот они эти горестные потемки, в которых скрыты от  меня
возможности, живущие во мне; душа моя, спрашивая себя о своих силах,  знает,
что  не  стоит  себе  доверять:  то,  что  в  ней  есть,  обычно  скрыто   и
обнаруживается только опытом. В этой  жизни,  которая  называется  "сплошным
искушением", никто не может быть спокоен за  себя:  если  он  мог  стать  из
плохого хорошим, это еще не значит, что он не  станет  из  хорошего  плохим.
Только надеяться, только полагаться на твердо обещанное Твое милосердие!

XXXIII.

     49. Услады слуха крепче меня опутали и поработили, но Ты развязал  меня
и освободил. Теперь  -  признаюсь  -  на  песнях,  одушевленных  изречениями
Твоими, исполненных голосом сладостным и обработанным, я несколько  отдыхаю,
не застывая, однако, на месте: могу встать, когда захочу. Песни эти требуют,
однако, для себя и для мыслей, их животворящих, некоторого достойндго  места
в моем сердце, и вряд ли я  предоставляю  им  соответственное.  Иногда,  мне
кажется, я уделяю им больше почета, чем следует: я чувствую, что сами святые
слова зажигают наши души благочестием более жарким, если они  хорошо  спеты;
плохое пение  такого  действия  не  оказывает.  Каждому  из  наших  душевных
движений присущи и только ему одному свойственны  определенные  модуляции  в
голосе говорящего и поющего, и они, в силу какого-то тайного  сродства,  эти
чувства вызывают. И плотское мое  удовольствие,  которому  нельзя  позволить
расслаблять душу, меня часто обманывает: чувство, сопровождая разум, не идет
смирно сзади, хотя  только  благодаря  разуму  заслужило  и  это  место,  но
пытается забежать вперед и стать руководителем.  Так  незаметно  грешу  я  и
замечаю это только потом.
50. Иногда, однако, не в меру  остерегаясь  этого  обмана,  я  совершаю
ошибку, впадая в чрезмерную строгость: иногда мне сильно хочется, чтобы и  в
моих ушах и в ушах верующих не звучало тех сладостных  напевов,  на  которые
положены псалмы Давида. Мне  кажется,  правильнее  поступал  Александрийский
епископ  Афанасий,  который,  -  помню,  мне   рассказывали,   -   заставлял
произносить псалмы с такими незначительными модуляциями, что это была скорее
декламация, чем пение. И, однако, я вспоминаю слезы,  которые  проливал  под
звуки церковного пения, когда только что обрел веру мою; и хотя теперь  меня
трогает не пение, а то, о чем поется, но вот - это поется чистыми  голосами,
в напевах  вполне  подходящих,  и  я  вновь  признаю  великую  пользу  этого
установившегося обычая. Так  и  колеблюсь  я,  -  и  наслаждение  опасно,  н
спасительное влияние пения доказано  опытом.  Склоняясь  к  тому,  чтобы  не
произносить бесповоротного суждения, я все-таки скорее одобряю обычай петь в
церкви:  пусть  душа  слабая,   упиваясь   звуками,   воспрянет,   исполнясь
благочестия. Когда же со мной случается, что меня больше трогает пение,  чем
то, о чем поется, я каюсь  в  прегрешении;  я  заслужил  наказания  и  тогда
предпочел бы вовсе не слышать пения. Вот каков я! Плачьте со мной и  плачьте
обо мне вы, которые трудитесь над  чем-то  добрым  в  сердце  своем,  откуда
исходят поступки. Тех, которые не  трудятся,  все  это  не  тронет.  Ты  же,
"Господи Боже мой, услышь, оглянись, взгляни, сжалься, исцели меня". В  очах
Твоих стал я для себя задачей, и в этом недуг мой.

XXXIV.

     51. Остается удовольствие, получаемое от этих моих плотских очей. О нем
и будет исповедь моя, которую услышат  уши  церкви  Твоей,  уши  братские  и
добрые. На этом и покончим с соблазнами плотских искушений, которые н до сих
пор стучатся в мое сердце, и я вздыхаю  "и  жажду  войти  в  обиталище  мое,
которое на небе".
Глаза любят красивые и разнообразные формы, яркие и приятные краски. Да
не овладеют они душой моей; да овладеет ею Бог, Который создал их,  конечно,
"весьма хорошими", но не они, а Он - благо  мое.  Они  тревожат  меня  целый
день, пока я бодрствую, и нет мне от них  покоя,  какой  бывает  от  звонких
голосов, да и от любых звуков в наступившем молчании.  И  сам  царь  красок,
этот солнечный свет, заливающий все, что мы видим, где бы  я  ни  был  днем,
всячески подкрадывается ко мне и ласкает меня, хотя  я  занят  другим  и  не
обращаю на него внимания. И он настолько дорог, что если он вдруг  исчезнет,
то его с тоской ищешь, а если его долго нет, то душа омрачается.
52. О Свет, который видел Товит, когда  с  закрытыми  глазами  указывал
сыну дорогу жизни и шел впереди него ногами  любви,  никогда  не  оступаясь;
который видел Исаак  очами,  отяжелевшими  и  сомкнутыми  от  старости:  ему
дарована  была  милость  не  благословить  сыновей,  узнав  их,  но  узнать,
благословив; который видел Иаков, лишенный  в  преклонном  возрасте  зрения,
когда лучами  света,  наполнявшего  его  сердце,  озарил  в  сыновьях  своих
предреченные племена будущего народа; когда  возложил  на  внуков  своих  от
Иосифа руки, таинственно перекрещенные; отец их, смотревший земными глазами,
пытался поправить его, но Иаков действовал,  повинуясь  внутреннему  зрению.
Вот он настоящий свет, единый, и едины все, кто его видит и любит.  Этот  же
земной свет, о  котором  я  говорил,  приправляет  своей  соблазнительной  и
опасной прелестью мирскую жизнь  слепым  ее  любителям.  Те  же,  кто  умеет
славить за него Тебя, "Господь, всего Создатель", возьмут и  его  для  гимна
Тебе, но не позволят азять себя и  уснуть  душой.  Таким  и  я  желаю  быть.
Сопротивляюсь соблазнам глаз, чтобы не опутали они ног моих, идущих по  пути
Твоему; возведу к Тебе глаза невидимые, чтобы Ты  выпутал  "из  силков  ноги
мои". Ты их все  время  выпутываешь,  потом  что  они  в  них  попадают.  Ты
непрестанно  их  выпутываешь,  а  я  часто  застреваю  в   ловушках,   всюду
расставленных. "Ты же не уснешь и не предашься сну, охраняя Израиля".
53. К тому, что прельщает глаза, сколько еще добавлено людьми! Создания
разных искусств и ремесел  -  одежда,  обувь,  посуда  и  всяческая  утварь,
картины и другие изображения - все это  ушло  далеко  за  пределы  умеренных
потребностей и в домашнем быту и в церковном обиходе. Занятые  вовне  своими
созданиями, люди в сердце своем оставляют Того, Кто их создал, разрушают то,
что в в их Им создано. Я же, Господи, Украшение мое, и  тут  нахожу  причину
возгласить гимн Тебе и прицести жертву хвалы принесшему  Себя  в  жертву  за
меня; искусные руки узнают у души о красивом, а  его  источник  та  Красота,
которая превыше души и о которой душа моя воздыхает днем и ночью. Мастера  и
любители красивых вещей от нее взяли мерило для оценки вещей,  но  не  взяли
мерила для пользования ими. А оно тут, и они не видят его. Ходить далеко  не
надо: "пусть хранят силу свою для Тебя" и не разбрасывают ее на утомительные
услады.
Я говорю это и понимаю - и стою перед этой красото словно ноги  у  меня
спутаны. Ты высвобождаешь их, Господи, Ты  высвобождаешь:  "милосердие  Твое
пред глазами моими". Я жалостно  попадаюсь,  и  Ты  жалостливо  освобождаешь
меня; иногда я этого не чувствую, потому что был захвачен слегка; иногда  же

мне больно, потому что застрял я крепко.

XXXV.

     54. Сюда присоединяется  другой  вид  искушения,  во  много  раз  более
опасный.
Кроме плотского вожделения, требующего наслаждений и  удовольствий  для
всех внешних чувств и губящего своих услуг, удаляя их от Тебя, эти же  самые
внешние чувства внушают душе желание не наслаждаться в плоти, а  исследовать
с помощью плоти: это пустое и жадное любопытство рядится в одежду  знания  и
науки. Оно состоит в стремлении знать, а так как из  внешних  чувств  зрение
доставляет нам больше всего материала для  познания,  то  это  вожделение  и
называется в Писании "похотью очей". Собственное назначение глаз  -  видеть,
но мы пользуемся этим словом, говоря и о других чувствах, когда с их помощью
что-то узнаем. Мы ведь не говорим: "послушай, как это отливает красным", или
"понюхай,  как  блестит",  или  "отведай,  как  ярко",  или  "потрогай,  как
сверкает"; во всех этих случаях говорят "смотри". Мы ведь говорим не только:
"посмотри, что светится" -  это  почувствовать  могут  только  глаза,  -  но
"посмотри, что звенит", "посмотри, что пахнет", "посмотри,
какой в этом вкус", "посмотри, как это твердо". Поэтому всякое  знание,
доставляемое внешними чувствами, называется, как  сказано,  "похотью  очей":
обязанность видеть - эту  основную  обязанность  глаз,  присваивают  себе  в
переносном смысле и другие чувства, когда ими что-либо исследуется".
55. Тут очевиднее различаешь между тем, что требуется внешним  чувствам
для наслаждения и чтб для любопытства. Наслаждение ищет красивого, звучного,
сладкого, вкусного, мягкого, а любопытство даже противоположного  -  не  для
того, чтобы подвергать себя мучениям, а  из  желания  исследовать  и  знать.
Можно ли наслаждаться видом растерзанного, внушающего ужас трупа? И, однако,
пусть он где-то лежит, и люди сбегутся поскорбеть, побледнеть от страха.. Им
страшно увидеть  это  даже  во  сне,  а  смотреть  наяву  их  словно  кто-то
принуждает, словно гонит их молва о  чем-то  прекрасном.  Так  и  с  другими
чувствами - долго это перечислять. Эта  же  болезнь  любопытства  заставляет
показывать на зрелищах разные диковины. Отсюда и  желание  рыться  в  тайнах
природы, нам недоступных; знание их не  принесет  никакой  пользы,  но  люди
хотят узнать их только, чтобы узнать. Отсюда, в  целях  той  же  извращенной
науки, ищут знания с помощью магии. Отсюда даже в религии  желание  испытать
Бога: от Него требуют знамений и чудес не в целях спасения, а  только  чтобы
узнать их.
56. В этом неизмеримом лесу, полном ловушек и опасностей, я уже  многое
обломал и раскидал: Ты дал мне это сделать, Боже спасения моего. И,  однако,
осмелюсь ли я сказать, когда повсюду и ежедневно в  нашу  жизнь  с  грохотом
врывается множество предметов, возбуждающих любопытство,  -  осмелюсь  ли  я
сказать, что ни один из них не заставит меня внимательно его разглядывать  и
не внушит пустого интереса? Театр меня, конечно, не увлекает; я не  забочусь
узнать  течение  светил;  душа  моя  никогда  не   спрашивала   теней:   мне
отвратительны всякие святотатственные обряды.  Какими,  однако,  уловками  и
нашептываньями  действует  враг,  чтобы  я  попросил  у  Тебя  какого-нибудь
знамения, у тебя, Господи Боже мой. Кому обязан я только служить в  смирении
и простоте! Молю Тебя ради царя нашего и Иерусалима,  отечества  простоты  и
целомудрия: как далека сейчас от меня мысль согласиться на такое, так  и  да
пребывает она далеко и отходит еще дальше. Если же я прошу Тебя  о  спасении
кого-нибудь, то цель моей настоятельной молитвы совсем другая; Ты же,  делая
что хочешь, даешь и будешь давать мне силу охотно подчиняться Тебе.
57. И какое же множество ничтожнейших,  презренных  пустяков  ежедневно
искушает наше любопытство, и  как  часто  мы  падаем!  Кто  перечислит  это?
Сколько раз мы сначала как будто только терпим  пустую  болтовню,  не  желая
обидеть немощных, а мало-помалу начинаем слушать охотно и внимательно. Я уже
не смотрю в цирке, как собака гонит зайца, но если случайно  увижу  охоту  в
поле, то она отвлечет меня, может быть, и от важных размышлений и  привлечет
к себе, заставит свернуть с дороги не мою лошадь, но мое сердце. И если  Ты,
сразу же показав немощь мою, не  вразумишь  меня  -  да  вознесусь  к  Тебе,
извлекши некие мысли из этого самого зрелища, или  вовсе  им  пренебрегу,  и
пройдут мимо - то я останусь во власти бессмысленного любопытства. А когда я
сижу дома, разве мое внимание часто не захватывает ящерица,  занятая  ловлей
мух, или паук, опутывающий своими сетями  попавшихся  насекомых?  Пусть  эти
существа малы, но ведь дело тут в том же самом. В дальнейшем  я  перехожу  к
восхвалению Тебя, дивный Создатель, все упорядочивший, но не  эта  же  мысль
сразу захватывает мое внимание. Одно - быстро встать; другое - не падать.  И
таких пустяков полна моя жизнь, и одна надежда моя на Твое великое,  великое
милосердие. Сердце наше - вместилище подобных мелочей; в нем лежат  обильные
кучи вздора, которым часто нарушены и смущены молитвы  наши.  И  когда  пред
лицом Твоим устремляем мы к ушам Твоим голос сердца нашего, не знаю  откуда,
врываются пустые мысли и прерывают столь важное занятие.

XXXVI.

     58. Неужели и это сочтем незначительным? Не вернет ли нас хоть что-то к
надежде только на изведанное милосердие Твое? Ты  ведь  начал  уже  изменять
нас. И Ты знаешь, насколько Ты изменил меня. Во-первых, Ты излечил  меня  от
страсти оправдывать себя, "дабы умилостивиться и  над  прочими  беззакониями
моими, излечить все недуги мои, избавить от гибели жизнь мою, увенчать  меня
милостью и милосердием и насытить благами желание мое". Ты принизил гордость
мою страхом Твоим и приучил шею мою к ярму Твоему. И теперь я  несу  его,  и
оно легко мне - Ты обещал это и сделал: таким оно и было, а  я  и  не  знал,
когда боялся надеть его.
59. Ужели, Владыка, Ты единый, владычествующий, не зная гордыни, ибо Ты
один настоящий Владыка, и нет владыки над Тобой, ужели это третье  искушение
отошло от меня или за всю эту жизнь отойти не  сможет?  Желать,  чтобы  люди
меня боялись и любили не ради чего другого, а  только  потому,  что  в  этом
радость, которая вовсе не в радость. Жалкая жизнь и  гадкое  тщеславие!  Это
вот, главным образом, и уничтожает любовь к Тебе и чистый страх перед Тобой,
потому Ты "гордым противишься, а смиренным  даешь  благодать"  и  мечешь  на
мирское тщеславие громы, от которых "сотрясаются основания гор". А  так  как
некоторые общественные обязанности можно выполнять только, если тебя любят и
боятся, то враг истинного счастья нашего тут  и  начинает  наступать,  всюду
разбрасывая, как приманку по силкам, свои похвалы: мы жадно их  подбираем  и
по неосторожности попадаемся,  отлагаем  от  истины  Твоей  радость  свою  и
полагаем ее в человеческой лжи. Нам приятно, чтобы нас любили и  боялись  не
ради Тебя, а вместо Тебя. И враг, уподобив нас таким  образом  себе,  держит
нас при себе, не ради согласия в любви, а ради сообщества в  наказании.  Это
он решил "утвердить  престол  свой  на  севере",  чтобы  ему,  извращенно  и
уродливо Тебе подражающему, служили исполненные мрака и холода.
Мы же, Господи, вот мы "малое стадо Твое", владей нами. Раскинь  крылья
Твои, пусть мы укроемся под ними. Будь славой нашей; пусть  нас  любят  ради
Тебя, пусть боятся в нас Слова  Твоего!  Того,  кто  хочет  людских  похвал,
невзирая на Твое порицание, не защитят люди на Суде Твоем, не вырвут его  от
осуждения Твоего. Не "грешника, однако, хвалят за  желания  души  его",  "не
творящего  беззаконие  благословляют":  хвалят  человека  за  дар,  от  Тебя
полученный, но если он больше радуется похвалам, чем самому дару, за который
его хвалят, то Ты его порицаешь. И тот, кто хвалит, лучше того, кого хвалят.
Первому угоден в человеке Божий дар, а второму более угоден дар от человека,
а не от Бога.

XXXVII.

     60. Искушают нас зги искушения ежедневно. Господи, непрерывно искушают.
Человеческий  язык  -  это  искусительное  горнило  на   каждый   день.   Ты
приказываешь нам и здесь владеть собой: дай, что  повелишь,  и  повели,  что
хочешь. Ты знаешь стенания сердца моего к тебе и реки слез моих. Мне нелегко
сообразить, насколько очистился я от этой скверны, и я очень боюсь того, что
скрыто во мне; это видят глаза  Твои,  мои  нет.  При  других  искушениях  я
способен хоть в какой-то мере  проверить  себя,  при  этом  почти  нет.  Что
касается плотских  удовольствий  и  пустого  любопытства,  то  тут  я  вижу,
насколько я успел в обуздании души моей; лишился ли я их добровольно, или их
вовсе и не было, но я могу себя спросить, каково мне без  них:  очень  тяжко
или не особенно. К богатству стремятся, чтобы  служить  какой-либо  из  этих
трех страстей, одной или двум или всем трем, и если душа не может дать  себе
отчета, презирает ли она богатство, им обладая, то можно от него отказаться,
чтобы испытать себя. А неужели, чтобы  проверить,  как  на  нас  подействует
отсутствие похвал, мы  должны  жить  дурной  жизнью,  настолько  порочной  и
зверской, чтобы все, нас знающие, нас возненавидели? Можно  ли  сказать  или
подумать что-нибудь бессмысленнее! И если похвала и  должна  быть  и  бывает
спутницей хорошей жизни и хороших дел, то  не  следует  отказываться  ни  от
такой спутницы, ни от самой хорошей жизни. А понять,  без  чего  обойдусь  я
спокойно или с трудом, я могу только при отсутствии того, о чем шла речь.
61. В чем же исповедуюсь я Тебе, Господи, говоря об этом искушении?  Не
в том ли, что похвалы мне очень приятны? Но истина больше, чем похвалы. Если
бы меня спросили, предпочту ли я стать  безумцем,  во  всем  заблуждаться  и
слышать всеобщие похвалы, или быть  разумными,  твердо  стоять  в  истине  и
слышать всеобщее порицание, я знаю, что выберу.
Я не хотел бы только, чтобы одобрение из чужих уст увеличивало  во  мне
радость от чего-то доброго во мне. А оно -  признаюсь  -  увеличивает;  мало
того, порицание уменьшает. И когда я в тревоге от этой нищеты своей, то  тут
и подкрадывается ко мне извинение; ты, Господи, знаещь ему цену, но меня оно
смущает. Ты ведь приказал нам быть не только воздержанными,  т.е.  подавлять
любовь к некоторым вещам, но и справедливыми, т.е. знать,  на  что  обращать
ее; Ты захотел, чтобы мы любили не только Тебя, но и ближнего. И  мне  часто
кажется, что когда я  радуюсь  похвале  очень  понимающего  человека,  то  я
радуюсь росту ближнего или надеждам на этот рост, и наоборот - огорчаюсь его
недостатками, когда слышу, как он порицает или то, чего он не понимает,  или
то, что хорошо. А иногда я огорчаюсь и похвалами себе: если  хвалят  во  мне
то, что мне самому  не  нравится,  или  оценивают  больше,  чем  они  стоят,
качества даже хорошие, но незначительные. И опять, откуда я знаю,  возникает
ли во мне это чувство потому, что я не хочу, чтобы тот, кто меня хвалит, был
обо мне другого мнения, чем я сам, и беспокоюсь вовсе не о  его  пользе:  те
самые хорошие качества во  мне,  которые  и  мне  нравятся,  становятся  мне
приятнее, если они нравятся и другому. Если же мое собственное мнение о себе
не встречает похвалы, это значит, что в какой-то  мере  не  хвалят  и  меня,
потому что или хвалят то, что мне не нравится, или хвалят больше то, что мне
в себе нравится меньше. Не загадка ли я сам для себя?
62. И вот в  Тебе,  Истина,  вижу  я,  что  надлежит  мне  приходить  в
беспокойство от похвал себе не ради себя, а ради пользы ближнего.  А  бывает
ли так, не знак? Тут я себе меньше знаком, чем  Ты.  Молю  Тебя,  Боже  мой,
покажи мне меня самого, чтобы в ранах, которые я увижу в себе,  исповедаться
братьям моим: они будут молиться за меня; я  стану  опять  допрашивать  себя
внимательнее. Если, слушая похвалы себе, я беспокоюсь о пользе ближнего,  то
почему я беспокоюсь меньше, слыша несправедливые упреки не себе, а  другому?
Почему меня уязвляет  больше  оскорбление,  брошенное  мне,  чем  нанесенное
другому в моем присутствии и столь же незаслуженно?  И  этого  ли  не  знаю?
Остается "обольщать самого себя" и лгать перед Тобой языком и  сердцем?  Это
безумие удали от меня, Господи, "да не  станут  слова  мои  елеем  грешника,
чтобы умастить главу мою".

XXXVIII.

     63. "Нищ я и беден", но я лучше, когда, опротивев себе и стеная, втайне
ищу милосердия Твоего, пока не восполнится ущербность моя и не  исполнюсь  я
мира, неведомого оку гордеца. Речи же, выходящие из уст, и  дела,  известные
людям,  искушают  опаснейшим  искушением:   любовью   к   похвале,   которая
попрошайничает и  собирает  голоса  в  пользу  человека,  чтобы  как-то  его
возвысить. Она искушает меня, когда я изобличаю ее в себе, тем самым, что  я
ее изобличаю: часто презрением к пустой славе прикрывается еще более  пустая
похвальба; нечего хвалиться  презрением  к  славе:  ее  не  презирают,  если
презрением к ней хвалятся.

XXXIX.

     64. В  нас  засело,  засело  еще  и  другое  зло,  обнаруживаемое  этим
искушением: оно опустошает души тех, кто сам себе нравится, хотя другим  они
и не нравятся или даже противны. Они и  не  стараются  понравиться.  Нравясь
себе, очень они Тебе опротивеют: нехорошее они считают хорошим; Твои хорошие
дела своими, а если и твоими, то совершенными благодаря  им;  пусть  в  силу
Твоего влияния, но они ему не порадуются вместе с другими, а позавидуют тем,
кто им воспользовался. В  таких  и  подобных  опасностях  и  затруднениях-Ты
видищь трепет сердца моего, и я  чувствую,  что  Ты  будешь  вровь  и  вновь
исцелять раны мои, но не перестанешь наносить их.

XL.

     65. Где ни проходила Ты вместе со мной, Истина, уча, чего  остерегаться
и к чему стремиться, когда я приносил тебе скудные домыслы свои, какие  мог,
и  спрашивал  совета!  Я  обошел,  где  мог,  чувством  своим  внешний  мир,
вглядывался в жизнь, оживляющую мое тело, и в эти самые внешние чувства мои.
Оттуда я вступил в тайники моей памяти, в эти просторы, с их  многообразием;
они чудесным  образом  наполнены  бесчисленными  сокровищами.  Я  смотрел  и
ужасался: я не мог ничего разобрать без Тебя, но все это - не Ты.
И не сам я нашел это, хотя всюду проник и постарался  все  различить  и
оценить по достоинству: об одном я узнавал от моих вестников-чувств, которые
я спрашивал; другое, я чувствовал, срослось со мной, и я разбирался в  самих
этих вестниках моих, распределяя их, и уже в богатых сокровищах памяти  моей
одно пересматривал, другое прятал, иное извлекал на свет. Ни сам я,  занятый
этим, т.е. ни сила моя, с помощью которой я этим занимался, не были Ты,  ибо
Ты свет вечно пребывающий, у которого я спрашивал обо  всем:  существует  ли
это, что это такое, какая ему цена, - и я слушал Твои уроки и приказания.  И
я часто это делаю, в этом радость  моя,  сладостное  убежище,  куда  я  бегу
всякий раз, чуть отпустят меня дела необходимые.  Во  всем,  однако,  что  я
перебираю, спрашивая Тебя, не нахожу я верного пристанища для души моей; оно
только в Тебе, где собирается воедино пребывающее в рассеянии,  и  ничто  во
мне не отходит от Тебя. И порою Ты допускаешь в глубине моей редкое  чувство
неизведанной сладости; если бы пережить его во всей полноте, то не знаю, что
будет - этой жизнью это не  будет.  И  я  падаю  обратно  сюда  под  горьким
бременем; меня засасывает обычное и держит меня: я сильно плачу, но и держит
оно меня сильно. Вот чего стоит груз привычки! Быть здесь я в силах,  но  не
хочу; там хочу, но не в силах: жалок обоюдно.

XLI.

     66. Вот почему рассмотрел  я  грехи  мои,  которыми  болею,  подчиняясь
тройному вожделению, и воззвал к деснице Твоей для спасения моего. Увидел я,
раненный сердцем, сияние Твое и,  ослепленный  им,  сказал:  кто  может  его
выдержать? "Отвергнут я от очей Твоих". Ты - Истина, над всем царящая, и  я,
в жадности своей, не захотел  потерять  Тебя,  но  захотел  вместе  с  Тобой
обладать и ложью. Никто ведь не захочет изолгаться до того, чтобы самому  не
знать, в чем истина. Так я и потерял Тебя, потому что Ты не  удостоишь  ложь
того, чтобы ужиться с ней.

XLII.

     67. Кого найти мне, чтобы примирить меня с Тобой? Обратиться к ангелам?
С какой молитвой? С помощью каких  обрядов?  Многие  старались  вернуться  к
Тебе,  но  не  смогли  этого  сделать  своими  силами  и,  по  моим  слухам,
испробовали это средство: они были охвачены желанием необычных видений и  по
заслугам оказались жертвой собственных вымыслов.  Они  искали  тебя,  кичась
своей наукой, гордо выпятив грудь, а не смиренно ударяя в нее; они привлекли
себе, по сходству сердец, в  товарищи  и  помощники  своей  гордости  "духов
воздуха", которые и обманули их силами магии. Они искали посредника, который
бы. очистил их, но его не было: был "диавол, принявший вид ангела света".  И
гордая плоть их особенно соблазнялась тем, что  у  него  не  было  плотского
тела!
Были они смертные и грешники, Ты же,  Господи,  примирения  с  Кем  они
гордо искали, бессмертен, и безгрешен. И посреднику  между  Богом  и  людьми
надлежало в чем-то уподобиться Богу, в чем-то уподобиться людям; подобный во
всем людям, он был бы далек от Бога; подобный во всем Богу, он был бы  далек
людям, и, следовательно, не мог  стать  посредником.  У  того  же,  мнимого,
посредника (тайным судом Твоим определено через  него  посрамлять  гордость,
как он того и заслужила) есть одно общее  с  людьми  -  грех.  Ему,  однако,
желательно казаться, что есть у него  и  нечто  общее  с  Богом:  не  будучи
облечен смертной плотью, он и хвалится бессмертием. А так как "возмездие  за
грех - смерть", то объединяет его с людьми как раз то, за что вместе с  ними
он и осужден на смерть.

XLIII.

     68. Истинный же посредник, Которого  в  таинственном  милосердии  Твоем
явил Ты людям, послав к ним, чтобы на Его примере научились  они  настоящему
смирению, "Посредник между Богом и  людьми,  человек  Христос  Иисус"  встал
между смертными грешниками и Бессмертным и Праведным - смертный,  как  люди,
праведный, как Бог. А  так  как  награда  праведности  -  жизнь  и  мир,  то
праведностью,  соединявшейся  с  Богом,  он  изгнал  смерть  для  оправдания
грешников, пожелав приобщиться к ней вместе с ними.  Он  явлен  был  древним
святым, дабы они спаслись верой в будущие  страдания  Его,  как  спасены  мы
верой в бывшие. Как  человек.  Он  посредник,  а  как  Слово,  Он  не  стоит
посередине, ибо Он равен Богу, Он Бог у Бога и единый Бог вместе с Богом.
69. Как же полюбил Ты нас, добрый Отец, что Сына  Своего  единственного
не пожалел, и предал Его за нас, нечестивых. Как полюбил Ты нас, за  которых
Он, "не почитая хищением быть равным Богу, смирил Себя, быв  послушным  даже
до смерти крестной". Он  единственно  "свободный  среди  мертвых",  "имеющий
власть отдать душу свою" и "власть опять принять ее". Он за нас  пред  Тобой
победитель и жертва; и победитель потому, что жертва; Он за нас  пред  Тобой
первосвященник и приношение, и первосвященник  потому,  что  приношение;  Он
сделал нас из рабов сыновьями Тебе, от Тебя рожденный, нам послуживший.
По справедливости крепко надеюсь на Него: Ты исцелишь  все  недуги  мои
через Того, Кто сидит одесную Тебя и ходатайствует за нас пред Тобою.  Иначе
я впал бы в отчаяние: многочисленны и  тяжки  недуги  мои,  многочисленны  и
тяжки, но сильнее врачевание Твое. Мы могли бы думать, что  Слово  твое  так
далеко от человека, что не может соединиться с ним, и пришли бы в  отчаяние,
если бы "Оно не стало плотью и не обитало бы среди нас".
70. Ужаснувшись грехов моих, под бременем  нищеты  моей,  задумал  я  в
сердце своем бежать в  пустыню,  но  Ты  удержал  и  укрепил  меня,  говоря:
"Христос для того умер за всех, чтобы живущие не для себя жили, но для Того,
Кто умер за всех". Вот, Господи, я слагаю на Тебя свою  заботу,  да  живу  и
"увижу чудеса закона Твоего": Ты знаешь невежество мое и слабость мою: научи
меня и исцели меня. Твой единственный Сын, "в Котором сокрыты все  сокровища
премудрости и ведения" выкупил меня Своей Кровью. Пусть не клевещут на  меня
гордецы: я думаю о моем  выкупе,  когда  принимаю  и  раздаю  Причастие.  Я,
бедный, желаю насытиться вместе с  теми,  кто  принимает  и  насыщается:  "и
восхвалят Господа, кто ищет Его".

 

     I. Книга одиннадцатая

 

     1. Ужели, Господи, Ты, чей удел вечность, не знаешь того, о чем я  Тебе
говорю? Или то, что совершается во времени, Ты видишь в то же  самое  время?
Зачем же я Тебе столько рассказываю и так подробно?  Не  затем,  разумеется,
чтобы Ты от меня об этом узнал, но чтобы возбудить и в себе и в тех, кто это
читает, любовь к Тебе, да скажем все: "велик Господь и достохвален".  Я  уже
сказал и еще скажу: я делаю это из любви к любви  Твоей.  Мы  ведь  молимся,
хотя истина и говорит: "знает Отец ваш, в чем имеете нужду,  прежде  чем  вы
попросите у Него".  Наши  чувства  к  тебе  раскрываем  мы,  исповедуя  Тебе
несчастья наши и милости Твои: доверши освобождение наше, Тобой начатое;  да
перестанем быть несчастными в себе, да  будем  в  Тебе  счастливы.  Ты  ведь
призывал нас стать нищими духом, кроткими, плачущими, алчущими  и  жаждущими
правды, милостивыми, чистыми сердцем, миротворцами. Вот и рассказал  я  Тебе
много: что мог и что хотел. Ты ведь  первый  захотел,  чтобы  я  исповедался
Тебе, Господу Богу моему, "ибо Ты добр, ибо на веки милость Твоя".

 

II.

     2. Когда же мне довольно будет сообщать языком пера  о  всех  увещаниях
Твоих, о всех угрозах Твоих, об утешениях и руководствах, которыми привел Ты
меня проповедовать слово Твое и раздавать тайны Твои народу Твоему? А если и
довольно будет сообщить все по порядку, то  дорого  ведь  мне  стоит  каждая
капля времени. Давно уже горит сердце мое размышлять о законе  Твоем  и  тут
показать Тебе свое знание и свою неопытность, первые проблески Твоего  света
и оставшиеся тени мрака, пребывающего во мне, доколе не поглотит  сила  Твоя
немощь мою. Я не хочу растрачивать на другое, часов,  остающихся  свободными
от  необходимых  забот  о  себе,  от  умственного  труда,  от  услуг  людям,
обязательных и необязательных, но все-таки мною оказываемых.
3. Господи Боже мой, внемли  молитве  моей;  по  милости  Твоей  услышь
желание мое; оно кипит во мне не только ради меня: я  хочу  от  него  пользы
любимым братьям; и Ты видишь в сердце моем, что это  так.  Да  послужу  Тебе
мыслью и словом, да принесу их в жертву Тебе: дай что предложить  Тебе,  ибо
"нищ я и беден, но Ты богат для всех, призывающих Тебя", свободный от забот,
Ты заботишься о нас. Отсеки всякое неразумие и всякую  ложь  во  мне  и  вне
меня, на устах моих. Да пребудет писание Твое чистой  усладой  моей,  да  не
впаду в заблуждение через него,  да  не  введу  им  в  заблуждение.  Внемли,
Господи, и сжалься, Господи Боже мой, свет слепых и сила немощных, и  всегда
свет зрячих и  сила  сильных!  Внемли  душе  моей,  услышь,  "взывающего  из
бездны". Если нет в бездне ушей Твоих, куда нам идти? К кому взывать?  "Твой
день и Твоя ночь", по мановению Твоему пролетают минуты.  Одари  меня  щедро
временем для  размышлений  над  тем,  что  сокрыто  в  законе  Твоем;  перед
стучащимися не закрывай его. Не напрасно же  заставил  Ты  написать  столько
страниц, повитых глубокой тайной. Разве  в  лесах  этих  нет  своих  оленей,
которые приходят туда укрываться, отдохнуть, походить, попастись, полежать и
пожевать жвачку. О Господи, доведи  меня  до  разумения  и  открой  мне  эти
страницы. Голос Твой - радость моя; голос Твой дороже всех наслаждений. Дай,
что я люблю: ведь я люблю. И любить Ты дал мне. Не оставляй даров Твоих,  не
презри жаждущую былинку Твою. Да исповедую Тебе  все,  что  найду  в  книгах
Твоих, да "услышу глас хвалы", буду впивать Тебя и созерцать "чудеса  закона
Твоего"  от начала, когда создал Ты землю и небо, и до  вечного  царства,  с
Тобой во святом граде Твоем.
4. Умилосердись, Господи,  услышь  желание  мое.  Мне  не  надо  ничего
земного: ни золота, ни  серебра,  ни  драгоценных  камней,  ни  изукрашенных
одежд, ни почестей, ни высоких званий, ни плотских наслаждений, и даже того,
что нужно телу в этом нашем житейском странствии - все это "приложится  нам,
ищущим Царства Божия и правды его". Взгляни,  Господи,  откуда  у  меня  это
желание. "Рассказывали мне беззаконные о наслаждениях своих; они не  таковы,
как от закона Твоего, Господи".  Вот  откуда  желание  мое.  Взгляни,  Отец,
посмотри и одобри: да обрету милость у Тебя перед лицом  милосердия  Твоего,
да откроется на мой стук сокровенное  в  словах  Твоих.  Молю  Тебя  во  имя
Господа нашего Иисуса Христа,  Сына  твоего,  сидящего  одесную  Тебя,  Сына
Человеческого, Которого Ты доставил посредником между Тобой  и  нами,  через
Которого Ты искал нас, не искавших Тебя, чтобы мы искали Тебя; во имя  Слова
Твоего,  через  которое  Ты  создал  все,  в  том  числе  и  меня;  во   имя
Единственного Твоего, через Которого Ты усыновил верующих,  в  том  числе  и
меня; умоляю Тебя во имя Его, сидящего  одееную  Тебя,  нашего  Ходатая,  "в
Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения", которых ищу я в книгах
Твоих. Моисей писал о нем; он сам это говорит; истина это говорит.

 

III.

     5. Дай мне услышать и понять, каким образом Ты сотворил в начале небо и
землю. Написал это Моисей, написал и ушел, перешел отсюда - от Тебя к  Тебе,
и нет его сейчас передо мною. Если бы он был тут, я ухватился бы за  него  и
просил и заклинал Тобою раскрыть мне эти слова, я ловил  бы  своим  телесным
слухом звуки, лившиеся из уст его. Если бы он говорил по-еврейски, его голос
напрасно стучался бы в уши мои, и разума моего ничто бы не  коснулось.  Если
же по-латыни, я понял бы, что он говорит. Но откуда бы я узнал, правду ли он
говорит? А если бы и это узнал, то разве от него бы узнал? Внутри,  конечно,
внутри меня,  в  обители  размышлений  моих  истина,  не  нуждающаяся  ни  в
еврейском, ни в греческом, ни в латинском, ни в варварском языке, сказала бы
мне беззвучно, не языком и не устами: "он истину говорит", и я тотчас же,  в
полной уверенности сказал бы человеку Твоему: "ты истину  говоришь".  А  так
как я не могу его спросить, то прошу Тебя, Истина  (он  говорил  истину,  ею
исполненный), прошу Тебя, Боже мой, "не подстерегай грехов моих". Ты, давший
рабу Твоему сказать эти слова, дай и мне их понять.

 

IV.

     6. Вот земля и небо; они  кричат  о  том,  что  они  созданы;  ибо  они
меняются и облик их  различен.  В  том  же,  что  не  сотворено  и,  однако,
существует, в том нет ничего, чего не было  раньше,  т.е.  нет  изменения  и
различия. Кричат они также, что не сами они  себя  создали:  "мы  существуем
потому, что мы созданы: нас ведь не было, пока мы  не  появились;  и  мы  не
могли возникнуть сами собой". И самой очевидностью подтвержден  этот  голос.
Итак, Господи, Ты создал их; Ты прекрасен, - и они прекрасны; Ты добр,  -  и
они добры; Ты - Сущий, - и они существуют. Они  не  так  прекрасны,  не  так
добры и не так существуют, как Ты, их Творец. По сравнению с  Тобой  они  не
прекрасны, не добры и их не существует. Мы знаем это  и  благодарим  за  это
Тебя; наше знание, по сравнению с Твоим знанием, невежество.

 

V.

     7. Как же создал Ты небо и землю, каким  орудием  пользовался  в  такой
великой работе? Ты ведь действовал не так, как мастер, делающий одну вещь  с
помощью другой. Душа его может по собственному  усмотрению  придать  ей  тот
вид, который она созерцает в себе самой внутренним  оком.  А  почему  может?
Только  потому,  что  Ты  создал  ее.  И  она  придает  вид  веществу,   уже
существующему в каком-то виде, например земле, камню, дереву, золоту и  тому
подобному, а если бы Ты не образовал всего этого, откуда бы  оно  появилось?
Мастеру тело дал Ты; душу, распоряжающуюся членами его тела, - Ты;  вещество
для его работы - Ты; талант, с помощью которого он усвоил свое  искусство  и
видит внутренним зрением то, что делают его руки, -  Ты;  телесное  чувство,
которое объясняет и передает веществу требование его дущи и  извещает  ее  о
том, что сделано, - Ты; пусть она посоветуется  с  истиной,  которая  в  ней
живет и ею руководит, хороша ли работа. И все  это  хвалит  Тебя,  Создателя
всего. Но как Ты это делаешь? Каким образом. Боже, создал Ты землю  и  небо?
Не на небе же, конечно, и не на земле создавал Ты небо и землю, не в воздухе
и не на водах: они ведь связаны с небом и с землей. И не во вселенной создал
Ты вселенную, ибо не было ей, где возникнуть, до того, как возникло, где  ей
быть. И ничего не держал Ты в руке Своей, из чего  мог  бы  сделать  небо  и
землю. И откуда могло быть у Тебя вещество, которого Ты  не  сделал  раньше,
чтобы потом сделать из него что-то? Все, что есть, есть только  потому,  что
Ты есть. Итак, Ты сказал "и явилось" и создал Ты это словом Твоим.

 

VI.

     8. А каким образом Ты сказал?  Так  ли,  как  тогда,  когда  из  облака
раздался Твой голос: "Это Сын Мой  возлюбленный"?  Этот  голос  прозвучал  и
отзвучал; заговорил и  умолк.  Слоги  прозвучали  и  исчезли:  второй  после
первого, третий после второго и так по порядку до самого  последнего,  после
которого наступило молчание. Из этого явствует, что их  произвело  движением
своим создание Твое временное, но послужившее вечной воле  Твоей,  -  и  эти
слова Твои, сказанные во времени,  наружное  ухо  сообщило  разуму,  который
внутренним ухом прислушивается к вечному слову Твоему. И он, сравнив те,  во
времени прозвучавшие слова, с вечным словом Твоим, пребывающим  в  молчании,
сказал: "это другое, совсем другое, эти слова меньше меня, да  их  вообще  и
нет, они бегут и исчезают; слово же Бога моего  надо  мной  и  пребывает  во
веки". Итак, если словами, прозвучавшими и  исчезнувшими,  повелел  Ты  быть
небу и земле, если таким образом создал Ты небо и землю, то, значит,  раньше
земли и неба было уже  существо,  обладающее  телом,  чей  голос,  вызванный
временным усилием, и пронесся во  времени.  Никакого,  однако,  тела  раньше
земли и неба не было, а если и было,  то,  конечно,  не  голосом  преходящим
создал Ты его, дабы потом создать преходящий, которым  и  повелел  появиться
небу и земле. А что это за существо, которое могло издать такой голос?  Если
бы Ты его не создал, его вообще бы  не  было.  Какое  же  слово  было  Тобой
сказано, чтобы появилось тело, произнесшее эти слова?

 

VII.

     9. Так зовешь Ты нас к  пониманию  Слова-Бога,  пребывающего  с  Богом;
извечно произносится оно и через него все извечно произнесено. То, что  было
произнесено, не исчезает; чтобы произнести все, не надо говорить одно  вслед
за другим: все  извечно  и  одновременно.  Иначе  существовало  бы  время  и
изменяемость - не настоящая вечность и не настоящее бессмертие.
Знаю это, Господи, и благодарю Тебя; знаю  это,  исповедую  Тебе,  Боже
мой, и вместе со мной знает это и благословляет Тебя каждый, кто не остается
неблагодарным, узнав несомненную истину. Мы знаем. Господи,  знаем,  что  не
быть тем, чем был, и стать тем, чем не был,  -  это  своего  рода  смерть  и
рождение. А в Слове Твоем ничто не исчезает, ничто не приходит на смену: оно
бессмертно и вечно. И поэтому Словом, извечным, как Ты,  Ты  одновременно  и
вечно  говоришь  все,  что  говоришь;  возникает  все,  чему   Ты   говоришь
возникнуть; Ты создаешь только Словом, и, однако, не одновременно  и  не  от
века возникает все, что Ты создаешь Словом.

 

VIII.

     10. Почему же, спрашиваю я, Господи Боже мой? Я как-то это вижу, но  не
знаю, как выразить. Может быть, все, что начинает  быть  и  перестает  быть,
тогда  начинает  быть  я  тогда  перестает,  когда  должно  ему  начаться  и
перестать, и это известно вечному разуму, в котором ничто не начинается и не
перестает быть. Этот разум и есть Слово Твое, а Он есть начало,  как  нам  и
сказано. Так говорит Он в Евангелии голосом плоти; эти слова  прозвучали  во
внешнем мире для людских ушей, чтобы им  поверили,  стали  бы  искать  их  в
сердце своем и нашли в  вечной  истине,  где  Он,  добрый,  единый  Учитель,
поучает всех учеников Своих. Там слышу я голос Твой, Господи, говорящий мне:
ибо Он говорит с нами. Он, кто учит  нас;  кто  же  не  учит,  тот,  если  и
говорит, не для нас говорит. А кто же учит нас кроме  незыблемой,  недвижной
истины? Даже когда нас наставляет и существо изменчивое, его уроки  все-таки
ведут нас к недвижной истине, где мы и учимся по-настоящему: стоим и слушаем
мы его, "радостью радуемся, слыша голос жениха", и возвращаемся туда, откуда
мы сами. Потому-то Он и есть "Начало": если  бы  Он  не  пребывал,  пока  мы
блуждали,  нам  некуда  было  бы  вернуться.  Когда   мы   возвращаемся   от
заблуждений, мы, конечно, возвращаемся потому, что узнали их, а узнавать  их
и учит нас Он, ибо Он Начало и говорит нам.

 

IX.

     11. Этим началом Ты и создал, Боже, небо и землю - словом Твоим.  Сыном
Твоим, силой Твоей, мудростью Твоей, истиной Твоей: дивным было слово Твое и
дивным дело Твое. Кто это поймет? Кто объяснит? Что это брезжит и ударяет  в
сердце мое, не нанося ему раны? Трепещу и пламенею, трепещу в страхе: я  так
непохож на Тебя; горю, пламенею любовью: я так подобен Тебе. Мудрость,  сама
мудрость забрезжила мне,  разорвав  туман,  который  вновь  окутывает  меня,
бессильного от этого мрака под грудой мучений моих. "Так ослабела сила моя в
нищете", что не могу нести я и хорошее свое, пока Ты,  Господи,  "милостивый
среди всех согрешений моих", не "исцелишь все недуги мои". Тогда выкупишь Ты
"из гибели жизнь мою", "увенчаешь меня милостью и  милосердием"  и  насытишь
"благами желание мое", ибо "обновится юность моя,  как  у  орла".  "Надеждой
спасены мы" и "терпеливо ожидаем", когда исполнятся обещания Твои.
Пусть слушает, кто может, в сердце своем слова Твои;  я  же  воскликну,
доверяя пророчеству Твоему:  "как  величественны  дела  Твои,  Господи,  все
премудро сделал Ты". И премудрость Твоя - и  есть  начало,  и  этим  началом
создал Ты небо и землю.

 

X.

     12. Разве не обветшали разумом те, кто спрашивает нас: "что  делал  Бог
до того, как создал небо и землю? Если Он ничем не был занят", говорят  они,
"и ни над чем не трудился, почему на все время и  впредь  не  остался  Он  в
состоянии покоя, в каком все  время  пребывал  и  раньше?  Если  же  у  Бога
возникает новое деятельное желание создать существо, которое никогда  раньше
Им создано не было, то что же это за вечность, в которой рождается  желание,
раньше не бывшее? Воля ведь присуща Богу до начала творения: ничто не  могло
быть сотворено, если бы воля Творца  не  существовала  раньше  сотворенного.
Воля Бога  принадлежит  к  самой  субстанции  Его.  И  если  в  Божественной
субстанции родилось то, чего в ней не было  раньше,  то  субстанция  эта  по
справедливости не может быть названа вечной;  если  вечной  была  воля  Бога
творить, почему не вечно Его творение?"

 

XI.

     13. Те, кто говорит так,  еще  не  понимают  Тебя,  Премудрость  Божия,
просвещающая умы, еще не понимают, каким образом возникло то,  что  возникло
через Тебя и в Тебе. Они пытаются понять сущность вечного, но до сих  пор  в
потоке времени носится их сердце и до сих пор оно суетно. Кто удержал  бы  и
остановил его на месте:  пусть  минуту  постоит  неподвижно,  пусть  поймает
отблеск всегда недвижной сияющей вечности, пусть сравнит ее и время, никогда
не останавливающееся. Пусть оно увидит, что они  несравнимы:  пусть  увидит.
Что длительное  время  делает  длительным  множество  преходящих  мгновений,
которые не могут не сменять одно другое; в вечности ничто  не  преходит,  но
пребывает как настоящее во всей полноте; время,  как  настоящее,  в  полноте
своей пребывать не может. Пусть увидит, что все прошлое  вытеснено  будущим,
все будущее следует за прошлым, и все прошлое и  будущее  создано  Тем,  Кто
всегда пребывает, и от Него исходит. Кто  удержал  бы  человеческое  сердце:
пусть постоит недвижно и увидит,  как  недвижная  пребывающая  вечность,  не
знающая ни прошедшего, ни  будущего,  указывает  времени  быть  прошедшим  и
будущим. Есть ли в руке моей сила описать; может ли язык мой поведать словом
о столь великом?

     14. Вот мой ответ спрашивающему: "что делал Бог до  сотворения  неба  и
земли?" Я отвечу не так, как, говорят, ответил кто-то, уклоняясь  шуткой  от
настойчивого вопроса: "приготовлял преисподнюю для тех, кте  допытывается  о
высоком". Одно - понять, другое -  осмеять.  Так  я  не  отвечу.  Я  охотнее
ответил бы: "я не знаю того, чего не знаю", но не подал  бы  повода  осмеять
человека, спросившего о высоком, и похвалить ответившего  ложью.  Я  называю
Тебя, Боже наш.Творцом всего творения,  и  если  под  именем  неба  и  земли
разумеется все сотворенное, я смело говорю: до создания  неба  и  земли  Бог
ничего не делал. Делать ведь означало для Него творить. Если бы я  знал  так
же все, что хочу знать  на  пользу  себе,  как  знаю,  что  не  было  ничего
сотворенного до того, как было сотворено!

 

XIII.

     15. И если чей-то легкомысленный  ум  скитается  среди  образов  давних
времен и удивляется, почему Ты, Господи, Всемогущий,  все  создавший  и  все
содержащий, Мастер, создавший небо и землю, не приступил к  такому  великому
делу в течение бесчисленных веков, то пусть  он  пробудится  и  поймет,  что
удивление его напрасно. Как могли пройти бесчисленные века, если они не были
еще созданы Тобой, Творцом и Учредителем всех веков? Было разве время, Тобой
не учрежденное? И как могло оно пройти, если его вовсе и не было? А так  как
делатель всякого времени - Ты, то, если до  сотворения  неба  и  земли  было
какое-то время, то почему можно говорить, что Ты пребывал в бездействии? Это
самое время создал Ты, и  не  могло  проходить  время,  пока  Ты  не  создал
времени.  Если  же  раньше  неба  и  земли  вовсе  не  было  времени,  зачем
спрашивать, что Ты делал тогда. Когда не было времени, не было и "тогда".
16. Ты не во времени был раньше времен, иначе Ты не был бы раньше  всех
времен. Ты был раньше всего прошлого на высотах всегда пребывающей вечности,
и Ты возвышаешься над всем будущим: оно будет  и,  придя,  пройдет,  "Ты  же
всегда - тот же, и годы Твои не кончаются".  Годы  Твои  не  приходят  и  не
уходят, а наши, чтобы прийти им всем,  приходят  и  уходят.  Все  годы  Твои
одновременны и недвижны: они стоят; приходящие не вытесняют идущих, ибо  они
не проходят; наши годы исполнятся тогда, когда их вовсе не будет. "Годы Твои
как один день", и день этот наступает не  ежедневно,  а  сегодня,  ибо  Твой
сегодняшний день не уступает места  завтрашнему  и  не  сменяет  вчерашнего.
Сегодняшний день Твой - это вечность; поэтому вечен, как  и  Ты,  Сын  Твой,
Которому Ты сказал: "сегодня Я породил Тебя". Всякое время создал  Ты  и  до
всякого времени был Ты, и не было времени, когда времени вовсе не было.

 

XIV.

     17. Не  было  времени,  когда  бы  Ты  не  создавал  чего-нибудь;  ведь
создатель самого времени Ты. Нет времени вечного, как Ты, ибо Ты пребываешь,
а если бы время пребывало, оно не было бы временем. Что же такое время?  Кто
смог бы объяснить это просто и кратко? Кто смог бы постичь  мысленно,  чтобы
ясно об этом рассказать? О чем, однако, упоминаем  мы  в  разговоре,  как  о
совсем привычном и знакомом, как не о времени? И когда мы говоримо нем,  мы,
конечно, понимаем, что это такое, и когда о нем говорит  кто-то  другой,  мы
тоже понимаем его слова. Что же такое время? Если  никто  меня  об  этом  не
спрашивает,  я  знаю,  что  такое  время;  если  бы  я   захотел   объяснить
спрашивающему - нет, не знаю. Настаиваю, однако, на том,  что  твердо  знаю:
если бы ничто не проходило, не было бы прошлого времени; если  бы  ничто  не
приходило, не было бы будущего времени; если бы ничего не. было, не было  бы
и настоящего времени. А как могут быть эти два времени, прошлое  и  будущее,
когда прошлого уже нет, а будущего еще  нет?  и  если  бы  настоящее  всегда
оставалось настоящим и не уходило в прошлое, то это было бы уже не время,  а
вечность; настоящее оказывается временем только потому,  что  оно  уходит  в
прошлое. Как же мы говорим, что оно есть, если причина его  возникновения  в
том, что его не будет! Разве  мы  ошибемся,  сказав,  что  время  существует
только потому, что оно стремится исчезнуть?

XV.

     18. И, однако, мы говорим "долгое время", "краткое время" и говорим это
только о прошлом и будущем. О сроке, например, в сто лет как в прошлом,  так
и в будущем мы говорим, как о "долгом времени"; "кратким  временем"  назовем
предположительно для прошлого и будущего промежуток дней в  десять.  Но  как
может быть долгим или кратким то, чего нет? Прошлого уже нет,  будущего  еще
нет. Не будем же говорить о прошлом просто "долго", но скажем "было  долго",
а о будущем: "будет долго".
Боже мой, Свет мой, не посмеется ли истина Твоя и здесь над  человеком?
Долгое прошлое стало долгим, когда уже прошло, или раньше,  когда  было  еще
настоящим? Оно могло быть долгим  тогда,  когда  было  то,  что  могло  быть
долгим; но ведь прошлого уже нет - как же долгим может быть то,  чего  вовсе
нет? Не будем, следовательно, говорить: "долгим было прошлое время"; мы ведь
не найдем ничего, что было долгим: прошлое прошло, и его больше нет.  Скажем
так: "долгим было это настоящее время", будучи настоящим, оно и было долгим.
Оно еще не прошло, не исчезло, и поэтому и было то, что могло  быть  долгим;
когда же оно прошло, то сразу же перестало быть долгим, потому что перестало
быть вообще.
19. Посмотрим, душа человеческая, может ли настоящее быть долгим;  тебе
ведь дано видеть  сроки  и  измерять  их.  Что  ты  ответишь  мне?  Сто  лет
настоящего времени - это долго? Посмотри сначала, могут ли все сто лет  быть
в настоящем? Если из них  идет  первый  год,  то  он  и  есть  настоящее,  а
остальные девяносто девять - это будущее, их пока нет.  Если  пойдет  второй
год, то один окажется уже в прошлом,  другой  в  настоящем,  а  остальные  в
будущем. Возьми, как настоящий, любой год из середины этой сотни: бывшие  до
него будут прошлым, после него начнется будущее. Поэтому сто лет и не  могут
быть  настоящим.  Посмотри  дальше:  тот  год,  который  идет,  будет  ли  в
настоящем? Если идет первый его месяц, то  остальное  -  это  будущее;  если
второй, то первый - это прошлое, остальных месяцев еще нет. Следовательно, и
текущий год не весь в настоящем, а если он не весь в настоящем, то и год  не
есть настоящее. Двенадцать месяцев составляют год; из них  любой  текущий  и
есть настоящее; остальные же или прошлое или будущее. А, впрочем, и  текущий
месяц не настоящее; настоящее - это один день; если он первый, то  остальные
- будущее; если последний, то остальные - прошлое; если любой из средних, он
оказывается между прошлыми и будущими.
20. Вот мы и нашли, что долгим можно назвать только настоящее, да и  то
сведенное до однодневного срока. Расчленим, однако, и его: ведь и один  день
в целом - не настоящее. Он состоит из  ночных  и  дневшдх  часов;  всего  их
двадцать четыре. По  отношению  к  первому  часу  остальные  -  будущее;  по
отношению к последнему -  прошлое;  по  отношению  к  любому  промежуточному
бывшие до него - прошлое; те, которые  наступят  -  будущее.  И  самый  этот
единый час слагается из убегающих частиц: улетевшие - в прошлом,  оставшиеся
- в будущем. Настоящим можно назвать только тот момент во  времени,  который
невозможно разделить хотя бы на мельчайшие части,  но  он  так  стремительно
уносится из будущего в прошлое! Длительности в нем нет. Если бы он длился, в
нем можно было бы отделить прошлое от будущего; настоящее не продолжается.
Где же то время, которое мы называем долгим? Это будущее?  Мы,  однако,
не говорим: "оно долгое", ибо еще  нет  того,  что  может  стать  долгим,  а
говорим: "долго будет". Когда же оно будет? Если в  будущем,  то  как  может
стать долгим то, чего еще нет? если же оно станет долгим тогда, когда начнет
возникать из будущего, которого еще нет, станет  настоящим  и  окажется  как
будто тем, что может  стать  долгим,  то  ведь  это  настоящее  время  всеми
вышесказанными словами закричит, что оно не может быть долгим.

XVI.

     21. И, однако, Господи, мы  понимаем,  что  такое  промежутки  времени,
сравниваем их между собой и говорим, что одни длиннее, а другие  короче.  Мы
даже измеряем, насколько одно время длиннее или короче другого, и  отвечаем,
что этот промежуток вдвое или втрое больше или  меньше  того,  или  что  оба
равны. Мы измеряем, однако, время только пока оно идет, так как, измеряя, мы
это чувствуем. Можно ли измерить прошлое, которого  уже  нет,  или  будущее,
которого  еще  нет?  Осмелится  ли  кто  сказать,  что  можно  измерить   не
существующее? Пока время идет, его можно чувствовать и измерять;  когда  оно
прошло, это невозможно: его уже нет.

XVII.

     22. Я ищу, Отец, не утверждаю; Боже мой, помоги мне, руководи мной. Кто
решился бы сказать, что трех времен, прошедшего, настоящего и будущего,  как
учили мы  детьми  и  сами  учили  детей,  не  существует;  что  есть  только
настоящее, а тех двух нет? Или же существуют  и  они?  время,  становясь  из
будущего настоящим, выходит из какого-то тайника, и настоящее, став прошлым,
уходит в какой-то тайник? Где увидели будущее те, кто его предсказывал, если
его вовсе нет? Нельзя увидеть не существующее.  И  те,  кто  рассказывает  о
прошлом, не рассказывали бы о нем правдиво, если бы не видели его умственным
взором, а ведь нельзя же видеть то, чего вовсе нет. Следовательно, и будущее
и прошлое существуют.

XVIII.

     23. Позволь мне, Господи, "Надежда моя", опрашивать  и  дальше,  да  не
приведут меня в смятение искания мои. Если и будущее и прошлое существуют, я
хочу знать, где они. Если мне еще не по силам это знание, то все же я  знаю,
что где бы они ни были, они там не прошлое и будущее, а  настоящее.  Если  и
там будущее есть будущее, то его там еще нет; если прошлое  и  там  прошлое,
его там уже нет. Где бы, следовательно, они ни были, каковы бы ни  были,  но
они существуют только как настоящее. И правдиво рассказывая о прошлом,  люди
извлекают из памяти не сами события - они прошли, -  а  слова,  подсказанные
образами их: прошлые события, затронув  наши  чувства,  запечатлели  в  душе
словно следы свои.
Детства моего, например, уже нет, оно в прошлом, которого уже  нет,  но
когда я о нем думаю и рассказываю, то я вижу образ его в настоящем,  ибо  он
до сих пор жив в памяти моей.
Не по  сходной  ли  причине  предсказывают  будущее?  По  образам,  уже
существующим, предчувствуют то, чего еще нет? Признаюсь,  Господи,  не  знаю
этого. В точности, однако, знаю, что  мы  обычно  предварительно  обдумываем
будущие действия  наши,  и  это  предварительное  обдумывание  происходит  в
настоящем, самого же действия, заранее обдуманного, еще нет: оно в  будущем.
Когда мы приступим к нему и начнем осуществлять  предварительно  обдуманное,
тогда только действие и возникает, ибо тогда оно  уже  не  в  будущем,  а  в
настоящем.
24. Каким же образом происходит это таинственное предчувствие будущего?
Увидеть можно ведь только то, что есть, а то, что есть, это уже не  будущее,
а настоящее. И когда о будущем говорят, что его "видят", то видят не  его  -
будущего еще нет, - а, вероятно,  его  причины  или  признаки,  которые  уже
налицо. Не будущее, следовательно, а настоящее предстает видящим, и по  нему
предсказывается  будущее,  представляющееся  душе.  Эти  представления   уже
существуют, и те, кто предсказывает будущее, всматриваются в них: они  живут
в их уме. Пусть пояснением послужит мне один пример, а их множество. Я  вижу
зарю и уже заранее объявляю,  что  взойдет  солнце.  То,  что  я  вижу,  это
настоящее; то, о чем я объявляю, это будущее; в будущем не солнце - оно  уже
есть, - а восход его, которого еще нет. Если бы я не представлял себе в душе
этот восход, как представляю сейчас, когда о нем говорю, я не  смог  бы  его
предсказать. Ни заря, которую я вижу на небе, не есть солнечный восход, хотя
она ему предшествует; ни воображаемая картина его  в  душе  моей;  но  то  и
другое я вижу в настоящем, и заранее объявляю, что солнце взойдет.  Будущего
еще нет, а если его еще нет, то его вообще нет, а если вообще нет, то его  и
увидеть никак нельзя, но можно предсказать, исходя  из  настоящего,  которое
уже есть и которое можно видеть.

XIX.

     25. Каким образом Ты, правящий миром, Тобою созданным, объясняешь душам
будущее? А Ты объяснял его пророкам Своим. Каким же  образом  объясняешь  Ты
будущее. Ты,  для  Которого  будущего  нет?  или,  вернее,  через  настоящее
объясняешь ты будущее? Ибо, того, чего нет, никак невозможно  объяснить.  Не
так остры глаза мои, чтобы рассмотреть, как  Ты  действуешь,  это  выше  сил
моих, не могу постичь сам, но смогу с Твоей помощью,  когда  Ты  подашь  ее,
сладостный свет внутреннего взора моего.

XX.

     26. Совершенно ясно теперь  одно:  ни  будущего,  ни  прошлого  нет,  и
неправильно говорить о существовании трех времен, прошедшего,  настоящего  и
будущего. Правильнее было бы,  пожалуй,  говоритьтак:  есть  три  времени  -
настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего.  Некие  три
времени эти существуют в нашей душе и нигде в другом месте  я  их  не  вижу:
настоящее прошедшего это память; настоящее настоящего - его непосредственное
созерцание; настоящее будущего - его  ожидание.  Если  мне  позволено  будет
говорить так, то я согласен, что есть три  времени;  признаю,  что  их  три.
Пусть даже говорят, как принято, хотя это  и  не  правильно,  что  есть  три
времени: прошедшее, настоящее и будущее: пусть говорят. Не  об  этом  сейчас
моя забота, не спорю с этим и не возражаю; пусть только  люди  понимают  то,
что они говорят и знают, что ни будущего нет, ни прошлого. Редко ведь  слова
употребляются в их собственном смысле; в большинстве случаев  мы  выражаемся
неточно, но нас понимают.

XXI.

     27. Я несколько ранее говорил о том, что мы измеряем  время,  пока  оно
идет, и можем сказать, что этот промежуток времени вдвое длиннее другого или
что они между  собой  равны,  и  вообще  сообщить  еще  что-то  относительно
измеряемых нами частей времени. Мы измеряем, как я и  говорил,  время,  пока
оно идет, и если бы кто-нибудь мне сказал: "откуда ты это знаешь?", я бы ему
ответил: "знаю, потому что мы измеряем его; того, что нет,  мы  измерить  не
можем, а прошлого и будущего нет". А как можем мы измерять настоящее,  когда
оно не имеет длительности? Оно  измеряется,  следовательно,  пока  проходит;
когда оно прошло, его не измерить: не будет того,  что  можно  измерить.  Но
откуда, каким путем ц куда идет время, пока мы его измеряем? Откуда, как  не
из будущего? Каким путем? Только через настоящее. Куда, как не в прошлое? Из
того, следовательно, чего еще нет; через то, в чем нет длительности, к тому,
чего уже нет. Что же измеряем мы как не время  в  каком-то  его  промежутке?
Если мы говорим о времени: двойной срок, тройной, равный другому, и т. д.  в
том же роде, то о чем говорим мы, как не о промежутке времени?  В  каком  же
промежутке измеряется время, пока оно идет? В будущем, откуда оно  приходит?
Того, чего еще нет, мы измерить не можем. В  настоящем,  через  которое  оно
идет? То, в чем нет промежутка, мы измерить не можем. В  прошлом,  куда  оно
уходит? Того, чего уже нет, мы измерить не можем.

XXII.

     28. Горит душа моя понять эту  запутаннейшую  загадку.  Не  скрывай  от
меня, Господи Боже мой, добрый Отец мой, умоляю Тебя ради Христа, не скрывай
от меня разгадки; дай проникнуть в это явление,  сокровенное  и  обычное,  и
осветить его при свете милосердия Твоего, Господи. Кого расспросить  мне  об
этом? Кому с большей пользой сознаюсь я в невежестве моем, как не Тебе? Кому
не в тягость огнем пламенеющее усердие мое над Твоим Писанием? Дай  мне  то,
что я люблю; да, я люблю, и это дал мне Ты. Дай, Отец, -  Ты  ведь  воистину
умеешь "давать дары добрые детям Твоим" - дай мне узнать, над чем я тружусь,
и "трудно это в глазах моих", пока  Ты  не  откроешь  мне.  Молю  Тебя  ради
Христа, во имя Его, Святого среди святых, да никто не мешает мне.  "Я  верю,
потому и говорю". Вот надежда моя;  ради  нее  и  живу,  "да  увижу  красоту
Господню". "Определил Ты дни мои стариться", и они проходят,  а  как,  я  не
знаю.
А мы только и говорим: "время и время, времена и времена":  "как  долго
он это говорил"; "как долго он это делал"; "какое долгое время  я  этого  не
видел"; "чтобы произнести этот слог, времени требуется вдвое больше, чем для
того, краткого". Мы и  говорим  это  и  слышим  это;  сами  понимаем  и  нас
понимают. Это яснее ясного, обычнее обычного и это же так темно, что  понять
это - это открытие.

XXIII.

     29. Я слышал от одного ученого человека, что движение  солнца,  луны  и
звезд и есть время, но я  с  этим  не  согласен.  Почему  тогда  не  считать
временем движение  всех  тел?  Если  бы  светила  небесные  остановились,  а
гончарное колесо продолжало двигаться, то не было бы и времени,  которым  мы
измеряли бы его обороты? Разве не могли бы  мы  сказать,  в  зависимости  от
того, как шло колесо; равномерно, замедляя свой ход  или  ускоряя  его:  эти
обороты длились дольше, а те меньше? Разве говоря это, мы  говорили  бы  вне
времени? и не было в наших  словах  долгих  и  коротких  слогов?  одни  ведь
звучали в течение более  длительного,  а  другие  более  короткого  времени.
Господи, дай людям в малом увидеть законы общие для малого и великого.  Есть
звезды, светильники небесные, "для знамений и  времен  дней  и  годов".  Да,
есть, но ни я не скажу, что оборот этого деревянного колесика есть день,  ни
тот ученый не сможет сказать, что тут времени нет.
30. Я хочу узнать природу  и  сущность  времени,  которым  мы  измеряем
движение тел и говорим, например: "это движение было вдвое длительнее того".
Я спрашиваю вот о  чем:  днем  называется  не  только  время,  когда  солнце
находится над землей (этим обусловлена разница между днем  и  ночью),  но  и
время, за которое оно совершает весь круговорот свой от восхода до  восхода,
в соответствии с чем мы и говорим: "прошло столько-то дней" - в это  понятие
"столько-то дней" включаются и ночи; ночное время не высчитывается отдельно.
Полный день, следовательно, оределяется движением солнца и его  круговоротом
от восхода до восхода, и я спрашиваю, что такое  день:  само  это  движение;
срок, в течение которого оно совершается, или и то и другое.
В первом случае днем оказался бы и  один  час,  если  бы  солнце  могло
совершить свой путь за такой промежуток времени; во втором дня вовсе  бы  не
было, если бы один восход солнца был отделен от другого кратким  промежутком
в один час; солнцу пришлось бы для полного  дня  совершить  двадцать  четыре
круговорота. В третьем случае нельзя назвать днем ни часовой промежуток,  за
который солнце совершило бы полный свой оборот,  ни  (допустив,  что  солнце
остановится) такое количество времени, за какое оно  обычно  совершает  весь
свой обход от утра до утра.
Итак, я не  буду  спрашивать  сейчас,  что  такое  называется  днем:  я
спрашиваю, что такое время, измеряя которым  движение  солнца,  мы  говорим:
солнце прошло свой путь  за  промежуток  времени  в  половину  менвший,  чем
обычно, если оно совершило его за промежуток  времени  в  двенадцать  часов.
Сравнивая оба времени, мы скажем, что  одно  вдвое  больше  другого,  и  что
солнце совершает свой обход от восхода до  восхода  иногда  за  одно  время,
иногда за другое, двойное. Пусть же  никто  не  говорит  мне,  что  движение
небесных тел и есть время: когда некий человек  остановил  молитвой  солнце,
чтобы победоносно завершить битву, солнце стояло,  но  время  шло.  Сражение
длилось и закончилось в свое время. Итак,  я  вижу,  что  время  есть  некая
протяженность. Вижу ли?

     Не кажется ли мне, что вижу? Ты покажешь мне это, Свет и Истина.

XXIV.

     31. Ты велишь мне подтвердить, что время - это движение  тел?  Нет,  не
велишь. Что всякое тело может двигаться только во времени, это я  слышу.  Ты
мне это говоришь. А что это самое движение  тела  есть  время,  этого  я  не
слышу: не Ты это говоришь. Когда тело  начинает  двигаться,  то  я  временем
измеряю, как долго, от начала движения и до прекращения его, оно  находилось
в движении. И если я не видел, с какого времени тело начало двигаться, а оно
движения не прекращало, и я тоже не увидел, когда оно остановилось, то я  не
могу измерить продолжительности движения, разве что за время, с какого я это
тело увидел и до того, как перестал его видеть. И если я его вижу длительно,
то я могу заявить только, что прошло много времени, не определяя  точно  его
продолжительности, ибо продолжительность определяется сравнением;  например:
"такой же срок, как и тот", или "срок вдвое больший" и прочее в том же роде.
Если же мы сможем отметить место, откуда начинает  и  где  заканчивает  свое
движение тело или его части, если оно движется словно на токарном станке, то
мы сможем сказать, сколько времени продожалось движение тела или  части  его
от одного места до другого. А раз движение  тела  -  это  одно,  а  то,  чем
измеряется длительность этого движения, - другое, то не ясно ли, чему скорее
следует дать название времени? И если тело и движется иногда  по-разному,  а
иногда и останавливается, то мы можем измерить временем не только  движение,
но и остановку, и сказать: "стояло столько же времени, сколько и  двигалось"
или "стояло вдвое или втрое больше, чем двигалось" и прочее в том  же  роде,
смотря  по  тому,  точно  наше  исчисление  или  приблизительно:   "больше",
"меньше". Время, следовательно, не есть движение тела.

XXV.

     32. Признаюсь Тебе, Господи, я до сих пор не знаю, что такое время,  но
признаюсь, Господи, и в другом: я знаю, что говорю это  во  времени,  что  я
долго уже разговариваю о времени и что это самое "долго" есть не  что  иное,
как некий промежуток времени. Каким же образом  я  это  знаю,  а  что  такое
время, не знаю? А может быть, я не знаю, каким образом рассказать о том, что
я знаю? Горе мне! Я не знаю даже, чего я не знаю.  Вот,  Боже  мой,  я  пред
Тобою: я не лгу; как говорю,  так  и  думаю.  "Ты  зажжешь  светильник  мой,
Господи Боже мой. Ты осветишь тьму мою".

XXVI.

     33. Разве не правдиво признание души моей, признающейся Тебе,  что  она
измеряет время? Да, Господи Боже мой, я измеряю и не знаю,  что  измеряю.  Я
измеряю движение тела временем. И разве я не измеряю  само  время?  Когда  я
измеряю, как долго движется тело и как долго проходит оно путь оттуда  сюда,
что я измеряю; как не время, в течение которого тело движется? А само  время
чем мне измерять?  Более  длинное  более  коротким,  подобно  тому,  как  мы
вымеряем балку локтем? Мы видим, что длительностью краткого слога измеряется
длительность долгого: о нем говорится, что он  вдвое  длиннее.  Мы  измеряем
величину стихотворения числом стихов, длину стиха числом  стоп,  длину  стоп
числом слогов  и  длительность  долгих  длительностью  коротких.  Счет  этот
ведется независимо от страниц (в противном случае мы измеряли бы место, а не
время), но по мере того, как слова произносятся и умолкают, мы говорим: "это
стихотворение длинное; оно составлено до стольких-то стихов; стихи длинны  -
в них столько-то стоп; стопы длинны: они  растянуты  на  столько-то  слогов;
слог долог, он вдвое длиннее короткого". Точной меры времени здесь,  однако,
нет; может ведь иногда случиться, что стих более короткий,  но  произносимый
более  протяжно,  займет  больше  времени,  чем  стих  более   длинный,   но
произнесенный быстро. Так и с целым стихотворением, так и со стопой,  так  и
со слогом.  Поэтому  мне  и  кажется,  что  время  есть  не  что  иное,  как
растяжение, но чего? не знаю; может быть, самой души.  Что  же  я,  Господи,
измеряю,  говоря  или  неопределенно:  "это   время   длиннее   того",   или
определенно: "оно вдвое больше того". Что я измеряю время, это я знаю, но  я
не могу измерить будущего, ибо его еще нет;  не  могу  измерить  настоящего,
потому что в нем нет длительности, не могу измерить прошлого, потому что его
уже нет. Что же я измеряю? Время, которое проходит, но еще не прошло? Так  я
и говорил.

XXVII.

     34. Будь настойчива,  душа  моя,  напрягай  свою  мысль  сильнее:  "Бог
помощник наш. Он создал нас, а  не  мы  себя".  Обрати  внимание  туда,  где
брезжит заря  истины.  Вот,  представь  себе:  человеческий  голос  начинает
звучать и звучит и еще звучит, но вот он умолк и  наступило  молчание:  звук
ушел, и звука уже нет. Он был в будущем, пока не зазвучал, и его нельзя было
измерить, потому что его еще не было, и сейчас нельзя, потому  что  его  уже
нет. Можно было тогда, когда он звучал, ибо тогда было то,  что  могло  быть
измерено. Но ведь и тогда он не застывал  в  неподвижности:  ои  приходил  и
уходил. Поэтому и можно было его  измерять?  Проходя,  он  тянулся  какой-то
промежуток  времени,  которым  и  можно   его   измерить:   настоящее   ведь
длительности не имеет.
Если, следовательно, можно было измерить тогда, то вот смотри: начинает
звучать другой звук и звучит еще и сейчас непрерывно и однообразно;  измерим
его, пока он звучит. Когда он перестанет звучать, он уйдет и измерять  будет
нечего. Измерим же точно и  скажем,  какова  его  длительность.  Но  он  еще
звучит, а измерить его можно только с того момента, когда он начал  звучать,
и до того, как перестал. Мы,  значит,  измеряем  промежуток  между  каким-то
началом и каким-то концом. Поэтому звук, еще не умолкший, нельзя измерить  и
сказать, долог он или краток, равен  другому,  вдаое  его  длиннее  или  еще
что-нибудь подобное. Когда же он  умолкнет,  его  уже  не  будет.  Каким  же
образом можно его измерять? И все же мы измеряем время - не то, которого еще
нет, и не то, которого уже нет, и не то, которое вовсе не длится, и  не  то,
которое не дошло еще до своих границ. Мы измеряем, следовательно, не будущее
время, не прошедшее; не настоящее, не проходящее -  и  все  же  мы  измеряем
время.
35. Deus creator omnium ("Господь всего создатель") - стих этот состоит
из восьми слогов, кратких и долгих, чередующихся между  собой;  есть  четыре
кратких: первый, третий, пятый,  седьмой;  они  однократны  по  отношению  к
четырем долгим: второму,  четвертому,  шестому  и  восьмому.  Каждый  долгий
длится вдвое  дольше  каждого  краткого:  я  утверждаю  это,  произнося  их:
поскольку это ясно воспринимается слухом, то оно так и есть.
Оказывается - если доверять ясности  моего  слухового  восприятия  -  я
вымеряю долгий слог кратким и чувствую, что он равен двум кратким. Но  когда
один звучит после другого, сначала краткий, потом долгий,  как  же  удержать
мне краткий, как приложить его в качестве меры к долгому, чтобы  установить:
долгий равен двум  кратким.  Долгий  не  начнет  ведь  звучать  раньше,  чем
отзвучит краткий. А долгий - разве я измеряю его, пока  он  звучит?  Ведь  я
измеряю его только по его окончании. Но, окончившись, он  исчезает.  Что  же
такое я измеряю? Где тот краткий, которым я измеряю? Где тот долгий, который
я измеряю? Оба прозвучали, улетели, исчезли, их  уже  нет,  а  я  измеряю  и
уверенно отвечаю (насколько можно доверить излщренному  слуху),  что  долгий
слог вдвое длиннее краткого, разумеется, по длительности  во  времени.  И  я
могу это сделать только потому, что  эти  слоги  прошли  и  закончились.  Я,
следовательно, измеряю не их самих - их уже нет, - а что-то в  моей  памяти,
что прочно закреплено в ней.
36.  В  тебе,  душа  моя,  измеряю  я  время.  Избавь  меня  от  бурных
возражений; избавь и себя от бурных возражений в сумятице своих впечатлений.
В тебе, говорю я, измеряю я время. Впечатление от проходящего мимо  остается
в тебе, и его-то, сейчас существующее, я измеряю, а не то, что прошло и  его
оставило. Вот его я измеряю, измеряя время. Вот  где,  следовательно,  время
или же времени я не измеряю.
Что же? Когда мы измеряем молчание и  говорим:  "это  молчание  длилось
столько времени, сколько длился этот звук", разве мы мысленно  не  стремимся
измерить звук будто бы раздавшийся, и  таким  образом  получить  возможность
что-то сообщить о промежутках молчания  во  времени.  Молча,  не  говоря  ни
слова, мы произносим в уме стихотворения, отдельные стихи,  любую  речь;  мы
сообщаем об их размерах, о промежутках времени, ими занятых, и о соотношении
этих промежутков так, как если бы мы все это  произносили  вслух.  Допустим,
кто-то захотел издать продолжительный звук, предварительно установив  в  уме
его будущую длительность. Он, конечно, молчаливо определил  этот  промежуток
времени, запомнил его и тогда уже  начал  издавать  звук,  который  и  будет
звучать до положенного ему срока, вернее, он звучал и будет звучать: то, что
уже раздалось, конечно, звучало; оставшееся еще прозвучит, и все  закончится
таким образом: внимание, существующее в настоящем,  переправляет  будущее  в
прошлое; уменьшается будущее - растет прошлое; исчезает совсем будущее  -  и
все становится прошлым.

XXVIII.

     37. Каким же образом уменьшается или  исчезает  будущее,  которого  еще
нет? каким образом растет прошлое, которого уже нет? Только потому, что  это
происходит в душе, и только в ней существует три  времени.  Она  и  ждет,  и
внимает, и помнит: то, чего она ждет, проходит через то, чему она внимает, и
уходит туда, о чем она вспоминает. Кто станет  отрицать,  что  будущего  еще
нет? Но в душе есть ожидание будущего. И кто станет отрицать,  что  прошлого
уже нет? Но и до сих пор  есть  в  душе  память  о  прошлом.  И  кто  станет
отрицать, что настоящее лишено длительности: оно  проходит  мгновенно.  Наше
внимание, однако, длительно, и оно переводит в  небытие  то,  что  появится.
Длительно не будущее время - его нет;  длительное  будущее,  это  длительное
ожидание будущего. Длительно не прошлое, которого  нет;  длительное  прошлое
это длительная память о прошлом.
38. Я собираюсь пропеть знакомую песню; пока я не начал,  ожидание  мое
устремлено на нее в целом; когда я начну, то по мере того, как это  ожидание
обрывается и уходит  в  прошлое,  туда  устремляется  и  память  моя.  Сила,
вложенная в мое действие, рассеяна между памятью о  том,  что  я  сказал,  и
ожиданием того, что я скажу. Внимание же  мое  сосредоточено  на  настоящем,
через которое переправляется будущее, чтобы  стать  прошлым.  Чем  дальше  и
дальше движется  действие,  тем  короче  становится  ожидание  я  длительнее
воспоминание, пока, наконец, ожидание не исчезнет вовсе: действие закончено;
оно теперь все в памяти. То, что происходит с целой песней, то происходит  и
с каждой ее частицей и с каждым слогом; то  же  происходит  и  с  длительным
действием, частицей которого является, может быть, эта песня;  то  же  и  со
всей  человеческой  жизнью,  которая  складывается,  как   из   частей,   из
человеческих  действий;  то  же  со   всеми   веками,   "прожитыми   "сынами
человеческими", которые складываются, как из частей,  из  всех  человеческих
жизней.

XXIX.

     39. Но так как "милость Твоя лучше, нежели жизнь", то  вот  жизнь  моя:
это сплошное рассеяние, и "десница Твоя подхватила  меня"  в  Господе  моем,
Сыне Человеческом, посреднике между Тобой, Единым, и нами, многими, живущими
во многом и многим; "да достигну через Него, как достиг меня  Он".  Уйдя  от
ветхого человека и собрав себя, да последую за одним. "Забывая прошлое",  не
рассеиваясь в мыслях о будущем и преходящем, но сосредоточиваясь на том, что
передо мной, не рассеянно,  но  сосредоточенно  "пойду  к  победе  призвания
свыше" и услышу "глас хвалы и  буду  созерцать  красоту  Твою",  которая  не
появляется и не исчезает. Теперь  же  "годы  мои  проходят  в  стенаниях"  и
утешение мое Ты, Господи; Ты мой извечный Отец, я  же  низвергся  во  время,
строй  которого  мне  неведом;  мысли  мои,  самая  сердцевина   души   моей
раздираются в клочья шумной его пестротой, доколе  не  сольюсь  я  с  Тобой,
очищенный и расплавленный в огне любви Твоей.

XXX.

     40. Тогда я встану и утвержусь в Тебе, в образе моем, в истине Твоей. Я
не буду больше терпеть  от  вопросов  людей,  которые  наказаны  болезненной
жаждой: им хочется пить больше, чем они могут вместить.  Они  и  спрашивают:
"что делал Бог до сотворения мира?" или: "зачем  Ему  пришло  на  ум  что-то
делать, если раньше Он никогда  ничего  не  делал?"  Дай  им,  Господи,  как
следует понять, что они говорят, дай открыть,  что  там,  где  нет  времени,
нельзя говорить "никогда". Сказать о ком-нибудь: "он  никогда  не  делал"  -
значит сказать: "он не делал во времени". Пусть они  увидят,  что  не  может
быть времени, если нет сотворенного; и пусть  прекратят  пустословие.  Пусть
обратятся к тому, что "перед ними"; пусть поймут, что раньше всякого времени
есть Ты - вечный Создатель всех времен, что раньше Тебя не было ни  времени,
ни созданий, если даже есть и надвременные.

XXXI.

     41. Господи Боже мой, в каких же глубинах скрываются тайны Твои  и  как
далеко от них отбросило меня следствие грехов моих.  Исцели  глаза  мои,  да
сорадуюсь  свету  Твоему.  Если  есть  душа,  сильная  великим   знанием   и
предвиденьем, которой все прошлое и будущее знакомо так, как  мне  прекрасно
знакомая всем песня, то  это  душа  удивительная,  повергающая  в  священный
трепет: от нее ведь не сокрыто ни то, что прошло, ни то, что еще остается  в
веках, как не сокрыто от меня, когда я пою эту песню, что и сколько  из  нее
уже спето, что и сколько остается до конца.
Да не придет мне в голову, что Ты, устроитель вселенной, устроитель душ
и тел, да не придет мне в голову, что Ты знаешь  все  будущее  в  прошлое  в
такой  же  мере.  Ты  постигаешь  его  гораздо-гораздо  чудеснее  и  гораздо
таинственнее. У поющего знакомую песню и слушающего ее настроение меняется в
ожидании будущих звуков и при воспоминании о прошлых,  и  чувства  возникают
разные. Не так у Тебя, неизменно вечного, воистину вечного  Творца  умов.  И
как Ты знал "в начале  небо  и  землю",  неизменным  знанием  Твоим,  так  и
сотворил Ты в начале небо и землю единым действием Твоим. Кто это  понимает,
пусть восхвалит Тебя, и кто не понимает, пусть восхвалит Тебя! О!  на  каких
Ты высотах! И сердца смиренных - дом Твой. "Ты поднимаешь поверженных", и не
падают те, кого Ты возвысил.

 

     I. Книга двенадцатая

 

     1. Скорбит сильно сердце мое. Господи,  в  этой  скудости  жизни  моей,
когда стучатся в него слова Святого Твоего Писания.  Широковещательная  речь
прикрывает обычно  нищету  человеческого  ума;  искание  речистее  открытия,
просьба  длительнее  ее  удовлетворения,  стучащая  рука  утруждена   больше
получающей. У нас есть обещание: кто извратит его? "Если  Бог  за  нас,  кто
против нас?" - "Просите и получите, ищите и найдете, стучите и отворят  вам.
Ибо всякий, кто просит, получает, ищущий находит, и стучащему отворят".  Это
обещания Твои, и кто же побоится обмана, когда обещает Истина?

 

II.

     2. Исповедую высоте Твоей ничтожество языка моего:  Ты  создал  небо  и
землю - это небо, которое я вижу, и  землю,  которую  попираю;  из  нее  эта
земля, которю я ношу. Ты это создал.
Где же, однако. Господи, небо небес, о которых  мы  слышали  в  псалме:
"небо небес Господу; землю же дал Он  сынам  человеческим".  Где  это  небо,
которого мы не видим, перед которым все, что мы видим, - земля? Этот дольный
мир в целости своей - он, впрочем, не всюду целен - получил такую красоту  в
самых последних созданиях своих. И, однако, перед  тем  "небом  небес"  даже
небо над нашей землей - земля. И эти оба больших тела действительно земля по
сравнению с тем, мне неведомым небом,  которое  принадлежит  Господу,  а  не
"сынам человеческим".

 

III.

     3. Земля эта "была невидима и неустроена"; не знаю, что это за глубокая
бездна, над которой небыло света: она была лишена  всякого  вида,  почему  и
велел Ты написать: "тьма  была  над  бездной".  Что  это  означает,  как  не
отсутствие света? Где был бы свет, если бы он был? Он находился бы надо всем
и все озарял. А так как света еще небыло, то что означает присутствие  тьмы,
как не отсутствие света? Над бездной, следовательно,  находилась  тьма,  ибо
под ней света небыло; это, как со звуком: там, где его нет, там молчание.  А
что значит "там молчание"? То, что там нет звуков.
Не Ты ли, Господи, наставил эту душу, которая Тебе исповедуется? Не  Ты
ли, Господи, наставил меня: прежде  чем  Ты  придал  форму  и  красоту  этой
бесформенной материи, не было ничего: ни цвета, ни очертаний,  ни  тела,  ни
духа. И все-таки это  не  было  полное  "ничто":  было  нечто  бесформенное,
лишенное всякого вида.

 

IV.

     4. Каким же именем назвать это "ничто", чтобы о нем  получили  какое-то
представление  умы  даже  не  очень  острые?  Каким-нибудь  обычным  словом,
конечно. А что во всех частях вселенной найдется более  близкого  к  полному
отсутствию формы, как не земля и бездна? Находясь на  самой  нижней  ступени
творения, они  соответственно  и  менее  прекрасны,  чем  все  светящиеся  и
сверкающие тела вверху. Почему  же  для  обозначения  бесформенной  материи,
которую Ты создал сначала без всякого. вида, чтобы потом из нее создать мир,
прекрасный видом, не  взять  мне  столь  знакомых  людям  слов,  как  "земля
невидимая и неустроенная"?

 

V.

     5. Когда же мысль ищет в этой материи, что  в  ней  доступно  уму,  она
говорит себе: "Это не нечто отвлеченное, как жизнь, как справедливость,  ибо
это  телесная  материя,  но  она  и  чувственно  не  воспринимается,  ибо  в
"невидимом и неустроенном" ничего нельзя увидеть и  воспринять".  Когда  это
говорит себе человеческая мысль, то к чему сводятся ее  попытки?  Знать,  не
понимая, или не понимать, зная?

 

VI.

     6. Я же, Господи, - если бы исповедать Тебе устами моими и  пером  моим
все, чему Ты научил меня об этой материи! Я слышал раньше  ее  название,  не
понимая его сути, и рассказывали мне о ней люди, ее тоже  не  понимавшие.  Я
мысленно представлял сев бесчисленном разнообразии видов  и,  следовательно,
не ее представлял.  Душа  моя  кружилась  среди  беспорядочно  перемешанных,
отвратительных и страшных форм, но все-таки форм. Я называл бесформенным  не
то, что было лишено всякой формы, но имело  такую,  от  которой,  явись  она
воочию, отвратились бы, как от непривычной и нелепой, мои чувства, и  я  бы,
по человеческой слабости, пришел в замешательство.
То, что я мысленно себе представлял, было бесформенным не по отсутствию
всякой формы, но по сравнению  с  формами  более  красивыми.  Здравый  разум
убеждал меня совлечь начисто всякий остаток  формы,  если  я  мысленно  хочу
представить бесформенное; но я не мог. Я  скорее  счел  бы  лишенное  всякой
формы просто не существующим,  чем  мысленно  представил  себе  нечто  между
формой и "ничто":  нечто  не  имеющее  формы,  но  и  не  "ничто",  -  почти
бесформенное "ничто".
Ум мой перестал тогда допрашивать  воображение,  полное  образами  тел,
имевших форму, которые оно произвольно изменяло и разнообразило. Я  направил
внимание на самые тела, глубже оглядывался в их изменчивость:  исчезает  то,
чем они были, и возникает то, чем они не были. Я начал подозревать, что этот
самый переход из одной формы в другую совершается через нечто  бесформенное,
не через совершенное "ничто", - и захотел знать, а не только подозревать.
Если бы мой голос и стиль исповедали Тебе все, что Ты  распутал  мне  в
этом вопросе, то у кого из моих читателей хватит терпения все это  обдумать?
Не перестанет, однако, сердце мое воздавать Тебе честь и воспевать хвалу  за
то,  о  чем  оно  не  в  силах  поведать.  Итак,  изменчивое  в  силу  самой
изменчивости своей способно принимать все  формы,  через  которые,  меняясь,
проходит изменчивое. Что это такое? Душа? Тело? Некий  вид  души  или  тела?
Если бы можно было о ней сказать: "ничто, которое есть нечто"  и  "есть  то,
чего нет", - я так и сказал бы.  И  все  же  она  как-то  была,  дабы  могло
возникнуть видимое и устроенное.

 

VII.

     7. Откуда же это "как-то  была",  как  не  от  Тебя,  от  Которого  все
существующее, поскольку оно существует? Только чем оно  с  Тобой  несходнее,
тем оно дальше от Тебя, - и не о пространстве тут речь.
Господи,  Ты  не  бываешь  то  одним,  то  другим,  то  по-одному,   то
по-другому: Ты всегда то же самое, то  же  самое,  то  же  самое  -  святой,
святой, святой, Господь Всемогущий, Ты создал нечто  из  "ничего",  началом,
которое от Тебя, Мудростью Твоей, рожденной от субстанции Твоей.  Ты  создал
небо и землю не из Своей субстанции:  иначе  Творение  Твое  было  бы  равно
Единородному Сыну Твоему,  а  через  Него  и  Тебе.  Никоим  образом  нельзя
допустить, чтобы Тебе было равно то, что не от Тебя изошло.  А  кроме  Тебя,
Боже, Единая Троица и Троичное Единство, не было ничего, из чего Ты  мог  бы
создать мир. Ты и создал из "ничего" небо и землю,  нечто  великое  и  нечто
малое, ибо Ты всемогущ и добр и потому сотворил все добрым: великое  небо  и
малую землю. Был Ты и "ничто", из которого Ты и создал  небо  и  землю:  два
тела, одно близкое к Тебе, другое  близкое  к  "ничто";  одно,  над  которым
пребываешь Ты; другое, под которым ничего нет.

 

VIII.

     8. "Небо  небес"  Твое,  Господи;  земля  же,  которую  Ты  дал  "сынам
человеческим", которую можно видеть и  трогать,  была  не  такой,  какую  мы
сейчас видим и трогаем. Она была невидима и неустроена: это была бездна, над
которой не было света: "тьма закрывала бездну", т.е. была еще большей, чем в
бездне.  В  бездне  вод,  ставших  уже  видимыми,  даже  на   глубине   есть
своеобразный свет, как-то ощущаемый рыбами  и  гадами,  ползающими  по  дну;
тогда же все целиком было почти "ничто", потому что было совсем  бесформенно
и, однако, уже могло принять форму.
Ты же, Господи, создал мир  из  материи  бесформенной,  которую,  почти
"ничто", создал из "ничего", чтобы из этого создать великое, чему изумляемся
мы, сыны человеческие. Так изумительно это зримое  небо,  эта  твердь  между
водой и водой, которой Ты сказал на второй день после  создания  света:  "да
будет" - и стало так. Эту твердь Ты назвал небом, но небом для этой земли  и
моря, которые Ты  создал  в  третий  день,  дав  зримый  облик  бесформенной
материи, созданной до всех дней. И небо Ты создал до всех  дней,  но  только
"небо этих небес", ибо в начале создал Ты небо и землю.
Земля  же  эта,  Тобою  созданная,  была  бесформенной  материей,  была
"невидима, неустроена, и  тьма  была  над  бездной".  Из  этой  невидимой  и
неустроенной земли, из этого бесформенного, этого почти "ничто" Ты и  создал
все то, из чего этот изменчивый мир состоит, но не стоит он, это  воплощение
самой изменчивости. Она и позволяет чувствовать время и вести ему счет,  ибо
время создается переменой вещей:  разнообразно  в  смене  обликов  то,  чему
материалом послужила упомянутая "невидимая земля".

 

IX.

     9. Поэтому Дух, поучающий  слугу  Твоего,  напомнив,  что  Ты  сотворил
вначале небо и землю, молчит о времени,  ни  слова  не  говорит  о  днях.  И
действительно, "небо небес", которые Ты создал в начале, есть мир  духовный.
Он ни в коем случае не извечен, как Ты, Троица, но все  же  причастен  Твоей
вечности.  В  сладостном  счастье  созерцать  Тебя  он  не  позволяет   себе
изменяться. Не зная падений, от самого времени сотворения своего прильнувший
к  Тебе,  он  находится  вне  круговой  смены  скользящего  времени.  И  это
бесформенное нечто, "земля невидимая и неустроенная", находилось  также  вне
времени. Где нет никакого облика, никакого порядка, где ничто не приходит  и
не уходит, нет, конечно, ни дней, ни смены времен.

 

X.

     10. О истина, свет моего сердца, пусть не говорит со мной темнота  моя!
Я скатился в нее, и меня обволокло тьмой, но и там, даже  там  я  так  любил
Тебя. Я скитался и вспомнил Тебя. "Я услышал за собой голос Твой"  и  приказ
вернуться, но едва услышал его в свалке тех, кто не  знает  мира.  И  теперь
вот, в поту, задыхаясь, возвращаюсь  к  источнику  Твоему.  Пусть  никто  не
отгоняет меня: из него буду пить, им буду жить. Да не  в  себе  найду  жизнь
свою: я плохо жил собой, смертью был я себе: в Тебе оживаю. Говори со  мной,
наставляй меня. Я поверил книгам Твоим, но слова их - великая тайна.

 

XI.

     11. Ты сказал мне уже, Господи, громким голосом во внутреннее ухо  мое,
что Ты вечный, "единый, имеющий  бессмертие",  ибо  не  меняешься  Ты  ни  в
облике, ни в движении, и не  разной  по  времени  бывает  воля  Твоя.  Воля,
желающая то одного, то другого, не может  быть  бессмертной.  Это  ясно  мне
"пред лицом Твоим" и да проясняется, прошу Тебя, все  больше  и  больше:  да
пребуду я в откровении этом смиренно под крылами Твоими.
Также сказал Ты мне, Господи, громким голосом во  внутреннее  ухо  мое,
что все создания и все субстанции, которые не то, что Ты, но которые все  же
существуют, созданы  Тобой;  не  от  Тебя  только  то,  что  не  существует.
Уклонение воли от Тебя, Сущего, к тому, что существует ущербно, тоже  не  от
Тебя; такое уклонение есть проступок и грех, - но ничей грех не вредит  Тебе
и не разрушает порядка в твоем Царстве, ни на небесах, ни на земле. Это ясно
мне "пред лицом Твоим" и да проясняется, прошу Тебя, все больше и больше; да
пребуду я в откровении этом смиренно под крылами Твоими.
12. Также сказал Ты мне, Господи, громким  голосом  во  внутреннее  ухо
мое, что не извечны и те создания,  для  которых  Ты  единственная  радость.
Упиваясь  Тобой  в  неколебимой  чистоте,  нигде  и   никогда   не   выявляя
изменчивость свою, всегда в присутствии Твоем, всей  любовью  привязанные  к
Тебе, не ожидая будущего, не переправляя  в  прошлое  воспоминаний,  они  не
подлежат сменам  перемен  и  не  разбрасываются  во  времени.  Блаженны  эти
создания, причастные блаженству Твоему, блаженны потому, что вечно  обитаешь
Ты с ними и просвещаешь их. Не знаю, что вернее  назвать  "небом  небес  для
Господа", как не эту обитель Твою, эти чистые умы,  единые  и  согласные,  в
нерушимом  мире  святых  духов  созерцающие  сладость  Твою,   без   единого
поползновения уйти, - этих граждан града Твоего на небесах выше нашего неба.
13. Теперь да поймет душа, которую далеко  завело  ее  странствие,  что
если она жаждет Тебя и если "слезы стали ей хлебом, когда ежедневно  говорят
ей: "где Бог Твой"?; если просит она "  у  Тебя  одного  и  одного  ищет"  -
поселиться "в доме Твоем на все дни жизни своей" (а что ее жизнь, как не Ты?
А что дни Твои, как не вечность, как и "годы Твои, которые  не  истощаются",
ибо "Ты всегда тот же") - да поймет же душа, которая это может,  как  высоко
стоишь Ты, вечный, над всеми временами, если и обитающие в жилище Твоем и не
ушедшие странствовать, хотя и не извечны, как Ты, но не знают смены  времен,
находясь в общении с Тобой непрерывном и неразрывном.  Это  ясно  мне  "пред
лицом Твоим" и да проясняется, прошу Тебя, все больше и больше;  да  пребуду
я, получив это откровение, смиренно под крыльями Твоими.
14. Не знаю, какая бесформенная  материя  возникает  при  изменениях  в
самом последнем и низком. И  кто  осмелится  сказать  мне,  кроме  человека,
который в пустоте сердца скитается и кружится  среди  созданий  собственного
воображения, - кто, кроме такого человека, осмелится сказать мне, что  смена
времен возможна при умалении  и  полном  исчезновении  всякой  формы,  когда
останется  одна  бесформенная  материя,  которая   позволяет   одной   форме
изменяться и переходить в другую?  Это  вовсе  невозможно,  потому  что  без
разнообразия в движении нет времени, а где нет никакой формы, нет и никакого
разнообразия.

 

XII.

     15.  Обдумывая  это.  Боже  мой,  поскольку  Ты  позволяешь,  поскольку
побуждаешь меня стучать и поскольку открываешь стучащему, нашел  я,  что  Ты
создал два мира, где нет времени, хотя ни один из них не  извечен,  как  Ты:
один устроен так, что в созерцании неослабном,  в  неизменности  постоянной,
хотя  изменчивый,  но  неизменный,  наслаждается  он   Твоей   вечностью   и
неизменяемостью; другой был настолько бесформен, что в нем не  было  ничего,
что могло перейти из одной формы движения или покоя в  другую,  то  есть  не
было ничего, что подчинено времени. Ты не оставил этот мир бесформенным, ибо
сотворил раньше всякого дня "в начале небо и землю", эти два мира, о которых
я говорил.
"Земля же была невидима и неустроена, и тьма над  бездной".  Эти  слова
подсказывают понятие бесформенности и дают возможность постепенно понять  их
смысл людям, которые не могут представить себе, что и при отсутствии  всякой
формы что-то есть. Из этой бесформенной материи и  возникли  другое  небо  и
земля, видимая и устроенная, и вода с ее красотой, и вообще все, упоминаемое
при дальнейшем устроении мира с указанием: дней: все это по свойствам  своим
подчинено смене времен в силу упорядоченных изменений в движении и форме.

 

XIII.

     16. Вот что мне пока стало  понятно,  Боже  мой,  когда  я  сльшу,  как
говорит Писание Твое: "вначале Бот  создал  небо  и  землю,  земля  же  была
невидима и не устроена, и тьма была над бездной", не упоминая, в какой  день
Ты это создал. Стало пока мне понятно, что здесь говорится о  "небе  небес",
"разумном небе", где разуму дано познать все сразу, а  не  частично,  не  "в
загадке", не "в зеркале", а полностью, в  откровении,  "лицом  к  лицу";  не
познать то одно, то другое, а, как сказано,  сразу  все,  вне  всякой  смены
времен. Не упомянуты дни потому, что земля. невидимая и  неустроенная,  была
вне всякой смены времен, обуславливающей возможность то одного, то  другого:
там, где нет никакой формы, нигде нет "того" и "другого".  Имея  в  виду,  с
одной стороны, нечто первоначально организованное,  с  другой  -  совершенно
бесформенное: то небо, но "небо небес" и эту землю,  но  землю  невидимую  и
неустроенную. Писание Твое, как  стало  мне  пока  понятно,  и  говорит,  не
упоминая дней: "в начале сотворил Бог небо и землю", и сразу же добавляет, о
какой земле говорится. Упоминая же, что во  второй  день  сотворена  твердь,
названная небом, оно дает понять, о каком небе раньше,  без  указания  дней,
шла речь.

 

XIV.

     17. Удивительна глубина слов Твоих! Вот перед нами  их  поверхность,  -
она улыбается детям,  но  удивительна  их  глубина.  Боже  мой,  удивительна
глубина! с трепетом вглядываешься в нее, с трепетом почтения и дрожью любви.
Ненавижу  неистово  врагов  Писания.  О,  если  бы  погубил  Ты   их   мечом
обоюдоострым - да не будут они врагами его. Так хочу я,  чтобы  они  погибли
для себя, чтобы жить Тобой!
Вот и другие: они не нападают, они восхваляют книгу  Бытия  и  говорят:
"не в том смысле сказал слова эти Дух  Божий,  написавший  это  через  слугу
своего, Моисея, не в том смысле, как ты толкуешь, а в  другом,  как  толкуем
мы".
Взяв Тебя посредником, Господь всех нас, отвечаю им так:

 

XV.

     18. Вы, пожалуй, скажете,  что  ложно  сказанное  мне  Истиной  громким
голосом во внутреннее ухо: воистину  вечен  Творец;  субстанция  Его  никоим
образом не меняется во времени. Его воля слита с его субстанцией? И  поэтому
Он не хочет то одного, то другого;  то,  чего  Он  хочет,  Он  хочет  раз  и
навсегда, а не по-разному: сейчас это, затем то, потом хочет того,  чего  не
хотел, и не хочет того, чего хотел раньше. Подобная воля, воля изменчивая, а
все изменчивое не вечно: "Бог же наш вечен".
Сочтете вы ложью и то,  что  сказала  мне  Истина  во  внутреннее  ухо:
ожидание того, что придет, становится созерцанием, когда оно пришло;  и  это
созерцание становится  воспоминанием,  когда  ожидаемое  прошло;  умственная
деятельность, столь разнообразная, изменчива, и в силу этой измедчивости  не
вечна. "Бог же наш вечен".
Собираю эти мысли, объединяю их и нахожу,  что  Бог  мой,  Бог  вечный,
основал мир не по какому-то возникшему внове желанию, и что в знании его нет
ничего преходящего.
19. Что скажете вы, спорщики? это ложь? "Нет", -  говорят  они.  А  что
еще? Разве неправда, что  вся  природа,  принявшая  форму,  и  вся  материя,
способная принять форму, получили свое бытие только от Него, в  полной  мере
благостного, потому что Он в полной мере Сущий. "И этого не  отрицаем".  Что
же еще? Вы отрицаете,  что  есть  некие  высокие  создания,  чистой  любовью
соединенные с Богом истинным и воистину вечным? Хотя они и не  извечны,  как
Он, но они не удаляются от Него и не соскальзывают в пеструю смену времен, а
покоятся в подлинном созерцании Его, единого, ибо им, кто  любит  Тебя  так,
как Ты учишь, Ты, Боже, являешь  Себя,  и  с  них  этого  довольно:  они  не
уклоняются ни от Тебя, ни к себе. Это "дом Божий", не земной, не из  плотной
небесной массы, а духовный, причастный вечности  Твоей,  ибо  без  пятна  он
вовеки. Ты учредил его "на веки и веки веков", "положил закон ему", и "он не
прейдет". Он, однако, не извечен, как Ты, имея начало: он ведь был создан.
20. И мы не найдем времени до создания этого дома,  ибо  "раньше  всего
создана была мудрость" - не та Мудрость, конечно, которая извечна Тебе, Отцу
своему, Боже наш, и Тебе равна и которой все сотворено; то  Начало,  Которым
"создал Ты небо и землю", - а мудрость сотворенная, т.е.  разумная  природа,
ставшая светом от созерцания света. И она, хотя  и  сотворенная,  называется
мудростью, но как свет, который освещает, отличается от  света  отраженного,
так и мудрость, которая творит, отличается от той,  которая  сотворена;  как
правда оправдывающая отличается от правды, восстановленной оправданием. И  о
нас ведь сказано, что мы оправданы Тобой. Говорит ведь раб Твой: "чтобы мы в
Нем сделались праведными перед Богом". Итак, "раньше  всего  сотворена  была
мудрость" - сотворены духи разумные и пребывающие в чистом  граде  Твоем,  у
матери нашей, которая "вверху, свободна и вечна  в  небесах".  На  каких  же
небесах, как не на тех, которые восхваляют Тебя, на небе  небес,  которое  и
есть "небо небес Господа"? И раньше этой  мудрости  мы  не  найдем  времени,
потому чго она предшествовала сотворению времени,  ибо  "раньше  всего  была
сотворена". Прежде нее, однако, был сам вечный Творец,  от  Которого  она  и
получила начало, хотя и не во времени,  ибо  времени  еще  не  было,  начало
собственного существования.
21. Итак, он от Тебя, Бога нашего,  этот  мир,  совсем  иной,  чем  Ты,
неимеющий самостоятельного существования. Не только до него не было времени,
но и в нем его нет, ибо способен он всегда взирать на Лицо Твое, никогда  от
него не отвращаясь. Поэтому  нет  в  нем  изменения  и  перемены,  хотя  ему
свойственна изменчивость; которая могла бы окутать  его  мраком  и  холодом,
если бы не был он связан с Тобой великой любовью, которой по  милости  Твоей
сияет и горит, словно вечный полдень.
О, залитая светом, прекрасная  обитель!  "я  возлюбил  красоту  твою  и
место, где обитает слава" Господа моего, твоего  строителя  и  владельца.  О
тебе вздыхаю в странствии моем и говорю Тому, Кто создал  тебя:  да  владеет
там и мною, ибо н меня ведь создал Он. "Я блуждал, как потерянная овца",  но
пастырь мой, зиждитель твой, надеюсь, принесет меня на плечах своих к тебе.
22. К  вам  обращаюсь,  спорщики,  признающие,  однако,  что  и  Моисей
благочестивый слуга Божий и книги его продиктованы Святым Духом. Что вы  мне
скажете? Разве это не обитель Божия, не извечная, правда, как Бог, но в меру
свою "вечная на небесах", где вы напрасно ищете  самены  времен:  вы  ее  не
найдете.  Она  поднялась  над  всей  длительностью  времен",  над  всем  его
круговоротом; там всегда "благо прильнуть к  Богу".  -  "Да,  она  есть",  -
говорят они. Что же из того, о чем  сердце  мое  "возопило  к  Богу  моему",
услышав внутри "голос хвалы"  Его,  что,  утверждаете  вы,  здесь  неправда?
Существование бесформенной материи, совершенно неупорядоченной по отсутствию
всякой формы? Но при отсутствии всякой упорядоченности не могло быть и смены
времен. И, однако, это "почти ничто" (поскольку оно не было совсем  "ничто")
было, конечно, от Того, от Которого есть все, что есть, поскольку  оно  хоть
как-то есть. "И этого", говорят они, "мы не отрицаем".

XVI.

     23. Я хочу кое о чем побеседовать - перед Тобою,  Господи,  -  с  теми,
которые признают истиной все то, о чем в  душе  моей,  внутри,  не  умолчала
Истина Твоя. Те же, кто ее отрицает, пусть себе лают, сколько хотят, оглушая
себя самих. Я попытаюсь их убедить: пусть успокоятся и проложат дорогу слову
Твоему к себе. Если же они этого не захотят и  оттолкнут  меня,  молю  Тебя,
Боже мой, "не будь безмолвен вдали от меня". Говори по всей истине в  сердце
моем, - только Ты будешь так говорить, - я выгоню  их  вон:  пусть  вздымают
пыль дыханием своим и засыпают ею глаза свои; да войду  "в  комнату  мою"  и
воспою тебе песню любви,  стеная  "стенаниями  неизреченными"  в  странствии
моем. И вспоминая Иерусалим,  вознесусь  всем  сердцем  к  тебе,  Иерусалим,
отечество мое, Иерусалим, матерь  моя,  и  к  Тебе,  царящий  в  нем  и  его
просвещающий, отец, хранитель, супруг, к его усладам  чистым  и  крепким,  к
радости прочной, ко всем его несказанным благам,  ко  всем  вместе,  ибо  Ты
единое истинное и высочайшее благо. Да не отвращусь  от  Тебя,  пока  Ты  не
водворишь меня в покое ее, покое дорогой матери, где находятся начатки  духа
моего,  откуда  все  мое  достоверное  знание;  пока   не   соберешь   меня,
рассеянного, не преобразишь, безобразного, и не утвердишь в  вечности.  Боже
мой, Милосердие мое.
С теми же, кто не объявляет всех этих  истин  ложью,  кто  чтит  святые
книги Твои, написанные Моисеем, человеком святым, и вместе с нами ставит  их
выше всех авторитетов, которым надлежит следовать, но тем не менее кое в чем
нам возражают, я побеседую так. Ты же, Боже наш, будь посредником между моим
исповеданием и возражениями их.

XVII.

     24. Они говорят: "это истина, но не То имел в виду  Моисей,  когда,  по
откровению Духа, говорил "в начале Бог создал небо и землю". Именем неба  он
обозначил не тот духовный, умный мир, всегда созерцающий лик Божий, а именем
земли не бесформенную материю". - "А что?" - "То, что мы говорим,  то  самое
разумел и этот великий муж, это и выразил в тех словах". - "Что же  именно?"
- "Именем земли и неба он хотел сначала обозначить, обобщенно и кратко, весь
этот видимый мир, чтобы затем, при упоминании  дней,  распределить,  как  бы
расчленяя по частям, все, о чем угодно было  так  возвестить  Святому  Духу.
Люди, составлявшие тот грубый, плотский народ, с  которым  он  разговаривал,
были таковы, что, по его суждению, показать им  можно  было  только  видимые
творения Божии". Они соглашаются, однако, что невидимую и неустроенную землю
и темную бездну (последовательно показано, как из этого в те дни  создано  и
устроено все видимое и  общеизвестное)  можно,  не  впадая  в  противоречия,
считать именно бесформенной материей.
25. Что же? Кто-то скажет, что название земли и  неба  для  этой  самой
бесформенной и хаотической материи было сначала  подсказано  тем,  что  этот
видимый мир со всеми созданиями, получившими в нем вполне отчетливый  облик,
из нее сотворенный и доведенный до совершенства, обычно и называют "землей и
небом"?
Дальше? Кто-то еще скажет, что земля и небо - подходящее  название  для
видимой и невидимой природы, так как оно охватывает в этих двух словах  все,
что Бог сотворил Мудростью, т.е. Началом. Все, правда, сотворено не из самой
Божественной субстанции, а из "ничего": творение не  имеет  самостоятельного
существования, как Бог, и ему присуща некая изменчивость, пребывает ли  оно,
как вечная Божия обитель, или меняется, как душа и тело  у  человека.  Общая
для всего созданного, невидимого и видимого, материя, еще  бесформенная,  но
способная принять форму, материя, из которой и будут созданы земля  и  небо,
т.е. невидимые и видимые создания, уже принявшие форму, и обозначается этими
названиями: "земля невидимая и неустроенная и тьма над бездной". Тут  только
та разница: под "землей невидимой и неустроенной" следует  понимать  материю
телесную, еще не оформленную, а под "тьмой над бездной" -  духовную  материю
до того, как был положен предел ее  чрезмерной  расплывчатости  и  она  была
озарена мудростью.
26. Можно еще,  пожалуй,  при  желании  сказать,  что  "земля  и  небо"
обозначают невидимую и видимую природы  еще  до  получения  ими  совершенной
формы. Когда читаем: "в начале Бог создал небо и землю",  те  этими  словами
называется еще бесформенный набросок мира, материя, способная принять  форму
и послужить материалом для творения: мир уже  был  в  ней,  но  в  состоянии
хаотическом, без различия в качествах и формах: упорядоченный и стройный, он
и называется небом и землей: первое - мир духовный, вторая - телесный.

XVIII.

     27. Выслушав все это и обдумав, я не хочу "спорить  о  словах;  это  не
приносит никакой пользы, а  только  расстраивает  слушающих".  Для  увещания
существует "добрый закон, если кто законно им  пользуется":  "цель  увещания
есть любовь от чистого сердца и доброй совести  и  нелицемерной  веры".  Наш
Учитель знал, к каким двум заповедям возвести весь закон  и  пророков.  Я  с
жаром исповедую их. Боже мой,  свет  очей  моих  в  темноте.  Чем  же  тогда
помешает мне  то,  что  эти  слова  можно  понимать  по-разному?  Истина  их
несомненна. Чем, говорю я, помешает мне, если я иначе пойму  писавшего,  чем
поймет другой? Все мы, читающие, конечно силимся  усвоить  и  уследить,  что
хотел  сказать  тот,  кого  мы  читаем.  Веря  в  его  правдивость,  мы   не
осмеливаемся думать, что он говорил заведомую ложь. И если каждый  старается
понять в Священном Писании мысли самого писавшего, то что плохого,  если  он
увидит в них то, что Ты, Свет  всех  правдивых  умов,  показываешь  ему  как
истину? Пусть даже тот, кого он читает, имел в виду иное. И он ведь понимал,
в чем истина, хотя и понимал по-другому.

XIX.

     28. Истинно, Господи, что Ты создал небо и землю. Истинно,  что  Начало
есть Мудрость Твоя, которой "Ты сотворил все". Истинно  также,  что  в  этом
видимом мире есть две больших части: небо и земля; этим кратким обозначением
охватываются  все  созданные  существа.  Истинно,   что   все   изменяющееся
подсказывает нам мысль о  чем-то  бесформенном,  что  может  принять  форму,
изменяться  и  становиться  разным.  Истинно,  что  не  подвластно   времени
настолько слившееся с неизменяемой формой, что и будучи  изменчиво,  оно  не
изменяется. Истинно, что для бесформенного, которое почти "ничто", не  может
быть смены времен. Истинно,  что  вещество,  из  которого  какой-то  предмет
делается, может в переносном смысле получить название по предмету,  из  него
сделанному; поэтому и можно было назвать "небом в землей" любую бесформенную
материю, из которой созданы небо и земля. Истинно, что из  всего  принявшего
форму ближе всего к бесформенному земля и бездна.  Истинно,  что  не  только
сотворенное и приобретшее форму, но все, что могло быть  сотворено  и  могло
принять форму, создал Ты, "от Которого все". Истинно,  что  все,  получившее
форму из бесформенного, было сначала бесформенным, а затем приобрело форму.

XX.

     29. Из всех истин, в которых не сомневаются те, чьему внутреннему глазу
Ты дал это видеть и кто непоколебимо верит, что Моисей, слуга Твой,  говорил
"в духе истины", - из всех этих истин один выбирает себе слова "в начале Бог
создал небо и землю" и толкует их так: "Словом Своим, извечным, как Он  Сам,
Бог создал мир умопостигаемый и мир чувственный, т.е. духовный и  телесный".
Другой, говоря "в начале Бог создал  небо  и  землю",  понимает  это  иначе:
"Словом Своим, извечным,  как  и  Он  Сам,  Бог  создал  всю  громаду  этого
телесного мира со всем, что мы на нем видим  и  знаем";  третий,  говоря  "в
начале Бог создал небо и землю", понимает  это  еще  иначе:  "словом  Своим,
извечным, как и Он Сам, Бог создал бесформенную материю для мира духовного и
телесного". Четвертый, говоря "в начале Бог создал небо и  землю",  понимает
еще иначе: "словом Своим, извечным, как и Он Сам,  Бог  создал  бесформенную
материю для мира телесного, где еще в смешении находились и  небо  и  земля,
которые теперь, как мы видим, получили в громаде этого  мира  свое  место  и
свою форму". Пятый, говоря "в начале Бог создал небо и землю", понимает  это
так:  "в  самом  начале  Своего  дела  Бог  создал   бесформенную   материю,
содержавшую небо и землю в смешении; получив форму они выдвинулись из нее  и
появились со всем, что на них".

XXI.

     30. То же самое относится и к пониманию следующих слов: "земля же  была
невидима и неустроена, и тьма была над бездной". Из всех  верных  толкований
один  выбирает  себе  такое:  "то  телесное,  что  создал  Бог,   было   еще
бесформенной материей для существ телесных, беспорядочной и не  освещенной".
Другой: "земля же была невидима и неустроена, и тьма была над бездной" - это
значит: все, что называется небом и землей, было еще бесформенной  и  темной
материей, из которой и созданы наше небо и наша земля со всем,  что  на  них
познается телесными чувствами". Третий: "земля была невидима и неустроена, и
тьма была над бездной", это значит: все, что было названо  небом  и  землей,
было еще бесформенной и темной материей, из которой возникли  умопостигаемое
небо - в другом месте оно называется "небом  небес"  -  и  земля,  т.е.  все
телесное, включая сюда и это наше земное небо; иначе говоря, имеется в  виду
материя, из которой возник весь видимый и  невидимый  мир.  Еще  толкование:
"земля была невидима и неустроена, и тьма была  над  ней".  Писание  назвало
именем неба и земли вовсе не эту бесформенную материю; "землей  невидимой  и
неустроенной  и  темной  бездной"   именует   оно   то   бесформенное,   уже
существовавшее, из чего, как сказано в Писании раньше,  бог  создал  небо  и
землю, т. е. миры духовный и телесный. Есть и другое толкование: "земля была
невидима и неустроена, и тьма была над  бездной",  т.е.  нечто  бесформенное
было уже материей, из которой Бог, как сказано раньше в Писании, создал небо
и землю, т.е. всю телесную мировую массу, разделенную на две огромные части,
верхнюю и нижнюю, со всем, что на них создано, известно и привычно.

XXII.

     31. На два последних мнения кто-нибудь попытался бы, пожалуй, возразить
так: "если вы не желаете называть эту бесформенную материю "небом и землей",
то, значит, было нечто, чего Бог не создал, чтобы из этого  создать  небо  и
землю. Писание ведь не рассказывает о создании Богом  этой  материи,  но  мы
можем думать, что когда сказано, было: "в начале Бог, роздал небо и  землю",
то словами "небо и земля"  или  одним  словом  "земля"  именно  она  и  была
обозначена, и хотя в словах следующих "земля  была  невидима  и  неустроена"
Писанию и было угодно назвать так бесформенную материю,  но  под  ней  можно
понимать только ту, которую создал Бог; о ней и написано выше: "создал  небо
и землю". Защитники тех двух мнений, которые я привел последними,  или  либо
одного, либо другого, услышав это, ответят так: "мы  не  отрицаем,  что  эта
бесформенная материя создана Богом, Богом, от Которого "все  очень  хорошо",
но скажем, что значительно лучше созданное в определенной форме, и  признаем
менее хорошим, хотя и хорошим, то, в чем только заложена способность принять
определенную форму. Писание не упомянуло, что Бог  создал  эту  бесформенную
материю, как не упомянуло и многого другого, например, херувимов,  серафимов
и  всех  тех,  кого  раздельно  называет  апостол:  "престолы,   господства,
начальства, власти": они все, несомненно, созданы Богом. Если слова  "создал
небо и землю" охватывают  все  созданное,  то  что  сказать  о  водах,  "над
которыми носился Дух Божий"? Если же под словом "земля" разумеются  и  воды,
то как принять название "земля" для бесформенной материи,  когда  мы  видим,
как прекрасны воды? А если это принять, то  почему  написано,  что  из  этой
самой бесформенной материи создана твердь и  названа  небом,  но  ничего  не
написано о создании вод? Они ведь не бесформенны и не скрыты  от  взора;  мы
видим, как прекрасны они в своем течении. Если же получили они эту  красоту,
когда Бог сказал: "да  соберется  вода,  которая  под  твердью",  и  в  этом
собирании они и обрели форму, то  что  ответить  о  водах,  находящихся  над
твердью? бесформенные, они не заслужили бы столь почетного места,  но  какое
слово дало им форму, об этом не написано.
Поэтому, если Бытие и молчит о некоторых творениях Божиих  (а  то,  что
они сотворены Богом, не станет оспаривать ни правая вера, ни твердый разум),
то ни одно здравое учение не осмелится сказать, что эти  воды  извечны,  как
Бог, на том основании, что они упомянуты в книге  Бытия,  но  мы  не  найдем
указания, когда они сотворены. Почему же эту бесформенную  материю,  которую
Писание называет "землей невидимой и неустроенной  и  мрачной  бездной",  не
считать нам, как тому учит истина, созданной Богом из "ничего", и поэтому не
извечной, как Он, хотя в этом рассказе и пропущено сообщение  о  времени  ее
сотворения?"

XXII.

     32. Выслушав эти возражения и вдумавшись в них, насколько хватает  моих
слабых сил (в этой слабости я  исповедуюсь  Тебе,  Господи,  хотя  Ты  ее  и
знаешь), я вижу следующее: так как  некоторые  вести  сообщаются  правдивыми
вестниками с помощью символов, то тут могут возникнуть разногласия  двоякого
характера:  во-первых,  относительно  истины  рассказа;  во-вторых,   бывает
разногласие о том, что хотел сообщить сам вестник. Одно - доискиваться,  что
истинно в рассказе о сотворении мира, и другое - какого понимания этих слову
слушателей и читателей хотел Моисей, этот замечательный слуга веры Твоей.
Что касается сомнений первого рода, то прочь от меня все, кто принимает
ложь за истинное знание. Что касается сомнений второго  рода,  то  прочь  от
меня все, кто думает, что Моисей говорил ложь. Я хочу быть в Тебе,  Господи,
вместе с теми, кто питается истиной Твоей в полноте любви, и вместе  с  ними
радоваться в Тебе. Да приступим вместе к словам книги Твоей и будем искать в
них намерение Твое через намерение слуги Твоего, перу  которого  поручил  Ты
сообщить эти слова.

XXIV.

     33. Но кто же из нас обнаружит  именно  это  намерение  среди  стольких
истин, допускающих, однако, разное толкование? Кто с такой  же  уверенностью
скажет: "Вот что думал Моисей, и он хочет, чтобы в  таком  смысле  и  поняли
этот рассказ...", с какой уверенностью говорит, "рассказ этот  правдив,  все
равно, так ли думал Моисей или иначе?"
Вот, Господи, "я раб Твой"; я принес Тебе в жертву эту исповедь  мою  и
прошу по милосердию Твоему "исполнить обеты мои";  могу  ли  я  с  такой  же
уверенностью, как говорю, что словом Своим, не знающим изменения, создал  ты
все, видимое и невидимое, сказать, что ничего иного не имел в  виду  Моисей,
когда писал: "в начале Бог создал небо и землю"?  И  если  я  вижу  в  свете
истины Твоей верность этого, то так ли вижу я и в его уме мысли, с  которыми
он это писал?
Он мог, сказав "в начале",  думать:  "в  самом  начале  творения";  мог
хотеть, чтобы "земля и небо" были поняты в этом  месте  не  как  природа,  и
духовная и телесная, уже получившая форму и  завершение,  а  как  некое  еще
бесформенное начало той и другой. Я вижу, что оба эти толкования могут  быть
верными, но что именно имел в виду Моисей, когда писал эти слова, я не  вижу
с той же ясностью. Для меня несомненно одно: такое ли толкование  или  какое
другое, мною не усмотренное, представлялось  уму  этого  великого  человека,
когда он произносил эти слова, но он видел истину и возвестил ее  подобающим
образом.

XXV.

     34. Пусть же никто не надоедает мне, говоря: "Моисей думал не так,  как
ты говоришь; он думал так, как я говорю". Если бы мне  сказали:  "откуда  ты
знаешь, что Моисей думал именно так, как ты толкуешь его слова?",  то  я  бы
обязан был спокойно это выслушать; я бы ответил, может  быть,  так  же,  как
ответил выше, и даже несколько пространнее, если  бы  собеседник  сдался  не
сразу. Но когда мне говорят: "он думал не так, как  ты  говоришь,  а  как  я
говорю", признавая при этом, что и мои слова правильны  -  о  Жизнь  бедных,
Боже мой, в чьем лоне нет противоречий, пролей дождем в мое сердце кротость,
чтобы терпеливо переносить мне таких людей.  Они  говорят  со  мной  так  не
потому, что вдохновлены свыше и  увидели  в  сердце  слуги  Твоего  то,  что
говорят, а потому, что они гордецы; они не знают  мысли  Моисея,  они  любят
свою собственную и не  потому,  что  она  истинна,  а  потому,  что  она  их
собственная. Иначе они бы в равной степени любили и чужую,  истинную  мысль,
как я люблю слова их, когда они говорят истину, - люблю не потому,  что  это
их слова, а потому, что это истина, а раз это  истина,  то  она  уже  не  их
собственность. Если бы они любили слова свои, потому что в них истина, слова
эти стали бы достоянием их и моим, ибо истиной сообща владеют все, кто любит
истину.
Их же утверждение, что Моисей думал не так, как я  говорю,  а  как  они
говорят, я отвергаю, оно мне противно, даже если это и так: эта смелость  не
от знания, а от дерзости; его породило не видение, а спесь. Потому, Господи,
и надлежит трепетать пред судом Твоим: истина Твоя принадлежит  не  мне  или
еще кому-то, а всем вам, кого Ты призываешь к открытому  общению  в  ней.  И
грозно предупреждение Твое: не  держать  ее,  как  собственность,  чтобы  не
лишиться ее. Всякий требующий только себе то,  что  Тобою  предложено  всем,
желающий сделать своим то, что принадлежит всем, бывает  отогнан  от  общего
достояния к своему, т.е. от истины ко лжи, ибо кто  "говорит  ложь,  говорит
свое".
35. Прислушайся, самый добрый Судья, Боже,  сама  Истина,  прислушайся,
что я скажу этому спорщику, прислушайся; я говорю ведь пред  Тобой  и  перед
братьями моими, которые "законно пользуются законом", завершая его в  любви.
Прислушайся и посмотри, угодно ли Тебе, что я ему скажу.
Я обращу к нему слово братское и мирное: "если мы оба  видим,  что  то,
что ты говоришь, истина, и оба видим, что то, что я говорю - истина, то где,
скажи, пожалуйста, мы ее видим? Разумеется, ни я в тебе, ни ты  во  мне,  но
оба в той неизменной Истине, которая выше нашего разума. Если мы  не  спорим
об этом свете, исходящем от Господа Бога нашего, зачем спорить нам о  мыслях
ближнего, если мы не можем видеть их так, как видим неизменную истину.  Если
бы сам Моисей явился нам и сказал: "вот что я думал", то ведь мы не  увидели
бы его мысли, а поверили бы ему. Поэтому "не сверх того, что написано, и  не
надо одному превозноситься перед другим". Возлюбим "Господа Бога нашего всем
сердцем, всей душой и всем разумением нашим и ближнего  нашего,  как  самого
себя". Ради этих двух заповедей любви Моисей передумал все передуманное им в
этих книгах.  Если  мы  ему  не  поверим,  то  мы  сделаем  лжецом  Господа,
предположив у раба Его намерения  иные,  чем  те,  в  которых  наставил  его
Господь. Посмотри же, как глупо при таком обилии бесспорно истинных  мыслей,
которые можно извлечь из этих писаний, безрассудно  утверждать,  что  именно
было главной мыслью Моисея, и опасными спорами оскорблять самое  любовь,  во

имя которой все сказано тем, чьи слова мы пытаемся объяснить!

XXVI.

     36. И однако, Боже мой, Ты, который поднимаешь меня; смиренного,  даешь
отдых труждающемуся, Ты, Который слушаешь исповедь мою  и  отпускаешь  грехи
мои, Ты велишь ведь мне любить ближнего, как самого себя. Поэтому я не  могу
поверить, чтобы Моисей, вернейший слуга Твой, получил от Тебя  дар  меньший,
чем просил бы и хотел получить я, если бы родился в его время, и Ты поставил
бы меня на это же место: в служении сердцем и словом дать людям  эти  книги,
на пользу всем народам, на столько веков, на преодоление в целом  мире  всех
лживых и гордых учений высотой своего авторитета. Я хотел бы, будь  я  тогда
Моисеем - все мы "из того же вещества", и "что такое  человек,  если  Ты  не
вспомнишь его" - будь я тогда тем же, что он, и поручи Ты мне написать книгу
Бытия, я хотел бы получить от Тебя такую силу слова  и  такое  умение  ткать
речи, чтобы и те, кто еще не в силах понять, каким образом  творит  Бог,  не
могли бы отвергнуть слов моих,  ссылаясь  на  то,  что  они  превосходят  их
разумение; те же, кто это уже могут, находили  бы  в  кратких  словах  слуги
Твоего любую верную мысль, до которой они дошли собственным размышлением.  А
если бы кто увидел в свете истины и другую мысль, то  и  ее  можно  было  бы
усмотреть в этих словах.

XXVII.

     37.  Как  источник  обильнее  водой  в  маленькой  котловинке  своей  и
множеством ручьев орошает пространство более  широкое,  чем  любой  из  этих
ручьев, который, выйдя из этого источника, проходит по многим местам, так  и
рассказ возвещающего слова Твои, который послужит многим  говорунам,  струит
узенькой струйкой потоки чистой истины,  откуда  каждый  в  меру  своих  сил
извлекает один одну истину, другой другую, чтобы затем влачить ее ло  долгим
словесным извивам.
Одни, читая или  слушая  эти  слова,  представляют  себе  Бога  как  бы
человеком или хотя бы неким громадным телом, которое наделено неограниченной
силой; по неожиданному и внезапному решению Он создал вне себя,  как  бы  на
расстоянии, небо и землю, два больпщх тела, одно вверху, другое  внизу,  где
все и находится. Когда они слышат: "Бог сказал: да будет это, и стало  так",
то они думают о словах, имевших начало и конец, прозвучавших  во  времени  и
умолкнувших; они умолкли, и возникло все,  чему  повелено  было  возникнуть.
Таковы и другие, подобные же мнения, подсказанные привычкой к телесному.
Совсем еще маленькие дети, они в своей слабости успокаиваются  на  этих
самых простых понятиях, как на материнской груди, у них,  однако,  построено
здание здравой веры: они твердо стоят на том, что Бог создал всю природу, во
всем  ее  удивительном  разнообразии,  которое   воспринимают   они   своими
чувствами. Если же кто из  них,  исполнившись  презрения  к  этим  будто  бы
дешевым мыслям, высунется в своей глупой гордости из уютной  колыбели,  увы!
несчастный падает, и, Господи Боже,  сжалься!  не  дай  прохожим  растоптать
неоперившегося птенца, пошли ангела Твоего, чтобы он положил его  обратно  в
гнездо: пусть живет там, пока не научится летать!

XXVIII.

     38. Другие, для которых эти слова уже не гнездо, а тенистый сад,  видят
скрытые в нем плоды и, радостно летая, щебечут, ищут их и клюют.  Читая  или
слушая слова эти,  они  видят,  что  в  недвижимом  и  вечном  бытии  Божием
преодолены прошедшее и будущее, но что нет ни  одного  временного  существа,
Тобою не созданного; что воля Твоя, т.е. Ты, не знает перемены, и Ты  создал
все по внезапно возникшему, новому желанию. Ты не  создал  из  себя  подобие
Свое, как образец для всего, но создал из "ничего" бесформенную  материю,  с
Тобой несходную, которая, однако, может приобрести форму, уподобляясь Тебе и
возвращаясь к Тебе, Единому, насколько это возможно в меру тех способностей,
которые определены каждому в ряду однородных созданий. И все "очень  хорошо"
- и то, что пребывает вокруг Тебя, и то, что, постепенно удаляясь  от  Тебя,
становится во времени и пространстве участником  в  прекрасном  разнообразии
мира. Они видят это и радуются в свете истины  Твоей,  насколько  это  в  их
силах.
39. Кто-нибудь из них остановит свое внимание на словах: "в начале  Бог
сотворил" и сочтет "началом" мудрость, "потому что она  сама  говорит  нам".
Другой тоже остановит свое внимание на этих же словах и поймет "начало"  как
начальное возникновение сотворенного; как "во-первых создал".
Среди тех, кто понимает "начало" как  мудрость,  которой  "Ты  сотворил
небо и землю", один сочтет, что "небо и земля" означают материю, из  которой
можно было создать небо и землю и которая получила одно имя с ними; другой -
что это уже создания, получившие разную форму;  третий  -  что  под  "небом"
разумеется материя, имевшая форму и духовная, а под "землей" -  бесформенная
масса телесной материи. Те, кто думает, что  "небо  и  земля"  означают  еще
бесформенную материю, из которой потом образуются небо и земля,  и  об  этом
думают неодинаково: по мнению одного, она послужила  для  создания  существ,
разумных и чувствующих;  по  мнению  другого  -  только  для  этой  телесной
чувствующей массы, содержащей в своем огромном лоне видимые,  воспринимаемые
существа. Разно думают и те, кто верит, что "небом и землей" назван мир, уже
вполне устроенный и упорядоченный:  они  разумеют  и  видимый  и  невидимый,
другие - только видимый: светлое небо и темную землю со всем, что на них.

XXIX.

     40. Тот же, кто "в начале сотворил" понимает только в смысле "во-первых
сотворил", никак не сможет правильно понять, что такое "небо и земля",  если
только он не понимает под этими словами материю для неба и земли,  т.е.  для
всего разумного и телесного мира. Если же он считает эти слова  обозначением
мира, уже принявшего форму, то правильно было бы  его  спросить,  "если  Бог
сделал это во-первых, что он делал во-вторых?".  А  так  как  вселенная  уже
сотворена, он не найдется, что  ответить,  и  услышит  неприятный  для  себя
вопрос: "а каким же образом во-первых, если ничего нет во-вторых?"
Если же он скажет, что во-первых  создана  была  материя  бесформенная,
которая уже  потом  приняла  форму,  то  это  ответ  толковый,  если  только
говорящий в состоянии разобраться, чему принадлежит первенство по  вечности,
по времени, по выбору, по происхождению. По  вечности:  Бог,  например,  над
всем; по времени: цветок, например, раньше плода; по выбору: плод, например,
лучше цветка; по происхождению: звук раньше пения.
Из упомянутых мною четырех видов первенства очень трудно понять  первый
и последний; два средних очень легко. Редко и очень трудно дается видение  и
созерцание  Твоей  вечности,  Господи,   творящей   в   неизменности   своей
изменяющееся и поэтому  имеющей  первенство.  Кто  обладает  умом  настолько
острым, чтобы без большого труда понять, каким образом звук первенствует над
пением? Пение есть ведь оформленный звук;  существовать  без  формы  что-то,
конечно, может, но как может принять форму то, чего нет? Материи принадлежит
первенство только относительно того, что из нее возникло; она первенствующая
не потому, что она "делает"; она ведь сама "сделана", и не имеет  первенства
во времени. И мы не начинаем во  времени  бесформенных  звуков,  которые  не
являются пением, и которые мы потом уже приспособляем к песенной  форме  или
отделываем, как дерево для сундука или серебро для  посуды.  Такой  материал
даже по времени раньше вещей, из него сделанных. Но ведь с  пением  не  так.
Когда поют и мы слышим звук, то он не звучит сначала  бесформенно,  а  затем
уже в пении получает форму. И как бы он ни прозвучал,  но  он  исчез,  и  ты
ничего тут не найдешь, что можно было бы вернуть  и  превратить  в  стройное
пение. Пение все в звуках: звуки - это его материя, которой  придают  форму,
чтобы она стала пением. Поэтому, как я и говорил, звук, т.е. материя,  имеет
первенство  над  пением,  звуком  уже  оформленным,  но  первенство  не   по
способности "делать". Звук не создает пения; издаваемый телесным органом, он
подчиняется душе певца, дабы стать  песней.  Нет  у  него  первенства  и  во
времени: звук и пение одновременны. Нет и по выбору: звук  не  лучше  пения,
поскольку  пение  есть  не  только  звук,  но  еще  и,  красивый  звук.   Он
первенствующий происхождением:  не  пение  приобретает  форму,  чтобы  стать
звуком, но звук приобретает форму, чтобы стать пением.
Из этого примера пусть,  кто  может,  поймет,  что  материя,  созданная
"во-первых" и названная небом и землей, потому  что  небо  и  земля  из  нее
созданы, создана "во-первых" не по времени,  потому  что  время  появляется,
когда все уже облечено в форму, а материя эта была бесформенной, и видишь ее
уже во времени и вместе с ним. И о ней ничего нельзя  сказать,  кроме  разве
того, что у нее  есть  как  бы  первенство  относительно  времени,  хотя  ей
уделяется  место  низшее,  потому  что,   конечно,   имеющее   форму   лучше
бесформенного. Вечность Творца ей предшествует, дабы  из  "ничего"  возникло
то, из чего могло что-то возникнуть.

XXX.

     41. Среди такого разнообразия правильных мыслей, да установит  согласие
сама Истина, и да сжалится над нами Господь наш: будем "законно пользоваться
законом", имея в виду его цель: чистую любовь.  И  поэтому  если  кто-нибудь
спросит меня, что тут думал Моисей, великий слуга Твой, то исповедь  моя  не
будет исповедью, если я не скажу: "я не знаю". Знаю только,  что  мысли  его
верны, за исключением касающихся плоти, о которых я  сказал,  что  думал.  И
детей, в вере подающих добрые  надежды,  не  устрашают  слова  книги  Твоей,
высокие в своем смирении, обильные в своей краткости.
Да полюбим же друг друга все, кто в этих словах видит истину и признает
это, и да полюбим также и Тебя, Бога нашего, Источник  Истины,  если  жаждем
именно ее, а не суетного и пустого. Слугу же Твоего, написавшего эти  книги,
исполненного Духом Твоим, почтим и поверим, что когда он писал,  то  обратил
особенное внимание, по откровению  Твоему,  на  то,  что  вполне  истинно  и
особенно полезно.

XXXI.

     42. Поэтому, когда один скажет: "он думал, как я", а другой: "нет,  как
раз как я", то, полагаю, благочестивее скажу я: "а почему  не  так,  как  вы
оба, если оба вы говорите правильно". И если кто  увидит  в  этих  словах  и
третий смысл и четвертый и еще  какой-то,  только  бы  истинный,  почему  не
поверить, что все их имел в виду Моисей, которому Единый Бог  дал  составить
священные книги так, чтобы множество людей увидело в  них  истину  в  разном
облике?
Что касается меня, то я смело провозглашаю из глубины сердца: если бы я
писал книгу высшей непреложности, я предпочел  бы  написать  ее  так,  чтобы
каждый нашел в моих словах отзвук той истины, которая  ему  доступна;  я  не
вложил  бы  в  них  единой,  отчетливой  мысли,  исключающей   все   другие,
ошибочность которых меня не могла бы смутить. Я  не  хочу,  Боже  мой,  быть
настолько опрометчивым, чтобы не верить, что этот великий муж не заслужил  у
Тебя такого дара. Он думал, когда писал эти  слова,  о  том,  что  истинного
можем мы найти в них, и о том, чего не можем или еще не можем и что, однако,
в них найти можно.

XXXII.

     43. И, наконец, Господи, Ты Бог, а не плоть и кровь, и если человек  не
видит всего, то ужели от благого Духа Твоего, Который "приведет меня в землю
праведную", могло укрыться то, что Ты Сам откроешь  в  этих  словах  будущим
читателям, если даже и тот, через кого они сказаны, из многих верных  мыслей
имел в виду лишь одну. Если это так, то эта мысль его будет, конечно,  более
возвышенной; нам же, Господи, Ты покажешь или  ее,  или  какую  Тебе  угодно
другую истинную - но откроешь ли Ты открытое самому слуге Твоему или другое,
вложенное в те же самые слова, только питай нас, чтобы мы не стали игралищем
заблуждения.
Вот, Господи Боже мой, как много написали мы о нескольких  словах,  как
много! Сколько сил  нам,  сколько  времени  понадобилось  бы,  если  бы  так
заняться всеми книгами Твоими.  Позволь  же  мне  короче  исповедаться  Тебе
относительно их и  выбрать  одно  правильное  толкование,  которое  внушишь,
вернее и добрее, хотя многое могло бы мне прийти в голову  там,  где  многое
может прийти. Верую и исповедую, что если я передам мысли слуги Твоего,  это
будет правильно и хорошо, - и я должен пытаться так и  сделать.  Если  же  я
этого не достигну, да скажу все-таки то, что Твоя истина хотела мне  сказать
словами Моисея, в которых она сказала ему то, что хотела.

 

     I. Книга тринадцатая

 

     1. Зову Тебя, Боже мой, "милосердие мое"; Ты создал  меня  и  забывшего
Тебя не забыл. Зову Тебя в душу мою, которую Ты готовишь  принять  Тебя:  Ты
внушил ей желать этого. Теперь не покинь Зовущего; Ты ведь  предупредил  мой
зов: упорно, все чаще и по-разному говорил Ты со мной: да услышу Тебя издали
и обращусь и позову Тебя, зовущего меня.
Ты, Господи, уничтожил все злые дела мои, чтобы не воздавать  по  делам
рук моих, потрудившихся над отпадением моим, и предупредил все  добрые  дела
мои, чтобы воздать рукам Твоим, создавшим меня: Ты ведь был, когда меня и не
было и не стоил я того, чтобы Ты даровал мне жизнь. И  вот  я  существую  по
благости Твоей, существовавшей прежде, чем Ты создал и меня и то, из чего Ты
создал меня. Ты ведь не нуждался во мне, и я не такая величина,  чтобы  быть
Тебе в помощь, Господь мой  и  Бог  мой.  Моя  служба  не  избавит  Тебя  от
усталости:  Ты  не  устаешь,  действуя;  мои  услуги  не   увеличат   Твоего
могущества; почет, оказанный мной, не прибавит Тебе чести. Я должен  служить
Тебе и чтить Тебя, чтобы мне хорошо было с Тобой, от Которого и моя жизнь  и
возможность чувствовать себя хорошо.

 

II.

     2. От полноты благости Твоей возникла вся тварь: от  нее  Тебе  никакой
пользы; происходя от Тебя, она не равна Тебе, и, однако, должно быть место и
ей, доброй, потому что от Тебя получила она существование.
Какие заслуги перед Тобой у "неба и земли", созданный Тобой "в начале"?
Какие заслуги перед Тобой у духовных и телесных существ, созданных Тобой  по
мудрости Твоей? От нее ведь зависели они все, и духовные и телесные, даже  в
незаконченном и бесформенном виде; стремящиеся к беспорядку, к полной утрате
Твоего подобия. Духовное существо, даже бесформенное,  выше  тела,  имеющего
форму; телесное бесформенное выше абсолютного "ничто". Бесформенное таким бы
и осталось по Слову Твоему, если бы  это  самое  Слово  не  призвало  его  к
единению с Тобой и не дало бы ему формы: исходя от Тебя, высшего Блага,  "да
станет все весьма хорошо".  За  какие  заслуги  даровано  даже  бесформенное
состояние? Без Тебя не было бы и такого.
3. Какие заслуги перед Тобой у телесной материи, чтобы  стать  хотя  бы
"невидимой и неустроенной"? Она и такой бы не была, не создай Ты ее.  А  так
как ее не было, то ничем не могла она заслужить своего возникновения.
Какие  заслуги  перед  Тобой  были  у  духовных  существ,  еще   только
намечаемых, мрачных, неустойчивых, сходных с  бездной,  несходных  с  Тобой?
Только то же самое Слово обратило их к Нему, их Создателю, и, озаренные  Им,
они стали светом и хотя не в равной степени, но все же соответствуют  Твоему
образу.
Как для тела "быть" не значит "быть красивым" - иначе безобразия бы  не
существовало, - так и для созданного духа "жить" не то же самое,  что  "жить
мудро" - иначе всякий дух был  бы  неизменно  мудрым.  "Благо  ему  навсегда
прильнуть к Тебе", дабы свет, полученный обратившимся к Тебе,  отвратившимся
не был утерян, дабы не скатился он в жизнь, сходную с мрачной бездной.
И мы, имея душу, являемся существами духовными. Отвратившись  от  Тебя,
Света нашего, были мы в этой жизни "когда-то тьмой" и  страдаем  в  остатках
нашей темноты, пока не станем "праведными" в Единственном Сыне Твоем, как бы
"горами Божими"; ибо были по суду Твоему как бы "глубокой бездной".

 

III.

     4. Слова, сказанные Тобой в начале творения: "да  будет  свет,  и  стал
свет" я не без основания отношу к существам  духовным,  уже  как-то  жившим,
способным просветиться светом Твоим. Но как ничем не заслужили они ни  такой
жизни, которая могла быть просвещена, так не заслужили они и того, чтобы она
была просвещена. Тебе не было угодно их бесформенное состояние,  они  должны
были  стать  светом  не  в  силу  существования  своего,  но  созерцая  свет
просвещающий и сливаясь с ним. Только благодать Твоя позволила им  и  как-то
жить и жить счастливо, ибо они изменились к лучшему, обратившись к тому, что
не может измениться ни к лучшему, ни к худшему,  -  к  Тебе,  Единственному,
Который просто "есть", для Которого жить - значит жить счастливо,  ибо  Твое
счастье Ты Сам.

 

IV.

     5. Чего не хватало бы Тебе для счастья, - Ты сам для  себя  счастье,  -
если бы вообще ничего не было или если бы все  оставалось  бесформенным.  Ты
творил ведь не по нужде, а от полноты благодати Твоей; и  сообщил  созданиям
Твоим устойчивую форму вовсе не затем,  чтобы  радость  Твоя  стала  полнее.
Совершенному, Тебе неприятно было их несовершенство; Ты совершенствовал их и
делал себе приятными не потому что, будучи несовершенен, Ты должен был стать
совершеннее от их совершенствования. "Благой Дух Твой носился  над  водами",
не они уносили его, словно он опочил на них. Когда  говорят,  что  Дух  Твой
опочил на ком-то, это значит, что  Он  дал  им  покой  в  Себе.  Недоступная
ухудшению, неизменяемая, сама в себе достаточная,  воля  Твоя  носилась  над
тем, что Ты оживил, но живым жить и жить счастливо не одно и то  же,  потому
что мечутся они в темноте своей. Им остается одно: обратиться к Тебе, своему
Создателю, и жить, больше и больше приближаясь к Источнику жизни, и в  свете
Его видеть свет, совершенствоваться, просвещаться и находить счастье.

 

V.

     6. Вот предстает мне загадкой Троица, то есть Ты,  Боже  мой,  ибо  Ты,
Отец, начало мудрости нашей - это твоя Мудрость, от Тебя  рожденная,  равная
Тебе и как Ты извечная, это Сын Твой, через Которого создал Ты небо и землю.
Много сказал я о небе небес, о земле невидимой  и  неустроенной,  о  мрачной
бездне, о духовных существах, которые остались бы бесформенны, неустойчивы и
ущербны,, не обратись они к Тому, от Которого всякая  жизнь,  просветившись,
стала прекрасной жизнь и возникло небо того неба, которое было потом создано
между водой и водой.
Уже в имени Бога я узнал Отца, создавшего это; Началом именовался  Сын,
через Которого это создано; веря в троичность Бога моего, как я верил, искал
я ее в святых речениях Его. И вот "Дух Твой носился над водами". Вот Троица,
Боже мой: Отец и Сын и Святой Дух, Создатель всякого создания.

 

VI.

     7. По какой, однако, причине, о  Свет  истинный,  -  к  Тебе  приближаю
сердце свое, да не лживы будут его уроки мне - рассей мрак его и скажи  мне,
умоляю Тебя матерью нашей,  милосердием,  умоляю,  -  скажи  мне,  по  какой
причине Писание Твое назвало Дух Твой  лишь  после  упоминания  неба,  земли
невидимой и неустроенной и мрака  над  бездной?  Потому  ли,  что  надлежало
познакомить с Ним, сказав, что Он "носился  вверху",  а  сказать  это  можно
было, только предварительно упомянув то, над чем мог носиться Дух  Твой?  Он
ведь носился не над Отцом и не над Сыном, и  нельзя  было  упбтребить  слово
"носиться", если не было над  чем  носиться.  Поэтому  и  следовало  сначала
сказать, над чем Он носился, а затем  назвать  и  Того,  Которого  надлежало
упомянуть не иначе, как в словах "носился вверху".  Почему,  однако,  нельзя
было познакомить с Ним иначе, а только как  с  Тем,  о  Котором  можно  было
сказать, что Он "носился вверху"?

 

VII.

     8. Теперь пусть мысленно последуют,  кто  может,  за  Твоим  апостолом,
сказавшим: "любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым,  данным  нам";
он учил "о дарах духовных", указал "превосходнейший путь  любви",  преклонял
за нас пред Тобою  колени,  да  уразумеем  "превосходящую  разумение  любовь
Христову". Потому-то от начала "превосходящий" Он и носился над водами.
Кому расскажу, как  расскажу  о  грузе  страстей,  низвергающем  нас  в
страшную пропасть, о любви, поднимающей Духом Твоим,  Который  "носился  над
водами"? Кому расскажу? как расскажу?
Тонем и выплываем? Нет в пространстве такого  места,  где  мы  тонем  и
выплываем. Как точно такое сравнение и как  оно  неточно!  Наши  настроения,
наша любовь, нечистота духа нашего увлекают нас вниз;  мы  ведь  любим  свои
заботы;  но  Ты,  Святой,  поднимаешь  нас  вверх  -  мы  ведь  любим  вовне
неозабоченность: да "горе имеим сердца", где "Дух Твой носится над  водами";
да придем к покою, превосходящему все, когда переправится "душа  наша  через
воды, лишенные субстанции".

 

VIII.

     9. Скатился ангел, скатилась душа человеческая. По ним видим,  в  какой
глубокой и мрачной бездне находились бы все духовные создания, если бы Ты не
сказал в начале "да будет свет! и стал свет" и к Тебе поспешно не  прильнули
бы все умные  духи  небесного  града  Твоего,  успокоившись  в  Духе  Твоем,
Который, не изменяясь, носится над всем изменяющимся.  Иначе  и  небо  небес
стало бы само по себе мрачной бездной; теперь же это "свет в Господе".
На примере жалкого беспокойства отпавших духов, являющих мрак свой (они
не одеты одеждой света Твоего),  даешь  Ты  понять,  сколь  велики  разумные
создания Твои, которым покой  и  счастье  можешь  дать  только  Ты  -  ничто
меньшее, а потому не могут и они  сами  себе.  Ты  же,  Боже  наш,  осветишь
темноту нашу, оденешь нас, и "мрак наш станет как полдень"
Дай мне Тебя, Боже мой, верни мне Тебя: я люблю Тебя.  Если  мало.  Дай
полюбить сильнее. Я не могу измерить и узнать, сколько  не  хватает  мне  до
любви совершенной, когда я кинулся бы в объятия Твои, и не оторвался  бы  от
Тебя, пока "не скрылся бы под покровом лица Твоего". Знаю только, что  плохо
мне без Тебя - не только вовне, но и внутри себя, и нищета для  меня  всякое
богатство, которое не есть Бог мой.

 

IX.

     10. А разве Отец и Сын не носились над водами? Если думать о них, как о
телах в пространстве, то этого нельзя сказать  и  о  Духе  Святом;  если  же
думать о неизменном Божественном величии, пребывающем над всем изменяющимся,
то и Отец и Сын и Дух Святой "носились над водами".
Почему, однако, это сказано только  о  Духе  Твоем?  Почему  только  по
поводу Его сказано, где Он  находился,  словно  это  место  в  пространстве?
Почему о Нем одном сказано, что Он "Дар Твой"? в  даре  Твоем  отдыхаем  мы;
наслаждаемся Тобой. Отдых наш это "место" наше.
Любовь туда возносит нас, и благой  Дух  Твой  поднимает  нас,  низких,
прочь от дверей смерти. Покой Твой  для  нас  в  доброй  воле.  Всякое  тело
вследствие своего веса стремится к своему месту. Вес тянет не  только  вниз,
он тянет к своему месту. Огонь стремится вверх, камень вниз;  они  увлекаемы
своей тяжестью, они ищут свое место. Масло, если налить его вниз, поднимется
над водой; вода, налитая  на  масло,  пустится  вниз;  они  увлекаемы  своей
тяжестью,  они  ищут  свое  место.  Где  нет  порядка,   там   беспокойство;
упорядоченное успокаивается. Моя тяжесть - это любовь моя: она движет  мною,
куда бы я ни устремился. Даровано Тобой воспламеняться и  стремиться  вверх:
пылаем, идем. Поднимаемся, поднимаясь сердцем,  и  поем  песнь  восхождения.
Огнем Твоим, благим огнем Твоим пылаем, идем; поднимаемся к миру Иерусалима.
"Возвеселился я среди тех, кто сказал мне: мы пойдем в дом  Господень".  Там
поместит нас добрая воля и ничего мы больше не пожелаем, как  пребывать  там
вовеки.

 

X.

     11. Счастливы существа, не знавшие  другого  состояния!  они  стали  бы
другими, если бы Дар Твой, паривший надо всем изменяющимся,  сразу  же,  как
только они были созданы, пока не прошло и мгновения, не поднял  их  на  зов:
"да будет свет! и стал свет". Мы различаем время, когда были  тьмой,  и  то,
когда стали светом. О них же сказано только, чем  они  были  бы,  не  будучи
озарены;  сказано  об  их  первоначальной  неустойчивости  и  темноте,  дабы
выяснить, почему стали они другими: обратившись к свету немеркнущему,  стали
они светом. Кто  может,  да  поймет;  да  просит  у  Тебя  понимания.  Зачем
надоедать мне, будто я могу просветить хоть одного "человека, приходящего  в
мир?".

 

XI.

     12. Кто поймет  всемогущую  Троицу?  А  кто  не  говорит  о  Ней,  если
действительно говорит о Ней? Редко встречается душа, которая, говоря о  Ней,
знает, что она говорит. Спорят, сражаются, и никто не увидит этого  видения,
не имея мира в душе.
Я хотел бы, чтобы люди подумали над тремя свойствами в них самих. Они -
все три - конечно, совсем иное, чем  Троица;  я  только  указываю,  в  каком
направлевии люди должны напрягать свою  мысль,  исследовать  и  понять,  как
далеки они от понимания.
Вот эти три свойства: быть, знать, хотеть. Я есмь, я знаю и я  хочу;  я
есмь знающий и хотящий; я знаю, что я есмь и что я хочу, и  я  хочу  быть  и
знать.
Эти три свойства и составляют нераздельное единство - жизнь, и, однако,
каждое из них нечто  особое  и  единственное;  они  нераздельны  и  все-таки
различны. Пойми это, кто может. Перед каждым стоит, конечно, он  сам:  пусть
всмотрится в себя, увидит и скажет мне.
Если, однако, он и найдет в  этом  что-то  сходное  и  сумеет  об  этом
сказать, пусть не думает, что он понял неизменное Существо, пребывающее  над
всем: неизменно Его бытие, неизменно знание, неизменна воля. Троичен ли  Бог
по причине этих трех свойств, или в каждом Лице имеются  эти  три  свойства,
так что троично каждое Лицо, или, в том  и  другом  случае,  Троица,  дивным
образом простая и многообразная, закончена в Себе и бесконечна, а потому Она
и есть и знает Себя и неизменно полна в обилии и  величии  своего  единства?
Кому это легко понять? Как рассказать? Кто осмелится объяснить каким  бы  то
ни было образом эту тайну?

 

XII.

     13. Продолжай свою исповедь, вера моя; скажи Господу Богу твоему: свят,
свят, свят. Господи Боже мой, мы крещены во Имя Твое,  Отец,  Сын  и  Святой
Дух, и крестим во Имя Твое, Отец, Сын и Святой Дух, ибо и  среди  нас  через
Христа Своего "создал Бог небо и землю", духовных и плотских людей в  Церкви
Своей. И наша земля до принятия учения "была  невидима  и  неустроена";  нас
покрывал мрак неведения, ибо "наставил Ты человека за  преступления  его"  и
"суды Твои как великая бездна". "Дух Твой", однако, "носился над водами",  и
не покинуло нас,  бедных,  милосердие  Твое.  Ты  сказал:  "да  будет  свет;
покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. Покайтесь, да будет  свет".  И
так как в смятении была душа наша, вспомнили мы о Тебе, Господи,  "на  земле
Иорданской", на горе в Твою  высоту,  умалившейся  ради  нас;  отвратительна
стала нам тьма наша, мы обратились к Тебе, "и стал  свет".  И  вот  были  мы
"когда-то тьмой, а теперь свет в Господе".

 

XIII.

     14. И, однако, до сих пор только "верой, не видением, надеждой  спасены
мы. Надежда, которая видит, не есть надежда".  Пока  еще  "бездна  призывает
бездну", но уже "голосом водопадов Твоих". Пока еще  тот,  кто  сказал:  "не
могу говорить с вами, как с духовными, но как  с  плотскими",  остается  при
мысли, что и сам не все постиг, и "забывая прошлое, устремляется к тому, что
впереди" и "вздыхает под тяжким бременем". Душа его жаждет Бога живого,  как
олень источников водных, и восклицает: "когда приду?" Он хочет  "облечься  в
небесное жилище" и зовет бездну внизу, говоря:  "не  сообразуйтесь  с  веком
сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего" и "не будьте  дети  умом;  на
злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни",  и  "о  несмысленные
галаты! кто прельстил вас?". Это уже не его голос, а Твой: Ты послал с небес
Дух Твой через Того, Кто "взошел на небо" и открыл "водопады даров Своих, да
обрадует град Твой поток водный".
Об этом граде вздыхает друг  жениха,  уже  обладающий  начатками  духа.
"Доселе, однако, стенает он в сердце  своем,  ожидая  усыновления  и  своего
искупления. Он вздыхает о нем - он ведь член Церкви, невесты Христовой  -  и
ревнует о ней - он ведь друг жениха - о ней ревнует, не о себе,  потому  что
голосом "водопадов Твоих", не своим, взывает он к другой бездне,  которой  в
ревности своей боится: "как змей хитростью своей прельстил Еву, так и слабые
умы могут повредиться, отпав от  чистоты"  которая  есть  в  Супруге  нашем,
единственном Сыне Твоем. Как прекрасен будет этот свет, когда мы увидим  его
таким, как он есть, и окончатся слезы, которые стали мне хлебом моих дней  и
ночей, ибо ежедневно говорят мне: "где Бог твой?".

 

XIV.

     15. И я говорю: "где Ты, Бог Мой?" Где же Ты? Немного отдыхаю я в Тебе,
изливая душу  свою  в  ликовании  и  восхвалении,  в  звуках  торжественного
празднования. Но до сих пор печальна она, потому  что  падает  и  становится
бездной, вернее, она чувствует, что и до сих пор она бездна. Ей говорит вера
моя, которую зажег Ты в ночи на пути моем: "почему печальна ты, душа моя,  и
почему смущаешься? надейся на Бога. На пути  твоем  есть  светильник:  Слово
Его. Надейся и терпи, пока не пройдет ночь, мать грешников, пока не  пройдет
гнев Божий, детьми которого были и мы когда-то, когда были тьмой. Остатки ее
мы влачим в теле нашем, мертвом по причине греха "пока не повеет днем  и  не
разойдутся тени". "Надейся на Бога;  утром  встану  и  буду  созерцать  Его;
всегда буду исповедовать Тебя. Утром встану и увижу  спасение  лица  моего",
Бога моего, Который "оживит и смертные тела наши ради Духа, Который  обитает
в нас", ибо милосердно парил Он над мраком нашей неустойчивой души. От  Него
в этом земном странствии получили мы и залог того, что станем светом, и пока
еще спасаемся надеждой, но уже сыны света и сыны Божий, а  не  сыны  ночи  и
мрака, какими, однако, мы были.
Между ними и нами, при этой неверности человеческого знания,  различить
можешь только Ты один, испытующий сердца наши, назвавший свет днем,  а  тьму
ночью. Кто сможет отделить нас, кроме Тебя? а что у нас  есть,  чего  мы  не
получили бы от Тебя, мы "сосуды в честь", сделанные из того же материала, из

которого и "сосуды в поношение"?

XV.

     16. Кто, как не Ты, Боже наш, создал над нами твердь авторитета  Твоего
- Твое божественное Писание? "Небо свернется, как свиток", а теперь оно, как
кожа, простерто над нами. Авторитет Твоего божественного  Писания  стал  еще
выше с тех пор, как умерли этой смертью те смертные, через  которых  Ты  нам
его дал. И Ты, Господи, знаешь, каким образом одел Ты людей  кожами,  когда,
согрешив, стали они смертны. И тогда, как  кожу,  простер  Ты  твердь  Книги
Твоей, слова Твои, всегда с собой согласные, которые утвердил Ты  над  нами,
действуя через  смертных  слуг  Твоих.  Самой  смертью  своей  укрепили  они
авторитет речений Твоих, через них сообщенных; торжественно распростерся  он
над всем, что под ним внизу.  При  жизни  их  он  не  распростерся  еще  так
торжественно. Ты не простер еще небо, как кожу; еще не распространил повсюду
славу их смерти.
17. Дай, Господи, увидеть небеса, дела перстов Твоих; прогони  от  глаз
наших туман, которым Ты закрыл их. Там свидетельство  Твое  подает  мудрость
детям. Доверши, Боже мой, "хвалу Тебе из уст детей и грудных младенцев".  Мы
не знаем других книг, которые  бы  так  сокрушали  гордость,  так  сокрушали
"врага и защитника", который противится примирению с Тобой и защищает  грехи
свои.  Я  не  знаю,  Господи,  не  знаю  других  столь  чистых  слов,  столь
убедительно склоняющих исповедаться Тебе, покорно подставить  шею  под  ярмо
Твое, бескорыстно чтить Тебя. Дай  мне  понять  их,  благий  Отец,  стоящему
внизу, ибо для стоящих внизу утвердил Ты слова Свои.
18.  Есть  над  этой  твердью,  верю  я,  другие   воды,   бессмертные,
недоступные земной порче. Да хвалят они  Имя  Твое,  да  хвалят  Тебя  сонмы
ангелов Твоих, пребывающих выше небес; им не надо смотреть на эту  твердь  и
узнавать слова Твои с помощью чтения. Они всегда видят Лицо Твое  и  читают,
не по слогам и во времени, вечную волю Твою. Они читают ее,  предпочитают  и
почитают; всегда читают, и  никогда  не  преходит  то,  о  чем  они  читают.
Неизменные советы Твои, вот о чем читают они, предпочитая и почитая  их.  Не
закрывается книга их, не сворачивается свиток их, потому что Ты Сам для  них
эта книга и пребываешь ею вовеки. Ты поставил их над этой твердью и  даровал
им силу, да взирают на бессилие народов, что  внизу,  и  познают  милосердие
Твое, возвещающее во времени о Тебе, создавшем время. Ибо "на небе, Господи,
милосердие Твое, истина Твоя до облаков". Уходят облака, небо  же  остается;
уходят из этой жизни в другую жизнь проповедники слова  Твоего,  Писание  же
Твое распростерто над всеми народами до конца веков, "Небо и земля  прейдут,
но слова Твои не прейдут", и кожа свернется, и трава, над которой  оиа  была
простерта, увянет с красотой своей, "слово же Твое пребывает вовеки". Сейчас
оно предстает нам не таким, как есть, а как "загадка", видимая сквозь облака
"в зеркале неба", потому что и для нас, хотя  и  любимых  Сыном  Твоим,  "не
ясно, чем мы будем". Он разглядывал нас сквозь сети тела,  приласкал,  обжег
любовно, и мы бежим "на  запах  Его  аромата".  Но  когда  Он  появится,  мы
уподобимся Ему, ибо увидим Его, как Он  есть;  увидеть  Его,  как  Он  есть,
Гподи, это наш удел, но пока мы им не владеем.

XVI.

     19. Как абсолютно Твое бытие, так абсолютно и  знание;  неизменно  Твое
бытие, неизменно знание и неизменна воля. В бытии Твоем неизменны и знание и
воля; в знании Твоем неизменны бытие и воля; в Твоей воле неизменны бытие  и
знание. Несправедливо, по-видимому, в очах Твоих, чтобы так  же,  как  знает
себя неизменный свет,  знало  его  и  освещенное  им,  изменчивое  существо.
Поэтому "душа моя для Тебя, как земля  без  воды",  ак  не  может  она  сама
осветить себя, так не может сама и насытить  себя.  "У  Тебя  ведь  источник
жизни, и в свете Твоем увидим мы свет".

XVII.

     20. Кто собрал воедино горькие воды? у  них  тот  же  конец:  временное
земное счастье, ради которого делают все, хотя  и  неисчислимо  разнообразны
заботы, которыми волнуются люди. Кто же, Господи, как не Ты,  сказал,  чтобы
"собрались воды в одно место" и явилась суша, жаждущая Тебя; "и море Твое, и
Ты сотворил его, и сухую землю создали руки Твои".  Не  горечь  желаний,  но
собрание вод называется морем. Ты сдерживаешь злые страсти  души  и  ставишь
границы, докуда  разрешается  дойти  водам:  пусть  само  по  себе  иссякнет
волнение их. Так подчиняешь Ты  море  власти  своей,  всюду  устанавливающей
порядок.
21. Души, жаждущие Тебя и Тебе предстоящие, удалил Ты с другой целью от
союза с морем; Ты орошаешь их водой из  тайного  сладкого  источника,  чтобы
земля дала плод свой: и дает плод свой, и, подчиняясь велению  Господа  Бога
своего, растит душа наша дела милосердия "по роду своему"; любит ближнего  и
помогает ему в его телесных нуждах, памятуя о сходстве  с  ним:  собственная
немощь заставляет нас со-страдать,  пособлять  нуждающимся  и  оказывать  им
такую помощь, какую хотели бы мы получить сами, оказавшись в такой же нужде.
И не только помощь незначительную  похожую  на  траву  полевую,  но  крепкую
защиту и  покровительство,  напоминающие  плодоносное  дерево.  Вырываем  мы
обиженного из рук могущественных, простирая над ним, как дуб,  крепкую  сень
праведного суда.

XVIII.

     22. Так, Господи, так молю Тебя, как даешь Ты радость и  силу:  так  да
родится "на земле правда, и справедливость взглянет с  небес  на  землю",  и
"возникнут на тверди светила". Преломим хлеб наш с тем, кто голоден,  введем
под кров наш бездомного, оденем нагого, не будем презирать рабов,  таких  же
людей, как мы.
Земля родила плоды, посмотри на них: они хороши; "да вспыхнет во  время
свет наш", и за дела наши  -  урожай  низкого  качества  -  получив  радость
созерцать Слово жизни, да явимся,  как  "светила  в  мире",  укрепленные  на
тверди писания Твоего. Там научишь Ты нас различать между  умопостигаемым  и
чувственным, как между  днем  и  ночью,  как  между  душами,  обращенными  к
умопостигаемому, и обращенными к чувственному. И Ты уже  не  один  в  тайных
решениях Твоих, как было  до  создания  тверди,  отселяешь  свет  от  мрака:
духовные создания Твои, размещенные на той же  тверди  по  благодати  Твоей,
явленной миру, сияют над землей, отделяют день от  ночи  и  отмечают  время:
"древнее прошло, теперь все новое", "приблизилось спасение наше", когда мы в
него поверили. Ночь проходит, день уже  приблизился,  и  "Ты  благословляешь
венец года Твоего" и "посылаешь работников жать на ниву Твою", над  которой,
засевая ее, "трудились другие". Ты посылаешь их  на  другую  ниву,  жатва  с
которой будет снята в конце веков.
Так исполняешь Ты молитвы просящего и благословляешь  годы  праведника.
Ты же всегда Тот же, и в годах своих, которые не убывают,  готовишь  житницу
для годов преходящих.
23. По вечному совету Твоему посылаешь Ты в свое время на землю дары  с
небес: "одному дается Духом слово мудрости", - это  великий  светильник  для
тех, кто наслаждается, как утренней зарей, ясным светом истины - "другому от
того же Духа слово знания - это светильник меньший, - тому вера,  "тому  дар
врачевства, тому дар чудес, тому  пророчества,  тому  способность  различать
духов, тому дар языков", - все это как звезды. "И все это дело одного и того
же Духа, Который уделяет каждому свое, как Он хочет", и  заставляет  светила
появляться и сиять на пользу.
Знание же, объемлющее все таинства, которые меняются со  временем,  как
луна, а  также  прочие  дары,  упомянутые  мною  в  сравнении  со  звездами,
отличаются от яркого сияния мудрости, как ликующий рассвет от  сумерек.  Они
необходимы, однако, для людей, с которыми разумнейший  слуга  Твой  "не  мог
разговаривать как с духовными,  а  только  как  с  плотскими",  он,  который
"проповедует мудрость среди совершенных". Душевный человек  -  это  младенец
Христов, пьющий молоко, пока  не  окрепнет  настолько,  что  сможет  вкушать
твердую пищу и смотреть прямо на солнце; пусть не считает себя  покинутым  в
ночи, но довольствуется светом луны и звезд.
Вот в чем наставляешь Ты нас, Премудрый  Боже,  Книгой  Твоей,  твердью
Твоей:, да научимся в дивном созерцании различать все,  хотя  еще  только  в
"знамениях, во временах, в днях и годах".

XIX.

     24. Прежде, однако, "омойтесь, будьте  чисты,  уберите  зло  из  сердец
ваших и от очей моих", "да явится сухая  земля".  "Научитесь  делать  добро,
защищайте сироту, вступайтесь за вдову", "да взрастит земля траву кормовую и
дерево плодоносное". "Придите, рассудим, говорит Господь, да  будут  светила
на тверди небесной, чтобы светить на землю".
Евангельский богач спрашивал у благого Учителя, что ему  делать,  чтобы
наследовать жизнь вечную. И Учитель благой, которого тот считал человеком  и
только - а Он благ потому, что Он Бог, -  сказал  ему,  что  если  он  хочет
прийти к жизни, то пусть соблюдает заповеди, удалит от себя горечь  злобы  и
распутство,   не   убивает,   не    прелюбодействует,    не    крадет,    не
лжесвидетельствует, дабы показалась "сухая земля" и произрастила бы уважение
к отцу и матери и любовь  к  ближнему.  "Все  это,  -  ответил  богач,  -  я
выполнил".  Откуда  же,  если  земля  плодоносна,  столько  терний?  ступай,
выкорчуй разросшуюся чащу жадности, продай имение свое, обогатись,  раздавая
бедным, и получишь сокровище на небесах; следуй  за  Господом,  если  хочешь
быть совершенным; присоединись к тем, к кому обращает мудрые слова Тот,  Кто
знает, чем наделить день и ночь.  Узнай  их  и  ты,  чтобы  они  стали  тебе
светилами в тверди небесной; а это случится только, если там  будет  "сердце
твое, это же случится, если там будет сокровище твое". Такие  слова  услышал
ты от Учителя благого. И омрачилась земля  бесплодная,  и  тернии  заглушили
слова.
25. Вы же "народ избранный", "немощные  мира",  которые  оставили  все,
чтобы следовать за Господом, идите за ним и смутите сильных,  идите  за  ним
"прекрасные ноги" и светите в тверди,  дабы  "небеса  поведали  славу  Его",
различайте между светом совершенных, но еще не таких, как  ангелы,  и  тьмой
малых, но не безнадежных. Светите всей земле, пусть день,  сияющий  солнцем,
"передаст дню слово мудрости", и ночь,  освещенная  луной,  "возвестит  ночи
слово знания". Луна и звезды светят в ночи, но ночь не затемняет их,  потому
что сами они в меру свою освещают ее. И вот так  же,  как  сказал  Бог:  "да
будут светила на тверди небесной", "внезапно сделался шум с неба; как бы  от
несущегося сильного ветра, и явились разделяющиеся как бы огненные  языки  и
почили на каждом из них". Так и  появились  "светила  на  тверди  небесной",
имеющие слово жизни". Разбегитесь повсюду огни святые, огни прекрасные.  "Вы
свет миру" и вы не "под сосудом". Вознесся Тот, к Кому вы были привязаны,  и
вознес вас. Разберитесь, станьте известны всем народам.

XX.

     26.  Да  зачнет  море  и  родит  дела   ваши,   "да   произведут   воды
пресмыкающихся, имеющих душу живую". Отделяя ценное от  дешевого,  стали  вы
устами Господа, сказавшего: "да произведут воды душу живую,  не  такую,  как
производит земля", но "пресмыкающихся, имеющих живую душу, и птиц,  летающих
над землей". И трудом  святых  Твоих  всюду  среди  волн  мирского  соблазна
появляются таинства Твои, дабы омыть народы крещением Твоим, данным  во  имя
Твое.
Совершилось между тем великое  и  дивное,  подобное  созданию  "великих
рыб". Голоса вестников Твоих носились над землей под  твердью  Книги  Твоей,
защищавшей авторитетом полет их, куда бы они ни направлялись. "Нет  языка  и
нет наречия, где не слышался бы голос их; по всей земле проходит звук их,  и
до пределов вселенной слова  их",  ибо,  Господи,  по  благословению  Твоему
умножились они.
27. Разве лгу я, смешиваю в одно и не различаю  между  ясным  познанием
того, что на тверди небесной, и человеческими делами на волнующемся море под
твердью небесной? Есть знание прочное, законченное, оно не увеличивается  от
поколения к поколению - это свет мудрости и знания. И о том  же  сообщают  с
помощью множества разнообразных телесных действий; вырастая одно из другого,
они умножаются по Твоему благословению, Господи.  И  Ты  утешил  наши  скоро
пресыщающиеся  телесные  чувства:  душа,  познав  единую   истину,   многими
способами может сказать о ней и выразить ее с помощью телесных движений.
Вот  что  произвели  воды,  но  по   слову   Твоему.   Нужда   народов,
отвратившихся от вечной истины Твоей, произвела это по Евангелию Твоему. Ибо
сами воды выбросили это, и горькая  слабость  людская  была  причиной  этого
возникновения.
28. Прекрасно все созданное Тобой и несказанно прекрасен Ты,  Создатель
всего. Если бы Адам не отпал от Тебя,  не  излился  бы  из  его  чрева  этот
морской рассол, род человеческий, предельно любопытный, неистово  надменный,
неустойчиво шаткий. Тогда не потребовалось бы проповедникам  Твоим  работать
среди моря, сообщая о Твоих таинственных делах и словах телесным чувственным
образом. Так представляются мне теперь "пресмыкающиеся" и "птицы", но  люди,
даже понявшие эти символы,  недалеко  ушли  бы,  если  бы  душа  не  оживала
духовно,  поднимаясь  выше,  и  не  стремилась  бы  от  начальных   слов   к
совершенству.

XXI.

     29.  И  поэтому  по  Слову  Твоему  не  глубины  морские,   но   земля,
отделившаяся от горьких вод, произвела не пресмыкающихся с душою живою и  не
птиц, а "душу живую". Она уже не нуждается в крещении, в  котором  нуждаются
язычники, как нуждалась тогда, когда ее покрывали воды. Иначе  не  входят  в
Царство Небесное с того времени,  как  Ты  установил,  чтобы  входили  таким
образом.
Она не требует для веры великого  и  дивного;  верит  "без  знамений  и
чудес", ибо отделена уже земля верная от горьких вод неверия, "и языки  суть
знамение не для верующих, а для неверующих". Земля, которую "утвердил Ты  на
водах", не нуждается в тех летающих созданиях,  которых,  по  Слову  Твоему,
"произвели воды".  Пошли  на  нее  слово  Твое  через  вестников  Твоих.  Мы
рассказываем об их деятельности, но это Ты действуешь в них, чтобы они могли
создать душу живую.
Земля произвела ее, ибо земля вызвала их деятельность, как море вызвало
пресмыкающихся с живой душой и птиц под  твердью,  земля  больше  в  них  не
нуждается, хотя и вкушает рыбу,  поднятую  из  глубин  на  трапезу,  которую
"приготовил Ты пред лицом верующих";  она  была  поднята  из  глубин,  чтобы
напитать сухую землю. И птицы - порождение моря, и, однако, размножаются они
на земле. Первые голоса евангельской проповеди раздались по причине людского
неверия, но и верным многообразно подает она изо дня в  день  наставление  и
благословение. Живая душа берет свое  начало  от  земли,  но  только  верным
полезно удаляться от любви к веку сему, дабы для  Тебя  жила  душа  их:  она
умирала, живя в наслаждениях  в  наслаждениях.  Господи,  смертоносных:  для
чистого сердца Ты наслаждение животворящее.
30. Пусть жена земле слуги Твои работают иначе, чем  в  водах  неверия,
когда они, говоря  и  возвещая,  действовали  на  невежд  (невежество  родит
удивление)  чудесами,  знамениями  и  таинственными  голосами,  пугая  этими
непонятными знаками. Так приходят  к  вере  сыновья  Адама,  забывшие  Тебя;
скрывшись от лица Твоего, становятся "бездной". Пусть слуги  Твои  работают,
как на сухой земле, отделенной от пучин бездны; пусть жизнь их  проходит  на
глазах у верных, служит образцом для них и побуждает к подражанию. Не только
ведь, чтобы послушать, но чтобы и действовать слушают; "ищите Бога,  и  жить
будет душа ваша.", произведет земля душу живую. "Не  сообразуйтесь  с  веком
сим", держитесь в  стороне.  Избегая  его,  живет  душа;  стремясь  к  нему,
умирает. Воздерживайтесь от лютой бесчеловечной гордости, от  расслаблэдощих
наслаждений распутства, от того, что лживо именуется наукой - да будут дикие
звери  приручены,  домашняя  скотина  объезжена,  змеи  безвредны.  Все  они
аллегорически  изображают  душевные  движения,  но  спесивое  превозношение,
упоение похотью и ад любопытства -  это  чувства  души  мертвой.  Смерть  ее
состоит ведь не  в  отсутствии  всякого  чувства:  она  умирает,  отходя  от
источника  жизни,  ее  подхватывает   преходящий   век,   и   она   начинает
сообразовываться с ним.
31. Слово же Твое, Господи, источник жизни вечной, и оно  не  преходит.
Вот  почему  запрещено  словом  Твоим  отходить  от  него  и  сказано:   "не
сообразуйтесь с веком сим", да произведет  земля  от  источника  жизни  душу
яшвую по слову Твоему, переданному Твоими евангелистами: душу  воздержанную,
подражающую подражателям  Христа  Твоего.  Это  и  значат  слова:  "по  роду
своему", ибо друг подражает своему другу.  "Будьте,  -  говорит,  -  как  Я,
потому что и Я, как вы".
Итак, в душе живой будут действовать звери добрые и  кроткие.  Ты  ведь
заповедал: "в кротости  совершай  дела  твои,  и  полюбит  тебя  каждый".  И
домашняя скотина останется доброй и при избытке еды и при ее  недостатке,  и
добрые змеи не будут  опасны  и  не  повредят,  но  будут  предусмотрительно
остерегаться и исследовать временное лишь настолько,  насколько  это  нужно,
чтобы через понимание сотворенного увидеть  и  понять  вечность.  Повинуются
разуму эти животные, и, уйдя от смертоносного движения вперед, они  живут  и
остаются добрыми.

XXII.

     32.  Вот,  Господи  Боже  наш,  Создатель  наш,  когда  обузданы  будут
привязанности наши к веку сему - мы умираем в них, живя  худо,  -  и  начнет
возникать, живя хорошо, душа живая; тогда исполнится слово  Твое,  сказанное
через Твоего апостола: "не сообразуйтесь с веком сим", тогда осуществятся  и
Твои сразу же следующие слова: "преобразуйтесь обновлением ума вашего",  уже
не "по роду вашему", не подражая ближайшим предкам  и  живя  не  по  примеру
лучшего, чем  мы,  человека.  Ты  ведь  не  сказал:  "да  появится  человек,
соответствующий роду своему", а  сказал:  "сотворим  человека  по  образу  и
подобию Нашему"; да познаем, в чем воля Твоя.
Поэтому проповедник слов Твоих, "родивший сыновей  через  благовестие",
не желая иметь всегда младенцев, которых надлежит питать молоком и  лелеять,
как  кормилице,  говорит:  "преобразуйтесь  обновлением  ума  вашего,  чтобы
познать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная". Поэтому  и  не
говоришь Ты: "да появится человек", но "сотворим",  не  говоришь:  "по  роду
его", но "по  образу  и  подобию  Нашему".  Обновленный  умом,  увидевший  и
понявший истину Твою, не нуждается в человеке, который указал  бы  ему,  как
подражать "своему роду". По указанию Твоему он  сам  познает,  "в  чем  воля
Твоя, благая, угодная и совершенная".  Ты  учишь  его,  и  он  уже  способен
увидеть троичность единства и единство троичности.  Поэтому  после  слов  во
множественном числе:  "сотворим  человека",  добавлено  в  единственном:  "и
сотворил Бог человека";  после  слов  во  множественном  числе:  "по  образу
Нашему",  добавлено  в  единственном:  "по  образу  Божию".  Итак,   человек
"обновляется в познании Бога по образу Создавшего его"  и,  "став  духовным,
судит о всем", что подлежит суду, "о нем же никто судить не может".

XXIII.

     33. Слова же "он судит обо всем" значат, что он имеет власть над рыбами
морскими и птицами небесными, над всем скотом  и  всеми  зверями,  над  всей
землей и над всеми гадами, ползающими по земле. Он властвует в  силу  своего
разума, которым "понимает, что от Духа Божия". А иначе "человека, который не
понимает своего достоинства, можно  сравнить  со  скотиной  бессмысленной  и
уподобить ей".
Поэтому в Церкви Твоей,  Боже  наш,  по  благодати  Твоей,  которую  Ты
даровал ей - "мы ведь измышление Твое, созданное на добрые дела", - есть  не
только  духовные  руководители,   но   и   те,   кто   духовно   подчиняется
руководителям. Ты  ведь  "сотворил  человека,  мужчину  и  женщину",  но  по
духовной благодати Твоей нет ни мужского пола,  ни  женского,  ибо  "нет  ни
иудея, ни грека, ни раба, ни свободного". Духовные  же  люди,  руководят  ли
они, повинуются ли руководителям, судят  духовно.  Не  о  духовных  истинах,
сияющих "в тверди", - они столь авторитетны, что о них судить не положено, -
не об этой книге Твоей, хотя и есть в ней места темные: мы подчиняем ей свой
ум и уверены, что и то, что закрыто  от  глаз  наших,  сказано  правильно  и
правдиво. Человек, пусть и  духовный,  пусть  "обновленный  познанием  Бога,
создавшего его по образу Своему", должен быть "делателем закона,  не  судьей
его", и он не судит о том, кого отнести к людям духовным и кого к  плотским.
Они ведомы, Господи, очам Твоим, а перед нами  не  явилось  еще  дел,  чтобы
"познать их по плодам их". Ты же, Господи, уже знал их.  Ты  разделил  их  и
позвал втайне еще до того, как  создана  была  твердь.  И  человек,  хотя  и
духовный, не судит о беспокойной толпе века сего. Ему ли "судить о внешних",
когда он не знает, кто уйдет отсюда  в  сладостную  благодать  Твою,  и  кто
останется в горечи вечного нечестия?
34. Поэтому человек, которого Ты создал по образу  Твоему,  не  получил
власти ни над светилами небесными, ни над самим тайным небом, ни над днем  и
ночью, которые Ты наименовал еще до создания неба, ни над собранием вод,  то
есть над морем. Он получил власть над рыбами морскими и  птицами  небесными,
над всем скотом и над всей землей и всеми гадами, ползающими по земле.
Он судит и одобряет то, что правильно, и не одобряет того,  что  найдет
худым в совершении ли таинств, которыми освящены те,  кого  милосердие  Твое
выискало в пучинах водных; при трапезе ли, когда подается рыба,  извлеченная
из глубины: ее вкушает земля благочестивая; в знаках ли и  словах,  покорных
авторитету Книги Твоей, порхающих, словно птицы, под твердью: когда толкуют,
излагают, рассуждают, спорят,  благословляют  и  призывают  Тебя  в  словах,
звонко срывающихся с уст; пусть народ отвечает "аминь". Все эти слова должны
быть произнесены и должны прозвучать, потому что "век сей" бездна,  а  плоть
слепа: увидеть мысленное она не может, требуется поразить ее  слух.  И  хотя
птицы размножаются на земле, но происхождением они от воды.
Духовный человек судит, одобряя то, что правильно, и не  одобряя  того,
что найдет худым в поступках и нравах верных,  в  их  милостыне  (это  земля
плодоносная); он судит  о  душе  живой,  прирученной  целомудрием,  постами,
благочестивыми размышлениями о  том,  что  она  может  воспринять  телесными
чувствами. Она судит о том, что в ее власти исправить.

XXIV.

     35. Но что это? в чем эта  тайна?  Ты  благословляешь,  Господи,  людей
"расти, размножаться и наполнять землю", не указывая ли этим на что-то,  что
мы должны понять? Почему не дал Ты такого благословения  ни  свету,  который
назвал днем, ни тверди небесной, ни светилам и звездам, ни земле и  морю?  Я
хотел бы, Боже наш, сказать, что  Ты,  сотворивший  нас  по  образу  Твоему,
пожелал одарить этим благословением только человека, -  хотел  бы,  но  ведь
теми же словами благословил Ты  и  рыб,  и  морских  чудовищ:  "плодитесь  и
размножайтесь и наполняйте воды морские, а птицы да" размножаются на земле".
Я сказал бы, что  это  благословение  относятся  к  тем  существам,  которые
продолжают род свой, рождая от себя потомков, если бы нашел, что они сказаны
и для деревьев, и  для  кустарников,  и  для  земных  животных.  "Растите  и
размножайтесь" не сказано ни травам, ни деревьям, ни зверям, ни змеям,  хотя
все они, как и рыбы, и птицы, и люди,  хранят  и  увеличивают  свою  породу,
рождая потомство.
36. Что же сказать мне, Свет мой и Истина? что сказано это ни к чему  и
впустую? ни в коем случае. Отец благочестия!  прочь  от  раба  Твоего  такое
слово! И если я не понимаю смысла этой фразы, пусть объясняют ее лучшие,  то
есть более разумные, чем я; каждому  ведь,  Боже  мой,  даешь  Ты  его  меру
разумения.
Да угодно будет в очах  Твоих  исповедание  мое:  исповедую  веру  мою,
Господи: не зря было Тобой  так  сказано.  Не  умолчу  о  том,  какие  мысли
подсказало мне чтение этого места. Они верны, и я не вижу,  что  мешает  мне
понимать слова Книг Твоих в переносном смысле. Я знаю, что постигнутое  умом
в единой форме может быть выражено словесно во многих,, а постигнутое умом в
разных формах выражено в одной-единственней словесной  формуле.  Вот  единая
мысль о любви к Богу и ближнему.  Она  выражена  в  многообразных  символах,
бесчисленными языками и бесчисленными выражениями в каждом языке!
Так вот растут и умножаются порождения вод. Обрати опять-таки  внимание
всякий, кто это читает, на следующее: вот фраза из Писания в единственной ее
форме: "в начале Бог создал небо и землю". Разве не многообразно понимают ее
(ложь и заблуждение я не принимаю  в  расчет),  разумея  ее  по-разному,  но
правильно? Так растут и умножаются поколения человеческие!
37. Если мы будем думать о природе вещей, не прибегая к аллегориям,  то
слова "Растите и множитесь" подойдут ко всему, что рождается из семени. Если
мы поймем их в переносном смысле - я  думаю,  что  скорее  он  и  был  целью
Писания, недаром же уделяет оно это благословение только морским животным  и
людям, - мы найдем "множества"  среди  существ  духовных  и  телесных  -  их
обозначают "небо и земля"; среди праведников и грешников они обозначены  как
"свет и тйма"; среди святых писателей,  показавших  нам  свет,  это  твердь,
которую укрепил Ты между водой внизу и водой вверху;  в  горьком  общении  с
людьми - вот море; в рвении благочестивых душ - они "сухая земля"; в  трудах
милосердия,  исполненных  в  этой  жизни,  они  обозначены  как  "посевы   и
плодоносные деревья"; в духовных дарах, обнаружившихся нам на благо,  -  вот
"светила небесные"; в страстях, обузданных умеренностью, - вот "душа живая".
Во всем этом обнаружим мы увеличение, избыток и прирост, но этот рост и
множение таковы; что только в  мире  чувственных  образов  и  умопостигаемых
явлений  можно  об  одном  и  том  же   рассказать   на   тысячу   ладов   и
одно-единственное положение на тысячу ладов понять. Под порождением  вод  мы
понимаем чувственные образы, необходимые для  людей  глубоко  плотских;  под
порождением людским - мысленные представления, рожденные плодовитым разумом.
Поэтому, думаем мы, и сказано Тобою, Господи, тем и другим: "растите  и
множитесь". Я полагаю, что в этом благословении дарованы нам  способность  и
сила  многообразно  выражать  постигнутое  в  единой  форме  и  многообразно
понимать единообразно выраженное  темное  место.  Так  "наполняются  морские
воды" и приходят в волнение от разных толкований; так  и  земля  наполняется
порождениями  людей;  сухость  ее  обнаруживается  в  рвении  к  знанию,   и
владычествует над ней разум.

XXV.

     38. Хочу  еще  рассказать,  Господи  Боже  мой,  в  чем  убеждают  меня
следующие страницы  Твоего  Писания.  Говорить  буду  безбоязненно  и  скажу
правду, ибо Ты внушил мне сказать то, что пожелал Ты выразить этими словами.
Верю, что правду я говорю только по внушению Твоему, ибо Ты один "Истина", а
"всякий человек - ложь". Поэтому "тот,  кто  говорит  ложь,  свое  говорит",
чтобы сказать правду, мне надо говорить Твое.
Вот дал Ты нам "в еду всякую траву, сеющую семя,  какая  есть  на  всей
земле, и всякое дерево, которое имеет плод, сеющий семя", - и не только нам,
но и всем птицам небесным и животным  земными  змеям,  рыбам  же  и  морским
чудовищам не дал.
Мы говорим,  что  эти  земные  плоды  представляют  аллегорически  дела
милосердия, которые в  житейских  нуждах  подает  земля  плодоносная:  такою
землей был благочестивый Онисифор, дому которого даровал Ты милость:  "часто
покоил он" Твоего Павла "и не стыдился уз его". То  же  делали  и  "братья",
взрастившие богатую жатву: "восполнили недостаток его, придя из  Македонии".
Жалуется он и на некоторые деревья, не принесшие ему  должного  плода:  "при
первой моей защите никого не было со мной; все меня оставили. Да не вменится
им"! "Эти "плоды" надлежит приносить тем, кто преподает нам разумное учение,
помогая понять Божестветые тайны; эти "плоды"  надлежит  приносить  им,  как
людям. Надлежит и как тем, кто предлагает себя душе живой,  как  пример  для
подражания во всяческой воздержанности. Надлежит, как птицам небесным за  их
благословения, которые распространяются по земле, ибо "по  всей  земле  идет
голос их".

XXVI.

     39. Питаются этой пищей те, кто радуется ей; те не радуются,  "чей  бог
чрево". И у тех, кто предлагает "плоды", они не в том, что  они  дают,  а  в
чувстве, с которым дают.
Я вижу, чему радуется тот, кто служит Богу, а не своему чреву,  вижу  и
поздравляю его.  Он  получил  от  филиппийцев  то,  что  они  послали  через
Эпифродита; я вижу, чему он радуется.. А то, чему он радуется,  и  есть  его
пища, ибо правду говорит он: "я весьма возрадовался в Господе, чтб уже вновь
пробились у вас ростки заботы обо мне; вы и прежде заботились, а  потом  вам
это наскучило". Филиппийцы зачахли в этой длительной скуке, которая иссушила
плоды добрых дел; апостол радуется тому, что пробились новые ростки их, - не
за себя, не за то, что они помогли  в  его  скудости.  Он  ведь  продолжает:
"говорю это не потому, что нуждаюсь, ибо я  научился  довольствоваться  тем,
что у меня есть. Умею жить и в бедности, умею и в изобилии, научился всему и
во всем: быть в сытости и терпеть голод, быть в изобилии и в недостатке: все
могу в Том, Кто укрепляет меня".
40. Чему же ты радуешься, великий Павел?  чему  радуешься,  что  питает
тебя, человек, обновленный познанием Бога, создавшего тебя по образу Своему,
душа живая, столь овладевшая собой, окрыленный язык, говорящий о тайнах? Да,
таким душам подобает эта  пища.  Что  же  питает  тебя?  радость.  Послушаем
дальше: "вы хорошо поступили, приняв участие в моей  скорби".  Вот  чему  он
радуется, вот что его питает: их хорошие поступки, а  не  облегчение  в  его
собственных затруднениях. Он говорит:  "в  скорби  давал  Ты  мне  простор",
потому что научился он "жить в изобилии и терпеть недостаток", живя в  Тебе,
укрепляющем его. "Вы знаете, филиппийцы,  -  говорит  он,  -  что  в  начале
благовествования, когда я вышел из Македонии, ни одна церковь не оказала мне
участия подаянием и принятием, кроме вас одних. Вы и в Фессалонику и  раз  и
два посылали на потребности мои". И он радуется, что они теперь вернулись  к
добрым делам, и ликует, видя в них новые ростки, словно видит вновь  ожившую
плодородную ниву.
41.  Думая  ли  о  потребностях  своих,  говорит  он:   "присылали   на
потребности мои"? этому ли радуется? нет, не этому. А откуда знаем  мы  это?
он сам говорит дальше: "я ищу не даяния, но ищу плода".
Я научился от Тебя, Боже мой, различать между даянием и плодом.  Даяние
- это то, что уделяет нам помогающий в нужде: деньги,  еда,  питье,  одежда,
кров, помощь. А плод - это добрая правильная воля дающего. Учитель благой не
сказал просто: "кто примет пророка", но добавил "во имя пророка"; не  сказал
просто: "кто примет праведника",  но  добавил  "во  имя  праведника".  Тогда
только получит один награду от пророка, а другой от праведника. Он не только
сказал: "кто даст чашу холодной воды  одному  из  малых  Моих",  но  добавил
"только во имя ученика" и присовокупил: "истинно  говорю  вам,  не  потеряет
награды своей". Принять пророка, принять праведника, протянуть чашу холодной
воды ученику - это все даяния; а плод - сделать это "во  имя  пророка",  "во
имя праведника", "во имя ученика". Такими  плодами  питался  Илия  у  вдовы,
знавшей, что она кормила Божиего человека и потому его кормившей; от  ворона
он получал даяние: этой пищей питался не Илия внутренний, а внешний, который
мог погибнуть без такой пищи.

XXVII.

     42. И я скажу то, что истинно в очах Твоих,  Господи.  Когда  люди,  не
знающие  и  неверующие,  которые  приобщаются  вере  и  оберегаются  в   ней
знамениями и великими чудесами  (которые  и  обозначаются,  как  мы  думаем,
именем  рыб  и  морских  чудовищ),  берутся  поддерживать   и   помогать   в
какой-нибудь житейской нужде детям Твоим, не зная, зачем это надо делать и с
какой целью, то одни не дают настоящей пищи, а другие ее не  получают:  одни
не поступают по святому и  правильному  намерению,  другие  не  радуются  их
даянию, не видя еще "плода". А душу питает  только  то,  что  доставляет  ей
радость. Поэтому рыбы и морские чудовища  и  не  едят  пищи,  которую  могла
вырастить голько земля, отделенная и отличная от горьких морских вод.

XXVIII.

     43. И Ты увидел, Боже, все, что сделал, "и вот  хорошо  весьма".  И  мы
видим это и находим, что "все весьма хорошо". Ты рассматривал один за другим
каждый вид, возникавший  по  слову  Твоему,  и  находил,  что  он  хорош.  Я
насчитал, что семь раз написано, как Ты, рассмотрев создание  Твое,  находил
его хорошим. В восьмой же раз, когда  Ты  увидел  все  созданное  Тобой,  то
нашел, что оно не только хорошо, не весьма  хорошо,  как  нечто  целое;  все
вместе было  не  только  хорошо,  но  очень  хорошо.  Это  можно  сказать  н
относительно красивых тел.  Тело,  состоящее  из  красивых  членов,  гораздо
красивее, чем каждый из этих членов в отдельности, потому что,  хотя  каждый
из них сам по себе  и  красив,  но  только  их  стройное  сочетание  создает
прекрасное целое.

XXIX.

     44. Я старался понять, семь или восемь раз увидел Ты, что создание Твое
хорошо и угодно Тебе. Я не нашел, однако, упоминания о  том,  что  обозрение
это происходило во времени; это дало бы мне возможность понять, сколько  раз
обозревал Ты создание Свое. И я  воскликнул:  "Господи,  разве  не  правдиво
Писание Твое? Ты, Истина и Правда, дал  его!  почему  же  говоришь  Ты,  что
обозрение Твое было не во времени, а Писание Твое говорит мне, что  день  за
днем смотрел Ты на создание Свое н находил  его  хорошим.  И  когда  я  стал
считать, я нашел, сколько раз.
И на это говоришь Ты мне, ибо  Ты  Бог  мой,  н  говоришь  рабу  Своему
громким голосом во внутреннее ухо, разрывая  глухоту  мою  и  восклицая:  "О
человек! то, что говорит Писание  Мое,  говорю  Я.  Только  оно  говорит  во
времени, слово же Мое времени не  подвластно,  ибо  оно  пребывает  со  Мной
одинаково вечно. То, что вы видите Духом Моим - Я вижу; то, что вы  говорите
Духом Моим - Я говорю. Но вы видите во времени, а Я вижу не  во  времени,  и
точно так же вы говорите во времени, а Я говорю не во времени".
XXX.
45. Я услышал это, Господи  Боже  мой,  и  не  обронил  этой  капли  от
сладостной истины Твоей. Я понял, что есть люди, которым  не  нравятся  дела
Твои; они говорят, что многое сделал  Ты,  понуждаемый  необходимостью:  это
относится, например, к устройству небес и расроложению светил. И  творил  Ты
их не из Своего материала: они уже были где-то и кем-то созданы;  Ты  только
собрал их, соединил и связал, когда, победив врагов, оградил Ты мир стенами,
чтобы побежденные не смогли вновь восстать на Тебя; многого же Ты вообще  не
создавал и не  устраивал,  например,  ни  телесных  существ,  ни  мельчайших
животных, ни  Того,  что  держится  за  землю  корнями:  все  это  создал  и
сформировал в нижних пределах мира враждебный дух и природа. Тебе  чуждая  и
не Тобою созданная, Тебе противостоящая. Безумцы говорят так: не Духом Твоим
видят они дела Твои и не узнают Тебя в них.

XXXI.

     46. Те же, кто видит Духом Твоим, это Ты в  них  видишь.  И  когда  они
видят, что дела Твои хороши, это Ты видишь, что они хороши, а в том, что  им
дорого ради Тебя, в этом Ты им дорог, а то, что, по  Духу  Твоему,  нравится
нам, нравится и Тебе в нас. "Кто из людей знает, что в человеке, кроме  духа
человеческого, живущего в нем? так и Божиего  никто  не  знает,  кроме  Духа
Божия. Мы же приняли  не  духа  мира  сего,  а  Духа  от  Бога,  дабы  знать
дарованное нам от Бога".
Я уверен в том, что говорю: конечно, "Божиего  никто  не  знает,  кроме
Духа Божия". А каким образом мы знаем, что даровано  нам  Богом?  Вот  ответ
мне: то, что мы знаем Духом Его, "никто не знает, кроме Духа Божия". Поэтому
как правильно сказано тем, кто говорит в Духе Божием: "это не вы  говорите",
так правильно сказать и тем, кто знает в Духе Божием, "это не вы знаете". Не
менее правильно сказать и тем, кто видит в Духе Божием: "это не вы  видите".
Итак, кто видит что-то хорошее в Духе Божием, видят это не сами: Бог  видит,
что это хорошо.
Вот первый случай: кто-то считает плохим то, что хорошо, как те люди, о
которых говорилось выше; второй: человек видит, что хорошее  хорошо:  многим
нравятся создания Твои, потому что они хороши, но в них любят они  не  Тебя;
они предпочитают наслаждаться ими, а не радоваться о Тебе. И третий: человек
видит что-то хорошее; что это хорошо, видит в нем  Бог,  и  в  творении  Его
любим мы Бога. Любовь эта могла возникнуть только по внушению Духа, Которого
Он даст, "потому что любовь Божия  излилась  в  сердца  ваши  Духом  Святым,
данным нам"; Он позволяет нам увидеть, что хорошо все существующее, каков бы
ни был образ его существования: все от Того, Который существует не каким  бы
то ни было образом, но существует абсолютно.

XXXII.

     47. Благодарю Тебя, Господи! мы видим небо и землю, то есть  верхнюю  и
нижнюю часть материального мира: существа духовные и телесные. Как украшение
этих частей, из которых состоит вся громада вселенной, вообще весь созданный
мир, мы видим свет, сотворенный и отделенный от тьмы. Видим небесную твердь,
находящуюся между духовными верхними водами и материальными нижними,  первое
тело мира, и это воздушное пространство, которое тоже  называется  небом,  в
котором носятся птицы небесные между водами, которые, как  пар,  поднимаются
над ними и в ясные ночи оседают  росой,  и  теми,  которые  падают  тяжелыми
ливнями. Мы видим красоту вод, собранных в  морские  пространства,  и  сухую
землю, то голую, то видимую  и  устроенную,  мать  трав  и  деревьев.  Видим
светила, сверкающие вверху: солнце,  без  которого  не  будет  дня,  луну  и
звезды, которыми утешена ночь: все они отмечают время и обозначают  его.  Мы
видим, что влажная стихия населена рыбами, чудищами и крылатыми  существами,
ибо  плотность  воздуха,  поддерживающая  полет  птиц,   создается   водными
испарениями. Мы  видим,  что  лик  земли  украсили  земные  животные,  видим
человека, созданного по образу и подобию Твоему и  поставленного  над  всеми
неразумными животными в силу Твоего образа и подобия, то есть в силу  разума
и понимания. И как в его душе  одна  сторона  рассуждает  и  приказывает,  а
другая повинуется и подчиняется, так создана телесно  для  мужа  и  женщина;
природа ее по разуму и пониманию  равна  его  природе,  но  по  своему  полу
женщина подчинена полу  мужскому,  подобно  тому,  как  желание  действовать
осуществляется по указанию  разума,  как  действовать  правильно.  Итак,  мы
видим, что и каждое создание хорошо, а все, взятое вместе, очень хорошо.

XXXIII.

     48. Хвалят Тебя, Господи, дела Твои, да полюбим Тебя; и мы любим  Тебя,
да хвалят Тебя дела Твои. Во времени их начало  и  конец,  восход  и  закат,
подъем и спуск, красота и ущерб. За утром следует  вечер  -  и  незаметно  и
явно. Все создано из "ничто" Тобой, но не из Твоей субстанции, а из материи,
не какой-то, Тебе непринадлежащей, существовавшей и раньше, но из  созданной
Тобою тогда же, ибо ей, бесформенной, дал Ты форму без всякого промежутка во
времени.
Материя неба и земли разная, различен вид неба и земли; материю  же  Ты
создал из "ничто"; мир из бесформенной материи; то и другое создал Ты разом:
материя приняла форму без всякого замедления и перерыва.

XXXIV.

     49. Мы раздумывали, какой аллегорический смысл хотел Ты вложить в такую
последовательность творения или в такую последовательность  повествования  о
нем. Мы увидели, что каждое создание в  отдельности  хорошо,  а  все  вместе
взятое очень хорошо; в Слове Твоем, единственном Сыне Твоем, увидели мы небо
и землю, Тело и Главу Церкви предопределительно до всякого времени, без утра
и вечера. А когда Ты начал осуществлять предопределенное  во  времени,  дабы
явить тайное и упорядочить наш беспорядок  -  грехи  наши  превысили  голову
нашу, и, отойдя от Тебя, зашли мы в пропасть  мрачную,  но  парил  над  нами
благой Дух Твой, чтобы  в  свое  время  подать  нам  помощь  -  Ты  оправдал
безбожников, отделил их от грешников и укрепил авторитет Книги  Твоей  среди
высших, покорных Тебе, и низших, им подчинявшихся; собрал неверных в единое,
единодушное общество, да проявится  рвение  верных  и  да  творят  они  дела
милосердия, раздавая бедным блага земные ради приобретения небесных.
И тогда зажег Ты на тверди светильники:  святых  Твоих,  имеющих  слово
жизни, сияющих духовными дарами и потому высокоавторитетных;  тогда  же  для
обращения народов неверных из телесной материи извлек Ты  таинства,  чудеса,
прорицания в соответствии с твердью Книги Твоей - она  благословение  и  для
верных, - а затем образовал душу живую верных, упорядочив их  чувства  силой
воздержания. Разум, подчиненный только Тебе и  не  нуждающийся  ни  в  каком
человеческом авторитете для подражания.  Ты  обновил  по  образу  и  подобию
Твоему, подчинил, как  женщину  мужчине,  деятельность  руководству  ума,  и
пожелал, чтобы всем Твоим слугам, необходимым в этой жизни  для  усовершения
верных, эти самые верные оказывали помощь в их житейских нуждах;  в  будущей
жизни принесет она плоды обильные.
Мы видим все это и видим, что это  очень  хорошо,  потому  что  это  Ты
видишь их в нас. Ты, давший нам Духа Святого, чтобы мы видели дела Твои и  в
них любили Тебя.

XXXV.

     50. Господи Боже, давший нам все, пошли нам покой, покой отдыха,  покой
субботы, покой, не знающий вечера. Весь этот прекрасный строй очень  хороших
созданий, совершив свой путь, пройдет; у них будет свой вечер, как было свое
утро.

XXXVI.

     51. Седьмой же день не знает вечернего заката, ибо Ты освятил  его,  да
продолжится вечно. После трудов Своих, весьма хороших, Ты отдохнул в седьмой
день (хотя и творил, не выходя из состояния покоя). И  голосом  Книги  Твоей
возвещено нам, что и мы после трудов наших, потому "весьма хороших", что  Ты
дал нам закончить их, в субботу вечной жизни отдохнем в Тебе.

XXXVII.

     52. И тогда Ты так же отдохнешь в нас, как сейчас в нас  действуешь.  И
наш отдых будет Твоим, как и наша работа -  Твоя.  Ты  же,  Господи,  всегда
действуешь и всегда отдыхаешь. Ты видишь вне времени, действуешь вне времени
и отдыхаешь вне времени - но нам даешь  видеть  во  времени,  создаешь  само
время и покой по окончании времени.

XXXVIII.

     53. Итак, мы видим, что Ты сделал, ибо мир существует, но существует он
потому, что  Ты  его  видишь.  Глядя  на  внешний  мир,  мы  видим,  что  он
существует; думая о нем, понимаем, что он хорош;  Ты  тогда  видел  его  уже
созданным, когда увидел, что нужно его создать.
И мы теперь испытываем побуждение делать добро, после того, как  сердце
наше зачало от Духа Твоего мысль  об  этом;  раньше  нас,  покинувших  Тебя,
подвигало на злое; Ты же, Господи,  Единый,  Благой,  не  прекращал  творить
добро. И у нас есть, по милости Твоей, некие добрые дела, но они  не  вечны.
Мы надеемся, однако, что, закончив  их,  мы  отдохнем  в  Твоей  святости  и
величии. Ты же, Благой, не нуждаешься ни в каком благе и  всегда  отдыхаешь,
ибо Твой отдых Ты сам.
Кто из людей поможет человеку понять это?  Какой  ангел  ангелу?  Какой
ангел человеку? У Тебя надо просить, в Тебе искать, к Тебе  стучаться:  так,

только так ты получишь, найдешь, и тебе откроют.