Наемники, террористы, шпионы, профессиональные убийцы

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ I. НАЕМНИКИ И КИЛЛЕРЫ

ГЛАВА 1. НАЕМНИКИ

ЛАТЫШСКИЕ СТРЕЛКИ В КРЕМЛЕ

Латышские стрелковые части были созданы в 1915 году, во время первой
мировой войны. В 1916 году стрелковые части были развернуты в Латышскую
стрелковую дивизию. Латыши активно участвовали в октябрьском перевороте, в
гражданской войне, охраняли Ленина - и все это за плату.
Они были защитниками переворота, устроенного большевиками.
Павел Дмитриевич Мальков был комендантом Смольного, а с переездом
Советского правительства в марте 1918 года в Москву - комендантом Кремля. На
этом посту П. Д. Мальков оставался до лета 1920 года. Потом пришлось Павлу
Дмитриевичу испытать все прелести советских лагерей. Лагерные страницы
биографии коменданта Кремля покрыты мраком. Выйдя на свободу, Мальков
вспоминал не о лагере, а о своем "звездном" комендантском часе.
Павел Дмитриевич был страшным человеком. Чекист и палач. Он постоянно
находился на подхвате у Ленина, Дзержинского, Свердлова, всегда был готов
выполнить их ЛЮБОЕ пожелание. Именно он собственноручно расстрелял эсерку
Фанни Каплан и сжег ее, облив бензином... Арестовывал британского агента
Роберта-Брюса Локкарта.
Свои воспоминания Павел Дмитриевич создавал, в "творческом содружестве"
с Андреем Свердловым - сыном Якова Свердлова, следователем НКВД, который
плюс ко всему был кандидатом исторических наук.
Это воспоминания коменданта, который два года руководил кремлевским
бытом.
"В Москве я никогда ранее не бывал и ко всему присматривался с особым
интересом. Надо признаться, первое впечатление было не из благоприятных.
После Петрограда Москва показалась мне какой-то уж очень провинциальной,
запущенной.
Поскольку все основные указания по охране Смольного да и по организации
переезда из Питера в Москву я получал от Президиума ВЦИК, и теперь первым
делом я отправился во ВЦИК, к Якову Михайловичу Свердлову.
Яков Михайлович пригласил меня к своему столу. Внимательно выслушав
меня и задав несколько вопросов, он перешел к организации охраны Кремля.
- Дело придется ставить здесь солиднее, чем в Смольном. Масштабы
побольше, да и мы как-никак солиднее становимся. - Яков Михайлович чуть
заметно усмехнулся и вновь посерьезнел. - Нарождается новая, советская
государственность. Это должно сказываться во всем, в том числе и в
организации охраны Кремля. Штаты вы разработайте сами и представьте на
утверждение. Только, повторяю, ничего лишнего. Обсудите все с Аванесовым,
посоветуйтесь с Дзержинским. С Дзержинским обязательно. С ЧК вам постоянно
придется иметь дело. Нести охрану будут латыши, как и в Смольном, только
теперь это будет не отряд, а батальон или полк. Подумайте, что лучше. Учтите
при составлении штатов. Довольствие бойцов охраны и всех сотрудников
Управления возложим на военное ведомство, но оперативного подчинения
военведу никакого.
Я вышел от Якова Михайловича и отправился разыскивать комендатуру. Как
оказалось, она разместилась на Дворцовой улице, недалеко от здания Судебных
установлений, в трех-четырех комнатах первого этажа небольшого трехэтажного
дома, вплотную примыкавшего к Кавалерскому корпусу, почти напротив Троицких
ворот. Окна комендатуры выходили к Троицким воротам.
В комендатуре я застал нескольких сотрудников, большинство которых
работало раньше в Смольном. Не было только Стрижака, исполнявшего до моего
приезда обязанности коменданта Кремля.
Стрижак был тоже питерцем. После Октября он работал в Таврическом
дворце. Как только был решен вопрос о переезде правительства из Петрограда,
его послали в Москву готовить Кремль. У него-то я и должен был принять дела.
Не успел я толком побеседовать с товарищами, расспросить, как идут
дела, не успел выяснить, как встретили и разместили прибывших со мной из
Питера латышских стрелков, как они сами напомнили о себе. Дверь неожиданно
распахнулась, и в комендатуру ввалилось человек десять-пятнадцать латышей.
Все с винтовками.
- Где Стрижак?
Прервав беседу с сотрудниками комендатуры, я поднялся из-за стола.
- В чем дело?
- Ничего особенного, - ответил один из латышей, - пришли Стрижака
сажать. Тут он?
- Что? Как это сажать? Куда сажать?
- Обыкновенно. Посадим за решетку. В тюрьму. Такое решение.
Я вскипел.
- Да вы что говорите?! Какое решение? Чье решение?
- Наше решение. Мы на общем собрании отряда постановили посадить
Стрижака как саботажника...
Оказалось, что когда усталые после утомительного переезда из Петрограда
и пешего марша по Москве, донельзя проголодавшиеся латышские стрелки прибыли
в Кремль и обратились к Стрижаку с просьбой накормить их, он отказался
выдать предназначенные для них консервы, сославшись на какую-то кем-то
несоблюденную формальность, - не так оформленную ведомость. Всегда
спокойные, выдержанные, но не терпевшие непорядка и несправедливости латыши
возмутились, тем более, что их товарищи, прибывшие в Москву раньше,
сообщили, что консервы у Стрижака есть. Латышские стрелки собрали тут же
митинг и приняли решение: объявить Стрижака саботажником и как саботажника
арестовать.
Говорили латыши спокойно, держались уверенно. Нет, по их мнению, они не
анархисты, самоуправством не занимаются. Действуют согласно революционным
законам: единогласное решение общего собрания - закон. Суть не в консервах,
а в том, что Стрижак - саботажник, разговор же с саботажником короткий...
Разобравшись, наконец, в чем дело, я вызвал интенданта и велел ему
немедленно выдать латышским стрелкам консервы, а латышей разнес на чем свет
стоит. Хороша, говорю, законность, нечего сказать!
Собрались, погалдели и на тебе - арестовать. Будто ни командования, ни
советский власти, ни порядка нет. Самая настоящая анархия!
С латышами прошли первые, самые трудные месяцы моей кремлевской жизни,
когда все только налаживалось, входило в норму.
В Кремле латышей было больше, чем в Смольном. К нашему приезду там уже
был расквартирован 4-й Видземский латышский стрелковый полк. С прибытием
пятисот латышских стрелков из Питера сформировали еще один полк, 9-й. 4-й
вскоре из Кремля вывели, и 9-й полк нес в 1918 году охрану Кремля и выполнял
различные боевые задания. Входил полк в Латышскую стрелковую дивизию,
командовал которой Вацетис, впоследствии Главком вооруженных сил республики,
комиссаром дивизии был большевик-подпольщик Петерсон. Подчинялся же полк
фактически мне.
Размещались латыши в казармах, что напротив Арсенала, направо от
Троицких ворот.
В боевых операциях действовали они энергично, самоотверженно,
караульную службу несли превосходно, хотя порою кое-кто из латышей и
пошаливал.
Невзлюбили, например, латышские стрелки ворон, которых действительно
возле Кремля была тьма-тьмущая. Вороны в те годы кружились над Кремлем и
особенно над Александровским садом целыми тучами, оглашая все вокруг
неистовым карканьем. По вечерам, едва темнело, вороны сплошной черной массой
висели на деревьях Александровского сада.
Латыши объявили смерть вороньему племени, войну не на жизнь, а на
смерть и действовали столь энергично, что в дело вмешался даже Ильич.
Излюбленным местом дневного пристанища ворон были позолоченные
двуглавые орлы, венчавшие Кремлевские башни. Вороны облепляли орлов
гроздьями, ожесточенно дрались за право уцепиться за орлиную лапу или
усесться на самой маковке. Вот тут-то и развернулись боевые действия.
Сначала по воронам, садившимся на орлов, постреливали отдельные часовые с
кремлевских стен, потом начали стрелять и с других постов. День ото дня
больше, того и гляди пулеметы выкатят. Я было говорил, чтобы прекратили
стрельбу, но особых строгостей не проявлял, все как-то руки не доходили,
недосуг было. Вдруг звонок: - Товарищ Мальков? Ленин. Позвольте узнать, по
чьему распоряжению сплошь и рядом в Кремле ведется пальба по воронам,
расходуются драгоценные патроны, нарушается порядок?
- Владимир Ильич, никто такого распоряжения не давал. Это просто так,
ребята балуются.
- Ах, балуются? И вы, комендант Кремля, считаете это правильным,
одобряете это баловство?
- Нет, Владимир Ильич, не одобряю. Я уже говорил, не слушают...
- А уж это ваше дело - заставить вас слушаться, да, ваше дело.
Немедленно прекратить возмутительную пальбу!
Я, конечно, тут же отдал строжайший приказ, и стрельба прекратилась,
хотя одиночные выстрелы изредка еще и раздавались, только тут уж с
виновников стали спрашивать как следует.

(Мальков П. Записки коменданта Московского Кремля. М., 1959).

РАССКАЗ ЛАТЫШСКОГО СТРЕЛКА

Конрад Иокум - бывший латышский стрелок - стал писателем. В 20-30 годы
латышские советские писатели жили в Советском Союзе, объединенные в
латышских секциях организации Пролеткульта, а затем РАППа. Центром их
культурной жизни было просветительское общество "Прометем", основанное в
Москве в 1923 году и переставшее существовать в 1937 году.
О чем мог писать латышский стрелок, ставший писателем? Только о том,
что хорошо знал - о войне и убийствах.
Конрад Иокум работал главным редактором советского латышского
издательства "Прометей". В одном из разговоров с коллегой по издательству
Конрад говорил:
- Во сне наваливается на меня совесть, костлявая такая особа, и давай
душить: "Ты что, сукин сын, не работаешь над романом о стрелках? Ведь не зря
судьба провела тебя живым сквозь огонь сотен сражений? Насилу умолил:
повремени немного..."
В рассказе Конрада Иокума "Колокольня" отразилась психология наемника,
умноженная на "революционную романтику".
"При форсировании Днепра погибли десятки латышских стрелков. Их сразили
белогвардейские пули, и молодые жизни поглотила пучина, пустив по голубой
воде красные разводы.
Когда стихли бои, рыбаки выловили в плавнях трупы. Похоронили их на
берегу, под акациями, вблизи страницы Казацкой. Окрестные жители до сих пор
это место зовут "Латышской могилой". Весной, когда цветет акация и над
степью плывет ее медвяный запах, там в лад со звонкими ветрами звучат песни.
Поет молодежь, радуясь солнечным утрам, в которых столько бодрости, жизни,
веселья. Звенят песни по берегам свободного Днепра, пышно цветет акация на
могиле латышских стрелков. А на левом берегу, как раз напротив, стоит
монастырь. В нем устроен свиноводческий совхоз "Победа революции".
Директором этого совхоза был недавно назначен латышский стрелок Джек Эйланд.
Еще издали, с палубы парохода, Эйланд приметил монастырскую колокольню,
как и прежде, гордо возвышавшуюся на кругом берегу, далеко видимую отовсюду.
Эйланд люто ненавидел эту колокольню еще с той поры, когда ему пришлось
изрядно поторчать на ее верхотуре по соседству с колоколами. Пока шли бои,
те хранили молчание. И только когда осколок снаряда или шальная пуля
ударялась об их позеленелые бока, колокола, точно раненые, глухо стонали. И
монастырские монахи, словно крысы, затаившиеся в подвалах, испуганно
крестились и тарабарили молитвы.
Колокольня была хорошим наблюдательным пунктом. Оттуда просматривалась
все окрестность, чуть ли не до самого моря. С макушки колокольни как на
ладони были видны передвижения противника. С колокольни можно было
корректировать огонь артиллерии, беспощадно громившей сосредоточения
вражеских войск.
Потому-то колокольня постоянно находилась под обстрелом, независимо от
того, в чьих руках она была. Но колокольня, всем на зло, продолжала надменно
возвышаться над степью. Она пестрела от выбоин, снаряды пробили ее толстые
стены, и все-таки ни перед кем не склонила она головы. И местные жители
невольно прониклись благоговением к монастырю, который, казалось, сам Бог
бережет.
Когда Эйланд приехал в совхоз, он взглянул на колокольню, как на
заклятого врага.
Из монастыря давно прогнали монахов, в церкви устроили склад и амбар. В
зимнем помещении открыли школу, клуб, в кельях расселились рабочие.
От дождей и ветров ржавели колокола, теперь уже навсегда онемевшие. Не
слышно более монашьей тарабарщины, не слышно причитаний по вечному
блаженству. Свиньи ели и пили из мраморных кормушек - приспособили
надмогильные крышки, под которыми догнивали кости окрестных помещиков и
попов. Кресты и памятники со стершимися надписями тоже пошли в дело.
Монастырское кладбище постепенно выравнивалось, земля освобождалась от
давивших ее камней. И только громада колокольни высилась гордо, надменно и
вызывающе, затаив в себе память о вчерашнем дне.
Джек Эйданд получил указания расширить хозяйство. Трест выделял немалые
средства на строительные нужды, предполагая необходимые материалы разыскать
на месте.
- Но из чего же будем строить свинарники? Из песка не выстроишь.
Плавни тоже не подходят, - рассуждали рабочие совхоза, ознакомившись с новым
заданием.
"В самом деле, где взять материалы, если в степи последний камень
подобран, если в парке каждое дерево на счету", - размышлял Эйланд. Перебрав
все возможные варианты, он наконец нашел удивительно простой выход.
В колокольне уйма строительного материала, и торчит она бельмом на
глазу, совершенно ненужная. Почему бы не взорвать ее, не использовать камень
в строительстве? Предложение показалось настолько очевидным и естественным,
что все подивились, как до этого решения никто раньше не додумался.
Уже через несколько дней приступили к сносу. Тем утром Днепр беспокойно
катил свои воды, а по затопленным плавням метался низкий порывистый ветер.
На берегу угрюмо шумел парк. Ночью прошел дождь, над степью все еще плутали
всклокоченные облака, напоминая перепуганных подранков.
Вокруг колокольни собрались чуть ли не все рабочие совхоза. Каждому
хотелось посмотреть, как станут крест снимать.
Действительно, добраться до него было не просто. Снаряды раскроили,
раскрошили стены, уничтожив целый пролет лестницы, тем самым отрезав путь к
верхушке колокольни. До сих пор туда никто не взбирался, поскольку это было
связано с большим риском.
И вот теперь Эйланд с двумя рабочими пытался залезть на самый верх.
Чтобы восстановить пугь, проделанный некогда с винтовкой за плечами,
пришлось втащить лестницу, привязать ее веревками. Нелегкое дело - как раз в
этом месте колокольня была разбита гораздо больше, чем это казалось снизу.
Только к полудню удалось подобраться к верхушке колокольни, где крепилось
основание креста.
Эйланд надавил на тяжелую крышку люка, открывавшего доступ наверх. Как
и тем жарким летом, он надеялся увидеть узкие оконца, сквозь которые так
хорошо видны окрестности, надеялся услышать свист степного ветра в выемках
стен, испещренных пулями.
Но он не увидел ни слуховых окон, ни окрестностей, не услышал свиста
ветра. Глазам его открылась странная картина, совершенно ошеломившая его.
Через поперечный брус была переброшена драная истлевшая шинель, а по всему
тесному помещению разбросаны кости и тряпье.
Эйланд невольно отпрянул. Ему показалось, что он попал в склеп. Ветер
дохнул сухим запахом гнили. Перепуганные галки с громким криком порхнули на
волю. Эйланд рывком откинул до отказа крышку люка и взобрался наверх.
- Залезайте, ребята, быстро! - крикнул он, оглядывая помещение.
Пыль, птичий помет и прочий мусор густо устилали пол. Между потолком и
поперечными балками торчали гнезда, свитые из речного тростника, степных
былинок. На полу под шинелью были ржавые гильзы и желтые кости. У стены,
обращенной к Днепру, лежал череп, на нем истлевшая фуражка, по другую
сторону - вконец сгнившие сапоги, из дырявых голенищ торчали кости. Тут же
валялся револьвер с двумя нерасстрелянными патронами и наполовину занесенный
песком бинокль.
- Батюшки, это что такое? - вырвалось у одного из рабочих. - Да тут,
никак, монах за молитвой Богу душу отдал.
- Как бы не так, за молитвой... Небось белякам подавал сигналы да
скопытился от нашей пули.
Эйланд приподнял шинель. Из нее, как из старого тюфяка, посыпалась
труха, заклубилась пыль.
- Не монах это, - проговорил в раздумье Эйланд. - Может быть, даже наш
человек.
Не один разведчик в то лето был сражен здесь пулей.
Распахнул шинель. Да, внутри были еще какие-то клочья одежды. Все ясно:
тут на ветру уже несколько лет иссыхал и тлел человек, останки которого они
обнаружили.
Эйланд бросил шинель на пол. И опять взметнулась пыль. Какой-то жук
шуршал в проеме окна в ворохе сухих листьев, нанесенных сюда птицами. Вдруг
в груде тряпья рабочие приметали полусгнивший ранец. Обычный офицерский
.ранец. Из него Эйланд достал клочки бумаги, видимо, остатки полевой карты,
ее тоже время не щадило. Среди прочих бумаг оказалась небольшая записная
книжка в кожаном переплете.
Дрожащими руками Эйланд раскрыл ее. Записи, сделанные чернильным
карандашом, местами совершенно выцвели, некоторые страницы начисто размыло,
но кое-что можно было разобрать. Эйланд сообразил, что это записная книжка
разведчика. Раскрыл первую страницу. В уголке довольно четко было выведено:
Поручик Миронов, лето 1920 года.
Собравшиеся внизу люди кричали от нетерпения, наверху же крики были
едва слышны, будто доносились они с того берега Днепра. Эйланд сунул
записную книжку в карман.
- А ну, ребята, соберите кости и тряпки в мешок. Будет время -
похороним. А сейчас давайте-ка за крест приниматься.
Сотни глаз в тот день неотступно следили за небом - там люди собирались
опрокинуть колокольню, веками славившую Господа Бога. Рухнул крест, и по
степи пронеслось ликование. Уже через час началась разборка стен.
А вечером, когда поутихли степные ветры и солнце закатилось за багряные
облака, когда смолкли разговоры о найденных костях, Эйланд засел в своей
комнате и принялся читать заметки поручика Миронова.
... В станице на правом берегу...
противник. Особой активности не проявляет. Артиллерия в лощине на
станицей...
... редкая перестрелка. Река укрыта утренним туманом: ничего не
видно...
... на монастырь внезапное нападение. Тяжело ранен в ногу. Остаюсь в
тылу врага.
Наши отступают в панике, хотя для этого нет основания. По моим
наблюдениям, силы противника незначительны. Продолжают наступать...
направлении... Лично мне опасность угрожает теперь главным образом от своих.
Пушки бьют по колокольне. Два снаряда как будто угодили в колокола, и они
разразились оглушающим звоном.
Подтверждаются штабные данные: именно в этом районе действуют латышские
стрелки и кавалерийский полк 52-й дивизии. Известный по желтым козырькам
фуражек...
Нет сомнений, силы противника незначительны. Район оперативных действий
все время расширяется. А подкреплений не поступает. Внезапным контрударом
можно бывало бы отбросить противника за Днепр, восстановив тем самым прежнее
положение.
В районе станицы Казацкой на реке... лодки. В степи рассредоточенные
цепи противника. Кавалерия затыкает образовавшуюся брешь. Противник ломится
по направлению к Черненко. Наша артиллерия ведет прицельный огонь. Уверен, к
вечерку противник будет отбит.
Монастырь словно вымер. Никаких частей. Штаб разместился в двухэтажном
здании, что справа от собора. В степи беспрерывно идут бои.
Южнее монастыря вдоль дороги, ведущей на...
противник занимает позиции...
подохнут с голоду. Третий день им не привозят еды.
... Поручик Миронов был прав: в течение трех дней им выдавалось всего
лишь по ломтю черствого хлеба, солнце палило нещадно. Песчаные дороги
накалились, как жаровни. Над томительно однообразной степью с разбросанными
то там, то здесь курганами плыл жаркий воздух. Только на хуторах, в тени
тополей, абрикосовых деревьев можно было отыскать прохладу и перевести дух.
Но отдыхать дальше было некогда. Наступление продолжалось. Линия фронта все
больше вытягивалась. Появлялись бреши, в них стремилась конница противника.
Эйланд продолжал читать дневник поручика... Об этих сволочных латышах я
столько наслышался. Словно гадкие твари, расползлись они по нашей земле. И
ведь находятся русские, которые с ними заодно.
Как странно. Мысль о смерти не дает покоя. Прошу прощения. Но сегодня,
когда я не смог подняться и подойти к окну, я впервые почувствовал, что я не
разведчик. Поручик Миронов!
Черт подери, неужто тебе суждено заживо сгнить на этой колокольне,
стать пищей для галок? Чего тянете - наступайте!
Собрав силы, пополз к окну. Как далека и как близка эта цель. Отсюда я
вижу парк родного поместья, по ту сторону Днепра. И грустно, и больно. Не
сердитесь, что вместо стратегии - лирика. Я болен. Болит нога. Болит голова,
ломит виски. Я весь как разверстая рана.
В монастырском саду собралась толпа. Много красноармейцев. Они так
похожи на разбойников с большой дороги: оборванные, босоногие, серые, как
земля. Вроде бы митингуют...
Кто-то произносит речь, но кто? В воздухе мелькают кулаки... Наседают,
грозят Так.... так... Хватайте друг друга за глотки. Грызитесь...
... Этот эпизод Эйланду хорошо запомнился. За него потом укоряли
латышских стрелков, хотя и не совсем обоснованно.
Три дня без передышки стрелки провели в боях. Преследуя противника,
потом сами отступая, они исходили сотни верст по раскаленной степи. Не
смыкая глаз ни днем ни ночью. Эйланд припомнил дерзкую ночную атаку врага. В
лунном свете надвигавшаяся цепь казалась черной змеей. Она извивалась в
дикой злобе, изрытая свинец и огонь. Цепи стрелков были редки,
рассредоточены.
И все же они отразили атаку. Это стоило нечеловеческих усилий. Эйланду
редко приходилось видеть что-либо подобное.
Степь полыхала вспышками огней, блестели штыки, к небу взлетали фонтаны
земли. Стрелки стояли насмерть. Казалось, они зубами вгрызлись в эту землю,
которую видели впервые, а кое-кто и в последний раз в своей жизни. Ночь
пролетела без единой минуты отдыха. А днем противник перебросил с другого
участка свежее подкрепление. И опять пришлось принять бой.
А тут новое несчастье. Одежду и обувь разодрали в клочья в первые же
дни. Раскаленный песок обжигал босые ноги, колючки, стерня раздирали ноги их
в кровь, которая сразу спекалась, и все тело было сплошь покрыто струпьями и
ноющими ранами.
В таком вот состоянии находились стрелки, когда их наконец вывели
из-под огня в монастырь, чтобы дать передышку. Все ожидали этой передышки
как большого и светлого праздника. Каждый мечтал хотя бы на несколько минут
закрыть глаза, и еще - сполоснуть свои пыльные раны в днепровских водах. И
тут как раз был получен приказ- занять исходные позиции. Пришло сообщение,
что бригада на фланге отброшена за Днепр. Многие погибли, утонули. Закрались
сомнения, имеет ли смысл и дальше удерживать этот проклятый берег. Усталость
была беспредельной. Казалось, в пей, как в глубоком сне, иссякают и тонут
последние силы.
И вот в такую минуту один из агитаторов, прибывших с того берега,
воскликнул:
- Так и знайте, что, отказываясь идти в наступление и вместо этого
требуя хлеба, вы предаете революцию!
Стрелки пришли в ярость. В воздухе замелькали кулаки, агитатора едва не
застрелили. Комиссару насилу удалось успокоить стрелков.
Но потом в строю они долго еще кипятились:
- У самого молоко на губах не обсохло, а он учить нас вздумал. Трепло
несчастное.
Миронов продолжал свои записи...
Подниматься к окну все труднее. Невероятная усталость и бессилие.
Может, пустить себе пулю в лоб? Что за вздор, поручик Миронов? Это же
трусость, отступление. Нет, и так слишком долго отступали. От Орла до
Перекопа. Довольно! Опять забраться в Крым? Никогда!
К окну уже не полезу. Это стоит ужасных усилий. Силы надо беречь.
В таком случае, что же ты за разведчик? Собираешься дрыхнуть в этом
загаженном гнезде, пока красных загонят в Днепр?
А если это случится не скоро? Если красных не потопят в днепровских
топях?
Проклятая нога!
Потерян счет дням. Ночи кажутся бесконечными. Хотя бы каплю воды! Но,
может, они и Днепр испоганили?
Испоганили всю Россию. Топчет ее русский, латыш, китаец, жид, мадьяр,
поляк, башкир...
За монастырским парком слышна перестрелка.
Понемногу нарастает. Может, наши перешли в наступление? Давно не слыхал
я радостного стрекота пулеметов.
Ласкают слух эти шумы битвы, залетающие сюда из внешнего мира.
... Это было одно из последних сражений во время тех семи дней, что
Эйланд находился на левом берегу.
Цепи залегли совсем близко друг от друга. Белые - в винограднике,
стрелки - по ту сторону дороги. Так близко, что, окопавшись, они
перестреливались, переругивались:
- Подлец латыш, куда катишь?
- Задать вам перцу, чертям толстозадым!
Белые открыли бешеную пальбу. Стреляли и, не вставая с мест, орали:
- Ур-р-р-р-ра! Ур-р-р-ра! В атаку все же пойти не решились.
- Ну что, сдрейфили? - кричали стрелки.
- А куда торопиться, бардаков на том свете нет, - отзывались белые.
На следующее утро, получив подкрепление, белые широким фронтом перешли
в наступление. В соседней дивизии был убит командир. Всю степь заволокло
сизым туманом.
И дальше Джек Эйланд прочитал:
Где-то у Днепра кукует кукушка. Может, красных уже прогнали? Не могу
подползти к окну.
Я буду ждать, я знаю, вы придете за мной, мои отважные орлы. Если
только останусь жив, я научу вас, как ненавидеть врага. В этой колокольне я
до тонкостей познал науку ненависти.
А если вы найдете мой труп, - может статься, я не дождусь вас, - так
знайте, поручик Миронов задохнулся от ненависти.
Обагрите степь кровью врагов.
На Украине глубокие колодцы. В них можно скинуть целую роту стрелков.
Стройте мосты через Днепр из костей красных.
Вы еще не пришли?
Значит, вы их не прогнали за Днепр?
И все же я буду ждать вас!
Мое последнее желание: увезите меня за Днепр в мой тенистый парк. Там
фамильное кладбище Мироновых. Похороните меня на том кладбище. Пусть растет,
благоухает сирень над моей могилой. Поручик Миронов это заслужил.
Поручик Миронов простым солдатом дрался под Кромами в составе
офицерской дивизии Дроздова. Под Харьковом он командовал батальоном,
истребившим вражескую роту до последнего солдата. В апреле Миронов был на
валу под Перекопом, и на эту колокольню он взобрался для того, чтобы указать
вам путь к Днепру. ...
Хочу увидеть степь.
Воет ветер. Воет, словно красный волк. Где-то пощелкивают выстрелы.
Нога, как чурбан, синяя, опухшая. Боль невозможная. Может, все-таки
пулю?
... За окном светало, когда Эйланд закончил листать пожелтевшие
страницы. Дальше невозможно было что-либо разобрать. Угадывались отдельные
эпизоды, но общий смысл терялся.
Да, тогда пришлось оставить левобережье, словно продолжая неоконченные
записи Миронова, вспоминал Эйланд. Оставили и монастырь. Если бы только
наблюдатели знали, что над ними, всего метр-другой повыше, сидит
белогвардеец, они, конечно, взобрались бы наверх, свели с ним счеты.
Покидали монастырь тоже утром.
При всеобщем затишье начали переправу. И вдруг заговорила батарея.
Артиллеристы, приметь в степи беляков, ударили по ним прямой наводкой.
Первый же снаряд угодил в самую гущу, разметав их ряды. Батарея долго не
смолкала. Противник решил, что красные приготовились к упорной борьбе, и
потому сосредоточил огонь по монастырю. Л стрелки со своей батареей уже
давно находились на правом берегу. Наблюдая, как белые атакуют покинутый
монастырь, они от души смеялись.
Так прошли эти семь дней. Эйланду, да и другим стрелкам казалось, что
прошли безрезультатно. Кавалерия Барбовича и офицерская дивизия Маркова на
некоторое время отвоевали левобережье. Говорили, неудача объяснялась
неправильной расстановкой, дроблением сил. Как бы то ни было, но это
послужило хорошим уроком для будущих сражений, увенчавшихся славными
победами.
... На следующий день над степью клубились тучи известки.
Разборка колокольни шла полным ходом. В пей находили невзорвавшиеся
снаряды, глубоко засевшие в стенах. Камни кладки были громоздкие, тяжелые.
Сколько народу гнуло спины, надрывалось, пока строилась эта колокольня. Л
теперь ее ломали, смеялись.
Революция и не такие колокольни разрушала.
- Ну, так как нам быть с теми костями? - спросил рабочий, кивнув на
лежащий в стороне мешок.
- Закопайте прямо тут, за свинарником, - равнодушно бросил Эйланд.
- Выходит, не наш был?
- Не наш!".

(Перо и Маузер. Рассказы латышских писателей, участников революции и
гражданской войны. М.,1968).

Мораль наемника находит свое отражение и в мирной жизни.
Они несут смерть и разрушение. Их не покидает равнодушие к чужой жизни,
они равнодушны к смерти, не испытывают христианских чувств в отношении
побежденных.