Гофф Ле Ж. Интеллектуалы в средние века

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ II. XIII век. Зрелость и ее проблемы

Очертания XIII века

XIII столетие — это век университетов, поскольку он является веком корпораций. В каждом городе, где имеется какое-нибудь ремесло, объединяющее значительное число занятых им, ремесленники организуются для защиты своих интересов и для установления монополии на прибыль. Институциональная фаза городского развития материализует политические свободы,
fзавоеванные коммунами, а в корпорациях — позиции, достигнутые в экономической области. Эта свобода двусмысленна: независимость она или привилегия? Мы обнаружим эту неоднозначность и в университетской корпорации. Корпоративная организация цементирует то, что она уже обеспечила. Будучи последствием и санкцией прогресса, она уже выдает одышку, начало упадка. Это относится и к университетам XIII века — в полном согласии с контекстом столетия. Демографический рост

83

достигает вершины, но он замедляется; население христианского мира остается статичным. Гигантская волна распашки целин, отвоевавшая земли, необходимые для пропитания возросшего населения, разбивается и останавливается. Созидательный порыв воздвигает сеть новых церквей для христианского мира, построенных в новом духе, но эра великих готических соборов завершается вместе со столетием. Тот же поворот обнаруживается в университетах. В Болонье, Париже, Оксфорде прекращается рост числа студентов и преподавателей, а университетский метод — схоластика — уже не создаст более высоких монументов, чем «Суммы» Альберта Великого, Александра Галльского, Роджера Бэкона, св. Бонавентуры и св. Фомы Аквинского.
Завоевав себе место в городе, интеллектуал оказывается неспособным осуществить выбор будущего перед лицом новых альтернатив. В серии кризисов, кажущихся кризисами роста, но уведомляющих о наступлении зрелости, он уже не может осуществить выбор в пользу обновления. Он укрепляется в социальных структурах и в своих интеллектуальных привычках, он в них вязнет.
Истоки университетских корпораций зачастую столь же темны, как и у всех прочих ремесленных цехов. Они организуются постепенно, последовательными завоеваниями, происходящими по тому или иному случайному поводу. Уставы часто санкционируют завоеванное с большим запозданием. Мы не всегда можем сказать, что находящиеся в нашем распоряжении статуты были первыми. В этом нет ничего удивительного. В городах, где они сформировались, университеты являли собой немалую силу числом и качеством своих

84

членов, вызывая беспокойство других сил. Они достигали своей автономии в борьбе то с церковными, то со светскими властями.

Против церковных властей

Сначала начинается борьба с церковными властями. Преподаватели университетов были клириками. Местный епископ считал их своими подданными. Преподавание было функцией церкви. Как глава всех школ епископ издавна делегировал свою власть кому-то из своих помощников, кто в XII в. обычно именовался scolasticus и кого вскоре стали именовать канцлером. Последнему совсем не хотелось расставаться со своей монополией. Там, где эта монополия не была абсолютной, где аббаты достигли прочных позиций со своими школами, они представляли собой других противников университетской корпорации. В конце концов, культура есть дело веры, а потому епископ притязает на сохранение контроля над нею.
В Париже канцлер практически утрачивает привилегию вручать licence, т. е. право на преподавание уже в 1213 г. Это право переходит к университетским мэтрам. В 1219 г. канцлер в связи со вступлением в университет монахов нищенствующих орденов пытается противостоять этому новшеству. И тут он теряет все оставшиеся у него прерогативы. В 1301 г. он перестает быть даже официальным главой школы. Во время великой забастовки 1229-1231 гг. университет выходит из-под юрисдикции епископа.
В Оксфорде епископ удаленного от него на 120 миль Линкольна официально возглавляет университет через

85

86

своего канцлера, тогда как аббат монастыря Осенэй и приор Фрайдсвайда сохраняют лишь почетные звания. Но вскоре канцлер поглощается университетом, его начинают здесь избирать, и он становится официальным представителем не епископа, но самого университета.
В Болонье ситуация была более сложной. Церковь долгое время не интересовалась преподаванием права, считая его мирским делом. Лишь в 1219 г. главой университета становится архидиакон Болоньи, функции которого напоминают функции канцлера (так
его иногда и называли). Но его власть является внешней, он довольствуется тем, что председательствует на защитах и разбирается с оскорблениями, нанесенными членам университета.

Против светских властей

Из светских властей борьба ведется прежде всего против королевской власти. Суверены хотят наложить

87

свою руку на корпорации, приносящие богатство и престиж их королевствам, на этот питомник, взращивающий для них чиновников и функционеров. Преподаватели университетов живут в городах их королевств, а потому им стремятся навязать свою власть, которая вместе с прогрессом монархической централизации в XIII веке становится вполне ощутимой для их подданных.
В Париже автономность университета была окончательно обретена после кровавых столкновений студентов с королевской полицией в 1229 г. В одной из стычек несколько студентов были убиты полицейскими. Большая часть университета объявила забастовку и удалилась в Орлеан. На протяжении двух лет в Париже почти не было занятий. Лишь в 1231 г. Людовик Святой и Бланка Кастильская торжественно признали независимость университета, возобновили и расширили те привилегии, которые были признаны ФилиппомАвгустом в 1200 г.
В Оксфорде университет получил свои первые свободы в 1214 г., когда он воспользовался упадком власти отлученного Иоанна Безземельного. Серия конфликтов в 1232, 1238 и 1240 гг. между университетом и королем завершилась капитуляцией Генриха III, испуганного поддержкой, оказанной частью университета Симону де Монфору.
Но борьба шла также и с коммунальными властями. Возглавлявшие коммуну буржуа были раздражены тем, что обитатели университетов не подпадали под их юрисдикцию; их беспокоили ночной шум, грабежи, преступления отдельных студентов. Они плохо переносили и то, что преподаватели и студенты ограничивали их экономическую власть, устанавливая твердые цены на

88

жилье и продукты питания, заставляя торговцев совершать свои сделки, не преступая законов.
В Париже именно в драку между студентами и буржуа грубо вмешалась королевская полиция. В Оксфорде первые шаги к независимости университета в 1214 г. были следствием того, что в 1209 г. отчаявшиеся буржуа без суда повесили двух студентов, подозреваемых в убийстве женщины. Наконец, в Болонье конфликт между университетом и буржуа был еще ожесточеннее, поскольку тут коммуна вплоть до 1278 г. безраздельно правила городом под суверенитетом находившегося вдали императора (в 1158 г. Фридрих Барбаросса самолично даровал привилегии преподавателям и студентам). Коммуна навязывала профессорам пожизненный контракт, делая их своими чиновниками, она вмешивалась в присуждение степеней. Учреждение архидиаконства ограничило это вмешательство в университетские дела. Ряд конфликтов с последовавшими за ними забастовками, исходом преподавателей и студентов в Виченцу, Ареццо, Падую, Сиену принудили коммуну пойти на соглашение. Последнее столкновение произошло в 1321 г. Университет более не страдал от вторжений коммуны в его дела.
Как сумели университетские корпорации выйти с победой из этих схваток? В первую очередь, благодаря единству и решимости. Они угрожали грозным оружием и действительно его применяли — забастовку и уход. Гражданские и церковные власти видели слишком много преимуществ в наличии университета, который имел большое экономическое значение, был уникальным питомником, взращивающим советников и чиновников, источником немалого престижа, а потому он мог применять подобные средства для своей защиты.

89

Поддержка папства и переход под его юрисдикцию

К тому же университеты нашли могущественного защитника — папство. В Париже Целестин III в 1194 г. даровал университетской корпорации первые привилегии, а Иннокентий III и Григорий IX утвердили ее автономию. В 1215 г. кардинал и папский легат, Робер де Курсон, дал университету первые официальные уставы. В 1231 г. Григорий IX осудил парижского епископа за нерадение и принудил короля Франции и его мать пойти на уступки: своей буллой Parens scientiarun, которую поминают как Великую Хартию университета, он даровал последнему новые статуты. Еще в 1229 г. понтифик писал епископу: Хотя ученый богослов подобен утренней звезде, которая сияет во мраке и должна освещать свое отечество блеском святых, умиротворяя разногласия, ты не довольствовался тем, что пренебрегал своими обязанностями, но, согласно сведениям заслуживающих доверия людей, своими махинациями сам способствовал тому, что поток преподавания свободных искусств, по милости Св. Духа орошавший и оплодотворявший рай вселенской церкви, иссяк в самом своем источнике, т. е. в городе Париже, где доселе он бил не переставая. Но затем это преподавание оказалось разбросанным по разным местам и сошло на нет подобно тому, как иссыхает разделившийся на множество рукавов поток.
В Оксфорде начало независимости университета было также обеспечено легатом Иннокентия III, кардиналом Николаем Тускуланским. Иннокентий IV выступает против Генриха III и ставит университет под защиту святого Петра и папы, поручая епископам Лондона и Солсбери защищать его от происков короля.

90

В Болонье Гонорий III ставит архидиакона во главе университета, чтобы тот оберегал его от коммуны. Университет окончательно освобождается, когда город в 1278 г. признает папу сеньором Болоньи.
Отметим значение такой поддержки со стороны понтифика. Безусловно, святой престол признавал важность и ценность интеллектуальной деятельности; но его вмешательства не были бескорыстными. Выводя университеты из-под светской юрисдикции, он подчинял их церкви. Так, чтобы получить эту решающую помощь, интеллектуалы должны были избрать путь церковной принадлежности — вопреки сильному тяготению к мирскому пути. Если папа освободил преподавателей от контроля местной церкви — да и то не полностью, мы увидим, сколь серьезной была роль епископских осуждений на протяжении этого столетия, — то лишь с тем, чтобы подчинить их папскому престолу, вовлечь их в свою политику, навязать им свой контроль и свои цели.
Тем самым интеллектуалы, подобно новым орденам, оказались в подчинении у апостольского престола, оберегавшего их с тем, чтобы их же приручить. Известно, как эта защита со стороны папы изменила на протяжении XIII в. характер и первоначальные цели нищенствующих орденов. Известны, в частности, нерешительность и страдания Франциска Ассизского из-за тех искажений, которые претерпел его орден, все более вовлекаемый в интриги, в насильственное подавление ересей, в римскую политику. То же самое относится к интеллектуалам, к их независимости, к бескорыстному исследовательскому духу и преподаванию. Даже если не брать крайний случай основанного в 1229 г. Тулузского университета — по ходатайству папы и для борьбы с ересью, — отныне все университеты идут по тому

91

же пути. Конечно, они обрели независимость от местных властей, зачастую куда более тиранических; они смогли расширить горизонты всего христианского мира светом своей учености, покоряясь власти, которая не раз выказывала широту своих взглядов. Но за эти завоевания им пришлось заплатить дорогую цену. Интеллектуалы Запада в какой-то степени сделались агентами папского престола.

Внутренние противоречия университетской корпорации

Теперь нам следует бросить взгляд на те особенности университетской корпорации, которые объясняют ее двусмысленное положение в обществе, приводившее к периодическим кризисам ее структуры.
Прежде всего это церковная корпорация. Даже если далеко не все ее члены приняли сан, даже если в ее рядах становилось все больше и больше чистейших мирян, все преподаватели были клириками, на которых распространялась юрисдикция церкви, даже более того — Рима. Появившись из движения, носившего светский характер, они принадлежат церкви — даже там, где они пытаются найти институциональный выход из нее.
Корпорация, цели которой являются локальными и которая широко пользуется национальным или местным подъемом (Парижский университет неотделим от роста могущества Капетингов, Оксфорд связан с усилением английской монархии, Болонья пользуется жизненностью итальянских коммун), оказывается в то же самое время интернациональной: ее члены, преподаватели и студенты, прибывают из всех стран; она

92

интернациональна и по способу деятельности, ибо наука не знает границ, и по своим горизонтам, поскольку санкционирует licentia ubique docendi — право преподавать повсюду, чем и пользуются выпускники крупнейших университетов. В отличие от других корпораций, у нее нет монополии на местном рынке. Ее пространство — весь христианский мир.
Тем самым она выходит за те городские стены, в которых родилась. Даже более того, она вступает в конфликты — иногда жестокие — с горожанами как в экономическом плане, так и в юридическом или политическом.
Поэтому она обречена на службу разным классам и социальным группам. И для всех них она оказывается предательницей. Для церкви, для государства, для города она способна сделаться «троянским конем». Она не помещается ни в какие классы.
Город Париж, — пишет в конце века доминиканец Фома Ирландский, — подобно Афинам разделен на три части: первая из них состоит из торговцев, ремесленников и простонародья, ее называют большим городом;
к другой принадлежат благородные, тут находятся королевский двор и кафедральный собор, ее именуют Сите; третью часть составляют студенты и коллегии, она называется университетом.

92

Организация университетской корпорации

Типичной можно считать университетскую корпорацию в Париже. На протяжении XIII в. происходило становление как административной, так и профессиональной ее организации. Она состояла из четырех

93

факультетов: Свободные искусства. Декреты, или Каноническое Право, — папа Гонорий III запретил факультету преподавать гражданское право в 1219 г. — Медицина и Теология. Они образуют соответствующие корпорации внутри университета. Высшие три факультета — Права, Медицины и Теологии — управляются титулованными мэтрами, или регентами, во главе с деканом. Факультет Искусств, значительно более многолюдный, подразделяется на нации. Преподаватели и студенты входят в группы, образуемые согласно месту рождения. В Париже имелось четыре таких нации: французская, пикардийская, нормандская и английская. Во главе каждой нации стоял

94

прокуратор, избираемый регентами. Четыре прокуратора были помощниками ректора, возглавлявшего факультет Искусств.
Тем не менее, в университете имелись общие для всех факультетов службы. Но они были сравнительно слабыми, поскольку факультеты не имели большого числа общих для всех них проблем. У них не было ни общих зданий, ни общих для всей корпорации земель, исключая площадку для игр за пределами городских стен. Представители всех факультетов и наций собирались в церквях и монастырях, где они были гостями: в церкви Св. Юлиана Бедного, у доминиканцев или францисканцев, в капители бернардинцев или цистерианцев, чаще же всего в трапезной матуринцев. Именно в ней собиралась генеральная ассамблея университета, включавшая в себя и регентов и нерегентов.
Наконец, по ходу века появляется глава всего университета; им становится ректор факультета Искусств. Мы еще вернемся к той эволюции, которая сделала этот факультет leader университета. Это преобладание ему обеспечили многочисленность, вдохновлявший его дух, равно как и его финансовая роль. Ректор факультета искусств распоряжался финансами университета и председательствовал на генеральной ассамблее. К концу века он становится признанным главой корпорации. Этого положения он добивается в итоге длительной борьбы между белым и черным духовенством, о которой речь впереди. Но его власть все же остается ограниченной временными рамками. Он не только переизбирается, но и функции свои он исполняет лишь на протяжении триместра.
С немалым числом вариаций сходную структуру мы находим в других университетах. В Оксфорде вообще

95

не было единого ректора. Главой университета был канцлер, избираемый, как мы уже видели, своими коллегами. В 1274 г. тут исчезает система наций. Это объясняется, конечно, региональным характером набора. Теперь уже нет северян (или Boreales, включая шотландцев) и южан (или Australes, включая галлов и ирландцев), составлявших основные группы.
В Болонье самым оригинальным было то, что профессора не составляли части университета. Университетская корпорация включала в себя только студентов. Мэтры образовывали коллегию докторов. По правде говоря, в Болонье было несколько университетов. Каждый факультет образовывал собственную корпорацию. Но над всеми возвышались два юридических университета: гражданского и канонического права. Их влияние росло на протяжении всего века, поскольку эти два организма практически слились друг с другом. Чаще всего их возглавлял один и тот же ректор. Как и в Париже, он выдвигался от наций, система которых в Болонье была довольно сложной и весьма жизненной. Нации группировались в две федерации (цитрамонтанцев и ультрамонтанцев). Каждая из них подразделялась на многочисленные секции с разным числом — до 16 у ультрамонтанцев, представляемых советниками (consiliarii), игравшими значительную роль наряду с ректором.
Могущество университетской корпорации опиралось на три главные привилегии: автономную юрисдикцию (в рамках церкви — при наличии местных ограничений, но с правом обратиться к папе), право на забастовку и уход, монополию на присвоение университетских степеней.

96

Организация учебы

Университетские статуты регулировали также организацию учебы. Они определяли ее длительность, программы курса, условия проведения экзаменов.
Сведения относительно возраста студентов и длительности учебы, к сожалению, не точны и зачастую противоречивы. Они менялись в зависимости от места и времени, а разбросанные то тут, то там намеки показывают, что практика нередко далеко отходила от теории.
В каком возрасте и с каким интеллектуальным багажом поступали в университет? Конечно, очень молодыми, но как раз здесь мы сталкиваемся с проблемой:
являлись ли грамматические школы частью университета, предшествовало ли обучение письму поступлению в университет или же оно было, как полагает Иштван Хайналь, одной из важнейших его функций? С уверенностью можно сказать, что средние века слабо различали уровни образования, а средневековые университеты не были учреждениями одного лишь высшего образования. Отчасти там практиковалось наше начальное и среднее образование (либо они находились под университетским контролем). Система коллежей — о них речь пойдет далее — только способствовала этой путанице, поскольку учиться в них могли с 8 лет.
Можно сказать, что в целом базовое университетское образование, а именно изучение свободных искусств, длилось 6 лет и получали его где-то между 14 и 20 годами. В Париже это предписывалось статутами Робера де Курсона и включало в себя два этапа: примерно за 2 года получали степень бакалавра, а к концу учебы — степень доктора. Затем происходило

97

98

обучение медицине и праву — где-то между 20 и 25 годами. Первые статуты медицинского факультета лредписыали 6 лет учебы для достижения степени лиценциата или доктора медицины после того, как становились магистром искусств. Наконец, богословие требовало большего времени: статуты Робера де Курсона назначали 8 лет обучения и, как минимум, 35 лет для получения звания доктора теологии. В действительности богословию учились примерно 15-16 лет. Простой слушатель на протяжении первых шести лет должен был проходить одну ступень за другой; в частности, на протяжении 4 лет изъяснять Библию и еще 2 года Сентенции Петра Ломбардского.

Программы

Поскольку учеба в основном сводилась к комментированию текстов, то статуты указывают на труды, которые включались в университетскую программу. Авторы здесь также меняются в зависимости от места и времени. На факультете свободных искусств преобладают логика и диалектика, по крайней мере в Париже, где комментируется почти весь Аристотель, тогда как в Болонье он представлен только в отрывках, зато программы уделяют большее внимание риторике, в том числе De Inventione Цицерона и Риторике к Гереннию, а также математическим и астрономическим наукам, включая Эвклида и Птолемея. Для изучавших право основным учебником был Декрет Грациана. В Болонье к нему прибавляли Декреталии Григория IX, Клементины, и Экстраваганции. В области гражданского права комментировали Пандекты, разделенные на три части:

99

Digestum Vetus, Infortiatum и Digestum Novum, а также Кодекс и сборник трактатов, именуемый Volumen или Volumen Parvum, включающий в себя Institutiones и Autbentica (т. е. латинский перевод новелл Юстиниана). В Болонье к этому добавляли свод ломбардских законов — Liber Feodorum. Медицинский факультет опирался на Ars Medicinae, свод текстов, объединенных в XI в. Константином Африканским, содержавший труды Гиппократа и Галена. Позже к ним были прибавлены великие «Суммы» арабов: Канон Авиценны, Colliget или Correctorium Аверроэса, Альманзор Разеса. Богословы прибавляли к Библии в качестве основополагающих текстов Книги сентенций Петра Ломбардкого и Historia Scbolastica Петра Едока.

Экзамены

Наконец, регламентации подлежали экзамены на получение степени. Тут у каждого университета также имелись свои обычаи, которые изменялись со временем. Возьмем в качестве примера два типичных curriculum — юриста из Болоньи и парижского артиста.
Новоиспеченный болонский доктор получал свою степень в два этапа: собственно экзамен (ехатеп или ехатеп privatum) и публичный экзамен (conventus, conventus publicus, doctoratus), представлявший собой, скорее, церемонию вступления в должность.
Незадолго до личного экзамена consiliarius нации, к которой принадлежал кандидат, представлял его ректору. Кандидат клятвенно заверял последнего, что исполнил все что требуется уставами, и не пытался подкупить своих экзаменаторов. В предшествующую

100

экзамену неделю один из мэтров представлял его архидиакону, ручаясь за его способность выдержать проверку. Утром в день экзамена кандидат, прослушав мессу Св. Духа, представал перед коллегией дикторов, один из которых давал ему два отрывка для комментирования. Он удалялся к себе, чтобы подготовить комментарий, который зачитывался вечером в общественном месте (чаще всего в соборе) перед жюри из докторов, в присутствии архидиакона, который, однако, не имел права вмешиваться. Вслед за комментарием он отвечал на вопросы докторов, которые затем удалялись для голосования. Решение принималось большинством голосов, архидиакон сообщал о результате.
Сдав этот экзамен, кандидат становился лиценциатом, но еще не получал докторского звания и права на преподавание — для этого требовалось пройти публичный экзамен. С помпой его сопровождали в собор, где он произносил речь и зачитывал тезисы о каком-нибудь из правовых положений, а затем защищал их от нападавших на него студентов. Тем самым он впервые играл роль мэтра на университетском диспуте. После этого архидиакон торжественно вручал ему лицензию, дающую право преподавать и соответствующие знаки . отличия: кафедру, раскрытую книгу, золотое кольцо, судейскую шапочку или берет.
От юного парижского артиста требовалось получение предварительной степени. Трудно утверждать с полной уверенностью, но вероятнее всего она была итогом первого экзамена: determinatio, в результате которого студент становился бакалавром. Determinatio предшествовали еще два экзамена. Сначала кандидат должен был выдержать дискуссию с мэтром во время

101

responsiones. Дебаты происходили в декабре перед постом (во время которого происходил экзамен). Если кандидат успешно проходил эту проверку, то его допускали к ехатеп determinaium или baccalariandorum, где он должен был доказать, что удовлетворяет требованиям статутов, и продемонстрировать знания включенных в программу авторов, отвечая на вопросы жюри мэтров. Вслед за этим следовало determinatio: во время поста он читал ряд курсов, чтобы показать свою способность к университетской карьере.
Вторым этапом был собственно экзамен, который давал лицензию и степень доктора. Он также подразделялся на несколько этапов. Самый важный из них заключался в серии комментариев и ответов на вопросы перед жюри из четырех мэтров под председательством канцлера или вице-канцлера. Несколькими днями позже канцлер торжественно вручал кандидату лицензию во время церемонии, включавшей в себя лекцию (collatio), которую он должен был прочесть, но она была чистой формальностью. Примерно через полгода кандидат действительно становился доктором во время inceptio, соответствующего болонскому сопventus. Накануне этого дня он принимал участие в торжественной дискуссии, получившей название вечерни. В день inceptio он произносил перед факультетом ина-угурационную речь, после чего ему вручались знаки отличия, соответствующие его степени.
Наконец, университетские статуты включали в себя целый ряд положений, которые, по примеру других корпораций, определяли моральный и религиозный климат университетской корпорации.

102

Моральный и религиозный климат

Они предписывали — и одновременно ограничивали — проведение празднеств и коллективных развлечений. Экзамены сопровождались подарками, увеселениями и банкетами — за счет получившего степень, которые укрепляли духовное единство группы, принимавшей в свое лоно нового члена. Как и попойки, potaciones первых гильдий, эти празднества представляли собой ритуалы, посредством которых корпорация утверждала сознание своей глубокой солидарности. Во время этих увеселений, в которые каждая страна привносила свои особенности (балы в Италии, бой быков в Испании), о себе заявляло единое племя интеллектуалов.
Добавим к ним ритуалы посвящения, которые не имели официального статуса, но которые ждали каждого нового студента университета, — новичка, первокурсника, именовавшегося тогда птенцом, молокососом (bejaune). Тексты по этому поводу известны нам по любопытному документу последующей эпохи, Manuale Scolarium конца XV в., по которому мы можем проследить далекие истоки этих студенческих обычаев. Инициация новичка описывается как церемония «чистилища», предназначенная для того, чтобы очистить юношу от его деревенской неотесанности, даже от первобытной дикости. Насмешке подлежат его звериный запах, блуждающий взгляд, его длинные уши, оскаленные зубы. Его избавляют от предполагаемых рогов и наростов. Его моют, ему подпиливают зубы. В пародийной исповеди он признается в своей невероятной греховности. Так будущий интеллектуал покидает свое первобытное состояние, которое весьма напоминает образ крестьянина, деревенщины в сатирической литературе эпохи. От живот-

103

ности он переходит к человечности, от сельского мира к городскому. Эти выродившиеся и почти лишенные первоначального содержания церемонии напоминают интеллектуалу, что он вырван из деревни, из сельской цивилизации, дикого мира земли. Антропологу есть что сказать по поводу психоанализа клириков.

Университетское благочестие

Наконец, статуты определяли благочестивые труды благотворительную деятельность, которую должна была осуществлять университетская корпорация. Уставы требовали от ее членов присутствия на некоторых религиозных службах, участия в процессиях и молебнах.

104

Прежде всего это касалось поклонения святым заступникам, в первую очередь св. Николаю, покровителю студентов, святым Косме и Дамиану, покровителям врачей, а также некоторым другим. В образах университетского мира мы обнаруживаем корпоративную тенденцию: священное сливается с мирским, с собственным ремеслом. Иисуса помещают среди докторов, святых представляют в одеяниях профессоров и магистров.
Университетская набожность вписывается в великие духовные движения того времени. В статутах парижского коллежа XIV века Ave Maria мы видим роль мэтров и студентов в расцветающей евхаристической набожности, их участие в процессиях Corpus Cbristi.
В религии интеллектуалов заметна общая духовная тенденция, берущая начало в XIII в.: вписаться в профессиональные группы городского мира. Профессиональная мораль становится одной из привилегированных областей религии. Учебники исповедников, озабоченных приспособлением к специфической деятельности социальных групп, регламентируют исповеди и покаяния в соответствии с профессиональными категориями и классами, определяют грехи крестьян, купцов, ремесленников, судей и т. д. Особое внимание в них уделяется грехам интеллектуалов, университетских преподавателей.
Но религия клириков не довольствуется одним лишь следованием благочестивым устремлениям века. Зачастую она желает направлять их или занять среди них свое собственное место. С этой точки зрения представляет интерес почитание Девы Марии среди интеллектуалов. Оно было очень живым. С начала XIII века в университетской среде получают хождение поэмы и

105

молитвы специально посвященные Деве. Самым знаменитым был сборник Stella Mans, составленный парижским мэтром Иоанном Гарландским. Нет ничего удивительного в том, что эта набожность привносит женское начало в среду, которая, несмотря на наследие. голиардов, была сообществом мужчин, давших обет безбрачия. Но у интеллектуалов поклонение Деве Марии имело ряд особенностей. Оно всегда было насыщено богословскими темами, страстные дискуссии велись по поводу ее непорочного зачатия. Горячим сторонником последнего был Дунс Скот, а оппозицию ему по догматическим мотивам мы находим у св. Фомы Аквинского, следовавшего в этом за великим почитателем Девы, каковым был в предшествующем веке ев. Бернар. Кажется, что интеллектуалы желали сохранить в этом культе его интеллектуальное содержание. Им не хотелось, чтобы набожность делалась слишком аффективной, они стремились к равновесию между устремлениями духа и сердца. В предисловии к Stella Mans Иоанн Гарландский со всей наивностью выдает эти намерения: Я собрал здесь чудеса Девы, взятые из рассказов, обнаруженных мною в библиотеке Св. Женевьевы. Я обратил их в стихи, чтобы мои ученики в Париже получили живой пример... Материальной причиной здесь являются чудеса преславной Девы. Но я включил сюда также факты, коими интересуются физика, астрономия и теология... Конечной целью остается непрестанная вера в Христа. А она предполагает теологию и даже физику с астрономией. Как мы видим по этой Звезде Моря, университетские интеллектуалы хотели бы, чтобы она светила также светом науки.

106

Инструментарий

Как и положено ремесленнику, член университетской корпорации XIII в. был вооружен полным набором инструментов. Как писатель, лектор, профессор, он окружает себя необходимыми для его деятельности орудиями. Мы читаем об этом в Словаре парижского мэтра Иоанна Гарландского: Вот необходимые клирику инструменты: книги, пюпитр, ночная лампа с сальником и подсвечник, фонарь, воронка с чернилами, перо, отвес и линейка, стол, ферула, кафедра, черная доска, скребок из пемзы, мел. Пюпитр (pulpitum) называется по-французски lutrin (letrum); стоит заметить, что пюпитр снабжен градуированным подъемником, позволяющим поднимать книгу на необходимую для чтения высоту, ибо на пюпитр кладут книги. Скребком (plana)

107

зовут железный инструмент, с помощью которого пергаментщики подготавливают пергамент.
Были обнаружены и другие инструменты, которые, если и не использовались каждым клириком, то составляли часть инструментария его помощников, например копиистов. А именно прикрепленные к пергаменту ручка и рулетка, позволявшие найти то место, на котором остановился переписчик.
Как специалист, интеллектуал нагружен всем этим багажом, отдаляющим его от клирика раннего средневековья: устное преподавание требовало от того лишь немногих принадлежностей для переписывания редких манускриптов, да и техника такого переписывания принимала во внимание в первую очередь эстетические соображения.
Если устные занятия остаются основой основ университетской жизни, то книга уже стала фундаментом образования. Принимая во внимание весь этот обременяющий интеллектуала багаж, становится понятным, почему Франциск Ассизский, апостол безыскусной строгости, был — помимо всех прочих причин — враждебно настроен к этой деятельности, требовавшей все больше и больше материального оборудования.

Книга как инструмент

Университетская книга представляет собой иной объект, нежели книга раннего средневековья. Она связана с совершенно новым техническим, социальным и экономическим контекстом. Она является выражением другой цивилизации. Меняется само письмо, приспосабливаясь к новым условиям, как точно заметил Анри Пиренн:

108

Скоропись соответствует цивилизации, в которой письменность стала неотъемлемой частью жизни как общества, так и индивидов; минускул (Каролингской эпохи) представляет собой каллиграфию класса образованных, коим ограничивается грамотность и в котором она воспроизводится. Очень важно отметить, что скоропись вновь появляется наряду с минускулом в первой половине XIII в., т. е. именно в ту эпоху, когда социальный прогресс, развитие экономики и светской культуры вновь сделали общераспространенной потребность в умении писать. В своей превосходной работе отец Дестре1 показал весь размах той революции, которая происходила в XIII столетии в области книжной техники. Эта революция разыгрывалась на сцене университетской мастерской.
Преподаватели и студенты должны были читать включенных в программу авторов, требовалось сохра-

109

нять курсы лекций профессоров. Студенты их конспектировали, и до нас дошло некоторое число таких записей (relationes). Более того, эти курсы нужно было быстро распространять, чтобы с ними можно было сверяться во время экзамена. Это означало, что они должны были производиться не в единственном экземпляре. Основой такой работы было то, что получило название pecia. Зачитаем описание о. Дестре: Первая официальная копия сочинения, которое хотели пустить 6 обращение, изготавливалась в тетрадях по четыре страницы каждая. Такая тетрадь делалась из овечьей кожи, сложенной вчетверо и называемой пьесой, pecia. Благодаря этим пьесам, передаваемым от одного переписчика другому и составлявшим при их соединении то, что называлось exemplar, бремени, необходимого одному переписчику для изготовления одной копии книги в шестьдесят пьес, стало достаточно для того, чтобы сорок писцов могли переписать текст. Это делалось под контролем университета, и текст становился своего рода официальным.
Возможность распространять официальные тексты курсов лекций имела огромное значение для университетов. Статуты 1264 г. Падуанского университета провозглашали это следующим образом: без экземпляров не было бы и университета.
Рост интенсивности в использовании книг преподавателями и студентами повлек за собой целый ряд последствий. Прогресс в обработке пергамента позволял получать листы меньшей толщины, более гибкие и не такие желтые, как у прежних манускриптов. В Италии, где техника развивалась быстрее, листы получались очень тонкими и удивительной белизны.
Изменился и формат книги. Ранее это были фоли-

110

анты, которые годились только для рукописей, создаваемых в аббатствах, где они и должны были оставаться. Теперь к книге часто обращаются, ее перевозят с места на место. Ее формат уменьшается, ею удобнее пользоваться.
Более скорый готический минускул заменяет прежние буквы. Он имеет различные варианты в зависимости от университетского центра: существуют парижский, английский, болонский минускулы. Он также соответствует прогрессу техники: на место тростинки приходит птичье перо, чаще всего гусиное, что способствует большей легкости и быстроте работы.
Уменьшается орнамент — литеры и миниатюры теперь делаются серийно. Если юридические манускрипты зачастую остаются роскошными — юристы принадлежали в основном к классу богатых, — то книги чаще всего бедных философов и богословов лишь изредка снабжались миниатюрами. Порой переписчик оставлял свободное место для литер и миниатюр, чтобы скромный покупатель мог приобрести рукопись как таковую, тогда как богатый клиент имел возможность заказать рисунки и тем самым заполнить пустоты.
К этим важным деталям можно прибавить обилие сокращений (производить нужно быстро), прогресс в нумерации, рубрикации, составлении оглавлений, списков сокращений, представлении материалов в алфавитном порядке там, где это было возможно. Все это делалось для облегчения работы с книгой. Развитие интеллектуального ремесла произвело эру учебников (manuales), т. е. книг, которыми манипулируют, которые часто держат в руках. Это свидетельствует о необычайном ускорении оборота книг, широком распространении письменной культуры. Первая революция

111

свершилась — книга уже более не является предметом роскоши, она стала инструментом. Речь тут идет не столько о возрождении чего-то бывшего раньше, но о рождении нового — этапа на пути к печатному станку.
В качестве инструмента книга сделалась промышленным продуктом и предметом торговли. Под сенью университетов появляется множество переписчиков — чаще всего ими были бедные студенты, зарабатывавшие таким образом на хлеб насущный, — и библиотекарей (stationarii). Они стали неотъемлемой частью университета и с полным на то правом считались его работниками, пользуясь теми же привилегиями, что и преподаватели со студентами; на них распространялась юрисдикция университета. Тем самым росла численность членов корпорации, распространявшейся на целый ряд вспомогательных ремесел. У интеллектуальной индустрии имеются собственные сопутствующие отрасли. Иные из этих производителей и торговцев становились влиятельными лицами. Рядом с «ремесленниками, чья деятельность сводилась к перепродаже нескольких подержанных книг», появляются другие, «чья роль возрастала до положения международного издателя».

Метод: схоластика

Наряду с инструментарием техник-интеллектуал обладал собственным методом — схоластикой. Известные ученые, прежде всего Грабман, поведали нам о возникновении и истории схоластики. Отец Шеню в своем Введении в исследование св. Фомы Аквинского дал

112

блестящее ее изложение. Схоластика стала жертвой светских очернений, в нее трудно проникнуть без соответствующей подготовки, да и техническая ее сторона может отталкивать. Попробуем дать самое общее ее описание. Путеводной нитью нам могут послужить слова отца Шеню: Мышление есть ремесло, законы которого зафиксированы самым тщательным образом.

Словарь

Прежде всего законы языка. Знаменитые контроверзы между реалистами и номиналистами заполняли средневековую мысль именно потому, что интеллектуалы той эпохи придавали словам истинную силу и их заботило определение их содержания. Для них было существенно знание отношений между словом, понятием и бытием. Такое знание по сути своей противоположно тому пустословию, в котором часто обвиняли схоластику, хотя иногда она впадала в словесные игры в XIII в. и довольно часто в более поздние времена. Мыслители и профессора средних веков желали знать, о чем они говорят. Схоластика строилась на фундаменте грамматики. Схоласты являются наследниками Бернара Шартрского и Абеляра.

Диалектика

Затем следуют законы доказательства. Вторым этажом схоластики является диалектика, т. е. совокупность процедур, которые делают проблемой объект

113

наблюдения, раскрывают его, защищают от нападок оппонентов, распутывают, убеждают слушателя или читателя. Опасность представляют пустые рассуждения — уже не вербализм, а пустословие. Диалектике следует придать содеражательность не только слов, но действенной мысли. Университетские профессора были наследниками Иоанна Солсберийского, который говорил: Логика сама по себе бескровна и бесплодна;
она не родит мысли, если не зачнет ее где-то на стороне.

Авторитет

Схоластика питается текстами. Она представляет собой метод авторитета, она опирается на двойную поддержку предшествующих цивилизаций: христианства и античной мысли, обогащенной, как мы видели, ответвлением арабской мысли. Схоластика — плод определенного времени, возрождения. Она впитывает в себя прошлое западной цивилизации. Библия, отцы церкви, Платон, Аристотель, арабы — вот исходные данные, материалы для творчества. От интеллектуалов XII в. схоласты унаследовали обостренное чувство необходимости и неизбежности прогресса истории и мысли. Пользуясь этими материалами, они строят собственное здание. На фундаменте возводятся новые этажи, появляются оригинальные пристройки. Вслед за Бернаром Шартрским они взбираются на плечи древних, чтобы дальше видеть. Мы никогда не найдем истины, — говорит Гильберт из Турнэ, — если удовлетворимся уже отысканным... Писавшие до нас — нам не господа или вожатые. Истина открыта всем,

114

ею полностью еще никто не владел. Таков изумительный порыв интеллектуального оптимизма, противостоящий печальному: все уже сказано, мы пришли слишком поздно...

Разум: теология как наука

Итак, законы подражания схоластика соединяет с законами разума, предписания авторитета с аргументами науки. Более того, теология взывает к разуму, она становится наукой — в этом проявляется решительный прогресс века. Схоласты развивают подразумеваемое Писанием приглашение, побуждающее верующего постичь свою веру разумом: Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением (I Пет. 3, 15). Они отвечают на призыв св. Павла, для которого вера есть уверенность в невидимом (argumentum поп apparentium) (Евр. 11, 1). После Гийома Овернского, новатора в этой области, и вплоть до св. Фомы, давшего богословской науке самое строгое изложение, схоласты прибегают к богословскому разуму, разуму, просветленному верой (ratio fide illustrata). Глубокая формула Ансельма — верую, чтобы, понимать (fides quaerens intellectus),— проясняется, когда Фома Аквинский возводит ее в принцип: благодать не упраздняет природу, но ее завершает (gratia поп toll it naturam sed perficit).
Нет ничего более далекого от обскурантизма, чем схоластика, для которой рассудок находит свое завершение в разуме, чьи проблески возвышаются до света.
Имея такое основание, схоластика конструировалась в университетской работе, следуя собственным методам.

115

Упражнения: quaestio, disputatio, quodlibet

Фундаментом служит комментарий к тексту, lectio. Это — глубокий его анализ, начинающийся с разбора грамматики, дающего букву (littera), возвышающийся затем до логического анализа, приносящего смысл (sensus), и завершающийся экзегезой, открывающей научное и идейное содержание мысли (sententia).
Но комментарий рождает дискуссию. Диалектика позволяет превзойти понимание текста, чтобы обратиться к поднятым в нем проблемам; изучение фактов освобождает место поиску истины. Экзегеза сменяется множеством проблем. Согласно установленным процедурам, lectio развивается в quaestio. Университетский интеллектуал рождается в то мгновение, когда он «ставит под вопрос» текст, остающийся для него теперь только опорой, когда от пассивности он переходит к активности. Мэтр является уже не экзегетом, но мыслителем. Он предлагает решения проблем, он сам их творит. Результатом quaestio является determinatio — произведение его собственной мысли.
В XIII в. quaestio отходит вообще от всякого текста. Оно существует само по себе. При активном участии преподавателей и студентов оно превращается в предмет дискуссии, становится disputatio.
Отец Мандонне' дал классическое описание диспута:
Когда один из мэтров начинал диспут, прекращались все лекции, которые читали в то утро мэтры и бакалавры факультета. Только сам этот мэтр перед началом диспута читал короткую лекцию, чтобы дать время собраться его ассистентам; затем начинался диспут. Он занимал значительную часть утра. Все бакалавры фа-

1 Revue Thomiste, I928, р. 267-269.

116

119

культета и ученики мэтра, который бел диспут, должны были присутствовать при этом упражнении. Прочие мэтры и студенты, видимо, свободно решали сами, приходить им или нет, но не вызывает сомнений то, что они являлись 6 большем или меньшем числе в зависимости от репутации мэтра и темы дискуссии. Парижское духовенство, равно как и прелаты с прочими церковнослужителями, проездом находившиеся в столице, охотно посещали эти будоражившие умы поединки. Диспут был турниром для клириков.
Предлагаемый к обсуждению вопрос утверждался заранее тем мэтром, который должен был вести диспут. Тема и день диспута объявлялись в других школах факультета.
Диспут происходил под руководством мэтра, но не он, собственно говоря, диспутировал. Это делал его бакалавр, который занимал место отвечающего на возражения, осваивая тем самым эти приемы. Возражения обычно представлялись в обратном порядке: сначала

120

присутствующими мэтрами, затем бакалаврами и, наконец, студентами, если у них таковые имелись. Бакалавр отвечал на предъявляемые аргументы, при необходимости вмешивался сам мэтр. Таков был общий вид обычного диспута; но это была лишь первая его часть, хотя главная и самая оживленная.
Выдвинутые во время диспута возражения и ответы на них не обладали неким предустановленным порядком. С точки зрения доктринальной этот неупорядоченный материал напоминал, скорее, развалины после боя, нежели подготовленные для постройки материалы. Поэтому за этим первым сеансом следовал второй, называвшийся магистральным определением.
В первый учебный день, т. е. в тот день, когда открывший диспут мэтр мог прочитать лекцию, поскольку воскресенье, праздничный день или какое-нибудь другое препятствие могли ему помешать выступить сразу же, на следующий день, мэтр возвращался к теме, обсуждавшейся в его школе ранее. Насколько ему позволял материал обсуждения, он приводил 6 логический порядок выдвинутые против него возражения, придавал им законченную формулировку. За возражениями следовали аргументы в пользу предложенного им учения. Затем он переходил к доктринальному разъяснению, которое в большей или меньшей степени проистекало из обсуждавшегося вопроса. Именно оно составляло центральную и важнейшую часть второго сеанса, determinatio. Он завершал диспут ответами на каждое из возражений против его тезисов...
Акт determinatio, записанный мэтром или одним из слушателей, был конечной целью диспута.
Вот в какой обстановке получал развитие особый жанр: диспут quodlibet. Дважды в год мэтры могли

121

занимать кафедру, предлагая рассматривать проблему, поставленную кем угодно и по какому угодно поводу (de quolibet ad voluntatem cujuslibet). Отец Глорье1 описал это упражнение следующим образом:
Представление начиналось от трех до шести утра, во всяком случае, очень рано, поскольку диспут мог продлиться очень долго. Для него были характерны причудливость, импровизация, неопределенность. Во время самого диспута аргументы не отличались от всех прочих, но его особенностью было то, что инициатива принадлежала не самому мэтру, а его ассистентам. При обычном диспуте мэтр заранее объявлял о занимающих его предметах, он размышлял над ними и готовился к их обсуждению. Во время диспута quodlibet кто угодно мог поднять какую угодно проблему. Это представляло немалую опасность для принимавшего вызов мэтра. Вопросы или возражения могли выдвигаться со всех сторон, они могли быть враждебными, курьезными, мудреными, какими угодно. Его могли спрашивать искренне, чтобы, узнать его мнение; но могли попытаться запутать в противоречиях, вынудить высказаться по рискованным темам, о коих он предпочел бы молчать. Иной раз его расспрашивал любопытствующий чужестранец или беспокойный ум; часто — ревнивый соперник или пытливый мэтр, пытающийся поставить его в затруднительное положение. Иногда темы были интересными и ясными, иной раз вопросы были двусмысленными, и мэтру было не просто в точности уловить их истинный смысл. Одни слушатели чистосердечно ограничивались чисто интеллектуальной сфе-

1 La litterature quodlibetique, 1936.

122

рой; другие пытались вытянуть из него задние мысли о политике или желали его очернить... Тому, кто решался вести такой диспут, следовало обладать незаурядным умом и чуть ли не универсальной компетентностью.
Так развивалась схоластика, учительница строгости, вдохновительница оригинальной мысли, подчиняющейся законам разума. Она оставила свой неизгладимый след в западном мышлении, которое благодаря ей совершило один из решающих шагов вперед. Конечно, речь идет о схоластике XIII в., периоде ее зрелости, когда она направлялась острыми, требовательными и пылкими умами. Пламенеющая схоластика конца средневековья могла вызывать обоснованное презрение Эразма, Аютера или Рабле. Барочная схоластика возбуждала законную неприязнь Мальбранша. Но дух и обычаи схоластики вошли в последующее развитие западной мысли. Как бы то ни было, ей многим обязан Декарт. В заключение своей глубокой книги Этьен Жильсон написал: Невозможно понять картезианство, не сопоставляя его постоянно с той схоластикой, которой оно пренебрегало, но в лоне которой оно возникло и которой оно, можно сказать, питалось, поскольку ее ассимилировало.

123

Противоречия — как жить? Плата или бенефиций?

Однако при всем этом вооружении интеллектуал XIII в. сталкивался с множеством неясностей перед лицом нелегкого выбора. Противоречия заявляли о себе по ходу следовавших один за другим университетских кризисов.
Проблемы были в первую очередь материального порядка. Они весьма его занимали.
Первый вопрос был: как жить? С того момента, как интеллектуал перестал быть монахом на содержании общины, он должен был зарабатывать себе на жизнь. В городах проблемы питания и жилья, одежды и оснащения — книги стоили дорого — были мучительны. Отныне студенческое поприще обходилось тем дороже, чем дольше длилось обучение.
Имелось два решения этой проблемы: плата или бенефиции для мэтра, стипендия или пребенда для студента. Оплата могла осуществляться в двух формах: мэтру платили либо его ученики, либо гражданские власти. Стипендия могла быть лично дарована меценатом или же быть дотацией общественного органа или представителя политической власти.
За этими решениями стояли расходящиеся в разные стороны обязательства. Первым фундаментальным выбором был выбор между платой и бенефицием. В первом случае интеллектуал решительно утверждал себя как работника, как производителя. Во втором случае он жил не плодами своей деятельности, но мог заниматься ею, поскольку являлся рантье. Тем самым должен был определиться его социально-экономический статус: быть ему тружеником или привилегированным?

124

За этим первым выбором вырисовывались другие — меньшей значимости, но тоже немаловажные.
В том случае, если он принимал плату, он мог быть торговцем (если платили ученики), чиновником (если ему возмещали труды коммунальные власти или правитель) или своего рода прислугой (если он жил за счет щедрости какого-нибудь мецената).
Будучи пребендарием, он мог получать бенефиции в зависимости от закрепленной за ним интеллектуальной функции, что делало его специализированным клириком. Либо он мог получить бенефиции, который числился за другой пастырской обязанностью, кюре или аббата, и тогда он был интеллектуалом лишь по случаю, даже вопреки своей церковной должности.
С XII в. выбор зависел от обстоятельств места и времени, от положения и психологии данного индивида.
Но можно выявить некоторые тенденции. Мэтры были склонны жить на деньги, которые платили им ученики. Принимая такое решение, они имели то преимущество, что были свободными по отношению к светской власти: коммуны, князя, церкви и даже мецената. Это казалось им естественным, поскольку в наибольшей мере отвечало обычаям той городской стройки, членами которой они себя считали. Они продавали свою науку и образованность подобно ремесленникам, торгующим продуктами своего труда, и подкрепляли торговлю требованиями соответствующих законов, чему мы находим многочисленные свидетельства. Главное из них заключается в том, что всякий труд заслуживает оплаты. Это утверждалось в учебниках для исповедников:
мэтр может принимать деньги от студентов — collecta — по цене его труда, его усилий. Об этом часто напоминают университетские преподаватели, как, на-

125

пример, доктора права в Падуе в 1382 г.: Мы полагаем, что неразумно работать, не получая от своем труда прибытка. А потому мы предписываем, чтобы доктор. принявший от имени факультета учащегося, получал от последнего в признание своих трудов три штуки материи и четыре флакона вина, либо один дукат. Поэтому мэтры преследовали неисправно плативших студентов. Уже знаменитый юрист из Болоньи Одофредус писал: Я заявляю, что на будущий год буду читать обязательный курс на совесть, как я это делал всегда; но я сомневаюсь в том, что стану читать дополнительные курсы, поскольку студенты платят неисправно; они желают знать, но не желают платить, следуя известной поговорке: «Знаний-то все хотят, но никто не хочет платить за них».
Что касается студентов, то, если судить по их письмам, будь они подлинными или приписываемыми им, например в пособиях по составлению писем, то они хотели, чтобы их содержала либо их семья, либо какой-нибудь благодетель.
Церковь и в особенности папский престол считали своим долгом урегулировать эту проблему. Церковь настаивала на бесплатном образовании. Эта позиция мотивировалась прежде всего желанием обеспечить получение образования студентам-беднякам. Другие основания ее восходили к архаике, к тому периоду, когда существовало только религиозное образование, притязавшее на то, что знание есть дар божий, а потому торговля им равноценна симонии; к тому же обучение считалось составной частью церковного служения (officium) клирика. Св. Бернар обличал доходы мэтров как презренную прибыль {turpis quaestus} в одном из своих знаменитых текстов.

126

Папство приняло целый ряд мер по этому поводу. Па третьем Латсранском Соборе в 1179 г. папа Александр III провозгласил принцип бесплатности образования, и к этому решению призывали многие из последующих пап. Одновременно при каждой кафедральной церкви должны были создаваться школы, преподаватели которых обеспечивались бенефицием.
Но тем самым папство оказалось привязанным к интересам интеллектуалов, обреченных просить у него бенефиции, а это остановило или, по крайней мере, заметным образом затормозило движение, которое вело интеллектуалов к освобождению от церковной зависимости.
В результате профессорами в университете могли быть лишь те, кто принимал эту материальную зависимость от церкви. Конечно, наряду с университетами, несмотря на яростное сопротивление церкви, могли основываться светские школы, но вместо того, чтобы давать общее образование, они ограничивались техническим образованием, предназначенным для купцов:
письмом, счетом, иностранным языком. Так, стала расти пропасть между общей культурой и специальной подготовкой. Церковь сама ограничила сферу своего влияния, следуя за декларацией Иннокентия III в его Диалоге: Всякий одаренный разумом человек... может исполнять обязанности обучающего, ибо он должен выводить на правильный путь своего собрата, блуждающего вдали от пути истины, и морали. Но проповедовать, то есть публично обучать, могут лишь те, кто к тому предназначен, то есть епископы и священники 6 церквях своих, аббаты в монастырях, коим была доверена забота о душах. Этот текст имеет огромное значение, поскольку в нем первосвященник, —

127

к тому же не слишком склонный к нововведениям, — признает в виду общего развития необходимость различения между религиозной и педагогической обязанностями. Безусловно, это мнение было высказано с учетом определенного исторического контекста, а именно, целиком и полностью христианского общества. Но наивысшее в церкви лицо признало, хотя бы косвенно, светский характер образования. Как известно, должного развития эти идеи не получили.
Многие мэтры и студенты средневековья были мирянами. Однако они участвовали в распределении церковных бенефициев и тем самым только усугубляли один из величайших пороков средневековой церкви и старого порядка: раздачу доходов от церковных бенефициев мирянам. К тому же очень скоро выяснилась недостаточность института предоставления бенефиция отдельному мэтру школьным центром. Мэтры и учащиеся стали получать обычные бенефиции, а это усугубило другой бич церкви: существование пастырей без постоянного места.
Наконец, позиция церкви увеличила число проблем у тех, кто искал образования, далекого от церковной деятельности, а именно, в области гражданского права и медицины. Эти люди были обречены на ложное положение во многих ситуациях. Популярность юридического образования не уменьшалась, но оно постоянно подвергалось нападкам выдающихся представителей церкви. Роджер Бэкон заявлял: В гражданском праве все имеет светский характер. Обратиться к столь грубому искусству, — значит покинуть церковь. Поскольку официально об этом в университете не могли даже заикаться, то вся совокупность дисциплин, развития которых требовала техническая, экономическая

128

и социальная эволюция общества и которые были лишены непосредственного религиозного характера, оказались на целые столетия парализованы.

Спор черного и белого духовенства

Тяжкий кризис, потрясавший университеты XIII — начала XIV вв., выявил двусмысленность положения интеллектуалов и недовольство многих из них. Это был спор монахов и клириков, жесткая оппозиция белого духовенства растущему числу мэтров, принадлежавших новым нищенствующим орденам.
Действительно, с самого возникновения их ордена доминиканцы стремились проникнуть в университеты. Это было даже целью их основателя — проповедь и борьба с ересями, что требовало от монахов вооруженности серьезным интеллектуальным багажом. Вскоре в университеты явились и францисканцы, число коих росло по мере отхода, по крайней мере частичного, от позиций св. Франциска, который, как известно, был враждебно настроен к науке, считая ее препятствием к нестяжательству, чистоте и братству с простым людом. Поначалу монахов хорошо принимали. В 1220 г. папа Гонорий III поблагодарил Парижский университет за радушный прием доминиканцев. Но затем последовали жестокие стычки. В этом университете они были как никогда бурными между 1252 и 1290 гг., в особенности в 1252-1259, 1265-1271 и 1282-1290 гг. В Оксфорде подобные стычки происходили несколько позже, между 1303 и 1320 гг., а затем в 1350—1360 гг.
Из этих столкновений самыми острыми и самыми типичными были те, что имели место в Париже между

129

1252 и 1259 гг. Своей вершины они достигли в связи с делом Гийомаде Сен-Амур. Дело это сложное и поучительное.
В нем принимали участие пять сторон: нищенствующие ордена и
их парижские мэтры, большинство университетских мэтров-клириков, папский престол, король Франции, студенты.
Борьба разыгралась с особой силой, когда принадлежавший к белому духовенству мэтр Гийом де Сен-Амур опубликовал трактат Угрозы Новых времен, где он жестоко нападает на нищенствующих братьев. Он был осужден папой и изгнан из университета, несмотря на сильное сопротивление некоторой его части, высказавшейся в защиту мэтра.
Поначалу, с 1252 по 1254 гг., жалобы клириков имели почти исключительно корпоративный характер. Они обвиняли нищенствующих в том, что те нарушали университетские статуты, получали степени по теологии и преподавали ее, не получив ранее звания магистра искусств. Монахи вырвали у папы в 1250 г. возможность получать лицензию из рук канцлера Нотр-Дам, минуя богословский факультет. Они желали занимать по две кафедры (и действительно их занимали), тогда как статуты дозволяли иметь лишь одну (из четырех). К тому же они порывали с солидарностью университетской корпорации, продолжая читать курсы лекций, когда университет объявлял забастовку. Так было в 1229-1231 гг., а

130

затем снова в 1253 г., хотя право на такую забастовку признавалось папским престолом и было записано в уставах. Кроме того, добавляли мэтры-клирики, монахи не являются настоящими членами университета, они нелояльны, они составляют университету конкуренцию. Ловят в свои сети студентов и обращают многих из них в монахи; живут на милостыню, а потому не требуют оплаты своих курсов; их не интересуют материальные требования университетских преподавателей.
Таковы подлинные жалобы. В них они далеко заходят, жалобы говорят сами за себя. Преподаватели очень скоро осознали несовместимость двойной принадлежности — к монашескому ордену (пусть в новом обличий) и к корпорации, будь она даже изначально церковной.
Интеллектуалы, не получившие нормальной базовой подготовки на факультете свободных искусств, для которых не существовало материальных проблем и ничего не значило право на забастовку, — уже не настоящие интеллектуалы. Это и не труженики науки, поскольку они не живут собственным педагогическим трудом.
Папа Иннокентий III отчасти согласился с этими аргументами; он обратил внимание на нарушения университетских статутов нищенствующими и предписал им следовать этим уставам 4 июля 1254 г. Затем, 20 ноября того же года, он урезал привилегии этих двух орденов в булле Etsi animarum.
Но следующий папа Александр IV, бывший ранее кардиналом-протектором францисканцев, отменил буллу своего предшественника 22 декабря 1254 г. буллой Nec insolitum, a 14 апреля 1255 г. освятил полную победу нищенствующих над университетскими преподавателями новой буллой Quasi lignum vitae.

131

Борьба разгорелась с новой силой и стала более ожесточенной, перейдя из корпоративного плана в догматический. Мэтры-клирики, прежде всего Гийом де Сен-Амур, и писатели вроде Рютбефа (в поэмах по сему случаю) и Жана де Мена (в Романе о Розе) нападали на самые основы существования орденов, на их идеал.
Нищенствующие монахи обвинялись в том, что узурпировали обязанности духовенства (отпущение грехов, соборование); что они — лицемеры, ищущие наслаждений, богатства, власти; знаменитый Притвора из Романа о Розе представляет собой францисканца. Наконец, в том, что они еретики: их идеал евангельской бедности противоречит Христову учению и угрожает гибелью церкви. В качестве полемического аргумента они ссылаются на знаменитое пророчество Иоахима Флорского, ставшее модным у части францисканцев. Он пророчествовал, что в 1260 г. начнется новый век, когда нынешняя церковь уступит место новой, в которой бедность станет правилом. Развитие этих идей Джерардо ди Борго Сан Доннино в его Введении в Вечное Евангелие, опубликованное в 1254 г., послужило этим целям университетских мэтров.
Безусловно, мэтры преувеличивали. Клевета, махинации, используемые ими для дискредитации орденов, бросали тень на их аргументы. А по существу дела ответ им дали св. Бонавентура и св. Фома Аквинский, которых трудно заподозрить во враждебности к университету.
Так что у этого дела имелась и не самая благопристойная сторона. Большинство пап были только рады возможности порадеть за преданные им лично ордена и закрепостить университетских преподавателей. Бла-

132

госклонный к францисканцам король Франции Людовик Святой позволил это сделать, и Рютбеф горько упрекает его за то, что король сделался игрушкой в руках нищенствующих орденов, что он не защищает свое королевство, в котором немалую роль играют права университетов. Студенты, казалось, колебались: многие из них видели преимущества в учебе у нищенствующих, восхищались их личностями, новизной учений. Это еще более запутывало дело, вводя в заблуждение его историков.
В этой борьбе дух новых времен словно разделился надвое. С одной стороны, монахи нищенствующих орденов чужды корпоративности, они разрушают социально-экономический фундамент интеллектуального движения, составляющего надежду нового класса интеллектуалов-тружеников. С другой стороны, перебравшись в города, сблизившись с новыми классами, монахи приходят к лучшему пониманию интеллектуальных и духовных запросов горожан. У схоластики не было лучших голов, чем иные из членов этих орденов; на вершине ее стоит доминиканец св. Фома Аквинский. Под конец своего понтификата Иннокентий IV нашел компромиссное решение, сохранявшее закваску орденов в тесте университетской корпорации. Его наследники оказались не способными к такому компромиссу.
Однако приняв новые формы, эта борьба показала, насколько дух университета противоположен монастырскому идеалу, перенятому и обновленному нищенствующими.
Центральной проблемой, разделявшей эти две стороны, было отношение к бедности. Аскетический отказ от мира, пессимизм во взгляде на человека и при-

133

роду — вот источник идеала жизни в бедности. Уже поэтому он сталкивается с гуманистическим и натуралистическим оптимизмом большинства университетских мэтров. Но бедность у доминиканцев и францисканцев имеет следствием их нищенство, жизнь на подаяния. В этом случае оппозиция интеллектуалов становится абсолютной. Человек должен жить собственным трудом. Этим они выражают общее мнение всех тружеников той эпохи, которые, что бы ни говорилось по этому поводу, в большинстве своем были враждебно настроены к новым орденам именно из-за попрошайничества. Оно затемняло истинный смысл проповеди св. Доминика и св. Франциска Ассизского. Трудно было признать в качестве идеала нечто столь похожее на обычную нищету, которой пытался избежать любой труженик. Я могу заверить, — пишет Жан де Мен,— что ни 6 одном законе не писано, по крайней мере в нашем законе, будто странствующих Иисуса Христа с его учениками видели побирающимися: милостыни они не просили (а этому нас учат ныне обосновавшиеся в Париже богословы).
...Крепкий телом человек должен зарабатывать себе на жизнь руками своими, коли у него нет средств, даже если он принадлежит к духовному званию или желает служить Богу... Святой Павел призывал апостолов работать, обеспечивать себя необходимым, он запрещал жульничать, говоря: «Трудитесь своими руками и никогда не берите чужого».
Теперь спор предстает уже как борьба белого и черного духовенства в целом. Университетские проблемы отходят на второй план. Пусть парижские мэтры иной раз прибегали в этой борьбе не к самым лучшим средствам, но сражались они за самую сущность своего

134

ремесла. На Парижском соборе 1290 г. им пришлось услышать жестокую речь папского легата, кардинала Гаэтани, будущего Бонифация VIII:
Я желал бы увидеть здесь всех парижских магистров, глупостью коих блещет этот город. С безумным самомнением и греховной дерзостью они присвоили себе право толковать эту привилегию. Неужто они думают, что римская курия раздает столь важные привилегии без предварительного размышления? Разве они забыли, что слово римской курии не перышку подобно, но тяжелее свинца? Все эти магистры, вообразили, будто имеют в наших глазах репутацию ученых;
мы же, напротив, считаем их глупцами из глупцов, отравившими весь мир ядом своих речей, да и самим своим существованием... Недопустимо, чтобы любую привилегию священного престола обращало в ничто крючкотворство магистров.
Магистры Парижа, вы стали посмешищем и остаетесь им со всеми вашими знаниями и учениями... В нашу власть отдан весь христианский мир, и мы должны считаться не с тем, что потакает капризам мэтров-клириков, но что полезно для всей вселенной. Быть может, вы полагаете, будто пользуетесь у нас добрым именем; но славу вашу мы считаем лишь глупостью и дымом... Под страхом лишения мест и бенефициев мы отныне требуем покорности и запрещаем всем магистрам публично или приватно проповедовать, обсуждать или определять что-либо относительно привилегий, данных монахам... Суд римский скорее разрушит Парижский университет, нежели отзовет привилегии. Богом мы были призваны не копить знания или блистать ими перед людьми, но спасать наши души. Дела и учения братьев-монахов спа-

135

сают множество душ, а потому за ними навечно сохранится данная им привилегия.'
Но разве преподаватели не были заняты спасением душ? Заслужили ли они такие проклятия своей деятельностью? Будущий папа Бонифаций VIII уже тогда умел создавать себе врагов.

Противоречия схоластики: опасность подражания древним

Не менее трудными и чреватыми кризисами были противоречия духа схоластики.
Этот дух был рациональным, но, основываясь на античной мысли, не всегда умел от нее отойти, перенести проблемы из уже не существующего исторического контекста в контекст актуальный. Даже св. Фома нередко остается пленником Аристотеля. Все же было некое противоречие в том, что для разъяснения христианства, для его приспособления к нуждам времени прибегали к учениям, предшествующим самому христианству.
Примеров тому можно привести сколько угодно. Приведем всего лишь три из них.
Как мы пытались показать выше, для университетских мэтров не было ничего важнее проблемы труда — с того момента, как сами они стали тружениками. Но для древних труд был прежде всего ручным и презрен-
' Этот текст приводится Глорье в статье «французские прелаты против нищенствующих монахов — Вокруг буллы «Ad fructus uberes» 1281-1290 гг.» (Mgr Groneux «Prelats francais centre religieux mendiants — Autor de la bulle «Ad fructus uberes» (1281-1290)»}. Эта статья была опубликована в Revue d'Hlstoire de 1'Eglise de France, 1925. Глорье пишет о трех фазах: университетской оппозиции (1252-1259); доктринальной оппозиции (1265-1271); епископальной оппозиции (1282-1290).

136

ным трудом раба, эксплуатацией которою жили античные общества. Св. Фома перенимает у Аристотеля теорию рабского труда, а Рютбеф, беднейший из поэтов-школяров, гордо восклицает: «Я не из тех, кто работает руками». Схоластика не сумела определить место физического труда, и это — наиболее важный ее грех, поскольку, обособляя привилегированный труд интеллектуала, отделяя его от других участников городской стройки, она тем самым подрывала фундамент университетского существования.
Требующее смелости и страстной пытливости ума ремесло интеллектуала, если и должно было уметь умерять свои порывы, то все равно оно ничего не выигрывало, заимствуя у древних мораль посредственности, ту «meden agan» греков, из которой извлек свою «aurea mediocritas» Гораций. Но часто интеллектуалы проповедовали именно мораль золотой середины, признак обуржу-азивания и мелкого самоотречения. Кто ни на что не претендует, — читаем мы в Романе о Розе, — притом, что ему есть, на что жить со дня на день, тот довольствуется своим доходом и не думает, что ему чего-то не хватает... Золотая середина носит имя достаточности: в ней пребывает изобилие добродетелей. Так сужается горизонт, так гибнут праведные порывы.
В динамичном мире XIII в., в унисон с которым схоластика выстраивала свои творения, она не сумела отойти от античной теории искусства как подражания природе, не признавала творчеством человеческий труд и стесняла его.
Искусство не производит столь истинных форм, — пишет тот же Жан де Мен. — На коленях перед Природой, внимая ей, искусство вымаливает у нее и получает, подобно нищему или вору, лишенному знания

137

и власти, но старательно ей подражающему в том, чему она хочет его научить — ухватывать действительность посредством и изображений. Оно наблюдает за работой Природы, ибо желало бы сотворить нечто подобное, и оно ей подражает, обезьянничает, но его гений слишком слаб, чтобы создавать живое, каким бы простым оно ни казалось... Увы, вот искусство, пожелавшее быть фотографией.

Соблазны натурализма

Схоластика искала связи между Богом и Природой; но натурализм интеллектуалов мог развиваться в различных направлениях. В университетах по-прежнему жила вольная традиция голиардов. В ней стало меньше аг-

138

рессивности, зато больше уверенности. Природа и Гений не стонут у Жана де Мена в отдичие от Алана Лилльского. Вторая часть Романа о Розе представляет собой гимн неисчерпаемому плодородию Природы, страстный призыв безоговорочно подчиниться ее законам, необузданной сексуальности. Брак здесь трактуется грубо. Налагаемые им ограничения клеймятся как противоестественные и чуть ли не равные содомии.
Супружество есть связь презренная... Природа не так глупа, чтобы создавать Маротту для одного лишь Робишона или Робишона только для Маротты, Агнессы или Перетты; она создала нас, не сомневайтесь, ребята, всех для всех...
А вот и совсем раблезианское вдохновение: Ради Бога, сеньоры, остерегайтесь подражать людям добропорядочным, но прилежно следуйте натуре; я прощаю вам все ваши грехи с условием, что вы. хорошенько послужите делу Природы. Будьте проворней белки и легче птицы, пошевеливайтесь, не волыньте, не топчитесь на месте, не знайте ни холодности, ни оцепенения, пускайте в дело все ваши инструменты. Трудитесь во имя Господне, бароны, восстанавливайте ваши линья-жи. Задерите платье, чтоб вас обдуло ветерком, илц, коли понравится, разденьтесь догола, но так, чтоб не было ни слишком жарко, ни слишком холодно; беритесь обеими руками за рукояти вашего плуга... Дальнейшее описывается пренебрегая всеми приличиями.
Бьющая через край витальность бросает вызов врагу — Смерти. Но человек всегда возрождается подобно Фениксу. От косы Костлявой можно увернуться. Хотя Смерть и пожирает Феникса, он все равно жив, пусть она пожрет его тысячу раз. Сей Феникс есть общая форма, наложенная Природой на индивидов; она

139

исчезла бы целиком лишь в том случае, если б не позволяла жить кому-то другому. У всех существ вселенной имеется одна и та же привилегия: пока остается хоть один экземпляр, весь вид будет жить в нем и не подвластен смерти... Какое место остается христианскому духу, Memento quia pulvis es et in pulverum reverteris, в этом вызове, который Природа бросает Смерти, в эпопее постоянно возрождающегося человечества, в витализме а 1а Дидро?
Этот натурализм мог развиться в общественную теорию в духе Руссо. В своем описании золотого века и последовавшего за ним века железного Жан де Мен объявил злом всякую социальную иерархию, любой социальный порядок, который пришел на смену счастью первобытного равенства, не знавшего частной собственности. С тех пор хижинам нужен охранник, который хватал бы преступников и выслушивал 6 суде жалобщиков. Авторитет его никто не осмелится оспаривать после того, как они собрались и выбрали его. Они избрали из своих рядов самого коренастого, кряжистого, сильного, какого только смогли найти, и сделали его князем и господином. Он поклялся охранять справедливость и защищать их жилища, если каждый станет давать ему из своих средств на жизнь, с чем все они согласились. Он долго исполнял свои обязанности. Но полное хитрости ворье сбивалось вместе, завидев его одного и не раз колотило его, приходя что-нибудь украсть. Тогда пришлось снова собрать народ и обложить каждого данью, чтобы государь мог содержать вооруженных помощников. Все ограничили себя, дабы платить ему подати и налоги, и отдали ему широкие полномочия. Так произошли короли, князья земные: мы знаем это по писаниям древних, поведавших нам о событиях давнего прошлого.

140

Трудное равновесие веры и разума: аристотелизм и аверроизм

Сумели ли интеллектуалы сохранить еще одно равновесие — равновесие веры и разума? С ним связана судьба аристотелизма в XIII веке. Пусть Аристотель не исчерпывался схоластической рациональностью, которая питалась также из иных, чем Стагирит, источников;
именно вокруг него разыгрывалась эта партия.
Аристотель XIII в. отличался от Аристотеля XII в. Прежде всего потому, что имелось более полное представление о его трудах. В XII в. его знали в первую очередь как логика, но благодаря стараниям нового поколения переводчиков к нему прибавился Аристотель — физик, моралист в Никомаховой этике, метафизик. За переводами последовали толкования. Он приходит уже откомментированным великими арабскими философами, прежде всего Авиценной и Аверроэсом. Они доводили некоторые его положения до крайностей и, насколько это было возможно, удалили его от христианства.
Можно сказать, что на Запад проникает не один, а два Аристотеля: подлинный и Аристотель Аверроэса. Даже больше двух, поскольку чуть ли не у каждого комментатора был свой Аристотель. Но в этом движении вырисовываются две тенденции: одна исходит от двух великих докторов-доминиканцев, Альберта Великого и Фомы Аквинского, желавших примирить Аристотеля с Писанием; другая — от аверроистов, которые, видя противоречие, принимали его и желали следовать и Аристотелю, и Писанию. Для этого они изобретают учение о двойственной истине: одна из которых есть истина откровения,.. другая же — ис-

141

тина одной лишь философии и естественного разума Когда между ними обнаруживается конфликт, то мы просто говорим: вот выводы моего разума как философа, но поскольку Бог не способен лгать, то я держусь истины Откровения и прилепляюсь к ней верой. Альберт Великий заявляет: Если кто-нибудь думает, что Аристотель является Богом, то он должен полагать, что тот не ошибался. Но если он убежден, что Аристотель человек, то он без сомнения мог ошибаться не хуже нашего. Св. Фома убежден, что Аверроэс был не столько перипатетиком, сколько извратителем перипатетической философии. На это глава аверроистов, Сигер Брабантский, отвечает: Я утверждаю, что Аристотель достиг в науке совершенства, ибо те, кто следовали за ним вплоть до нашего времени, то есть на протяжении почти пятнадцати столетий, ничего не смогли к его трудам прибавить или найти хоть какую-то значительную ошибку... Аристотель является божественным существом.
Оппозиция была сильной не только против аверроизма, но также против аристотелизма Альберта и Фомы. Возглавляли ее августинианцы, противопоставлявшие авторитету Аристотеля авторитет Платона. Но если св. Августин и был одним из основных источников схоластики, то опирающееся на платонизм неоавгустинианство встречало решительную отповедь великих схоластов. По их мнению, метафоричная мысль основателя академии представляла огромную опасность для истинной философии. По большей части, — пишет Альберт Великий, — когда Аристотель опровергает мнения Платона, то опровергает он не суть дела, а форму Действительно, у Платона скверным метод изло-

142

143

жения. Все у него фигурально, а учение его полно метафор, где под словами подразумевается нечто иное, чем слова значат, например, когда он называет душу кругом. Томизм противопоставляет себя этой путаной мысли на протяжении всего столетия, тогда как августинианцы и платоники веками будут оспаривать все рациональные нововведения и отстаивать консервативные позиции. Их тактика в XIII веке заключалась в том, чтобы компрометировать Аристотеля с помощью Аверроэса, а св. Фому — с помощью Аристотеля и Аверроэса. Говоря об аверроизме, они всегда имели своей мишенью томизм.
Антиаристотелевские нападки проходят через все столетие, производя один университетский кризис за другим.
С 1210 г. в Парижском университете налагается запрет на обучение Физике и Метафизике Аристотеля. Этот запрет возобновляется папским престолом в 1215 и 1228 гг. Но в то же самое время, чтобы привлечь учащихся, основанный в 1229 г. и весьма правоверный Тулузский университет сразу объявляет, что в нем будут учить запрещенным в Париже книгам. Да и в Париже запреты остались пустым звуком — запрещенные книги включались в программы. Казалось, проблема была решена великолепной томистской конструкцией; аверроистский кризис вновь поставил все под вопрос. Несколько преподавателей с факультета свободных искусств, во главе которых стояли Сигер Брабантский и Боэций Дакийский, отстаивали самые крайние тезисы философа — Аристотель стал Философом par excellence, — причем осмыслялись они в духе Аверроэса. Помимо теории двойственной истины, они учили вечности мира, отрицая творение; они отказывали Богу в роли

144

действующей причины, оставляя ему только целевую;
у него отнималось предвидение будущих событий. Наконец, иные из них — вряд ли сам Сигер — утверждали единство активного разума, отвергая существование индивидуальных душ.
Епископ парижский Этьен Тампье осудил в 1270 г. аверроистов, а св. Фома живо нападал на них со своей стороны. После его смерти (1274) началось мощное наступление на аристотелизм. Оно завершилось двумя осуждениями, провозглашенными Этьеном Тампье и архиепископом Кентерберийским Робертом Килвордби.
Этьен Тампье составил список из 219 подлежащих осуждению еретических тезисов. Чего здесь только не было! Рядом с собственно аверроистскими тезисами стояло до 20 положений, прямо или косвенно содержащихся в трудах Фомы Аквинского; другие вообще исходили из среды экстремистов, наследников голиардов, причем некоторые из них использовались для очернения аверроистов:
18 — что грядущее воскресение не должно признаваться философом, поскольку это невозможно исследовать разумом.
152 — что богословие основывается на баснях.
155 — что не следует беспокоиться о захоронении.
168 — что целомудрие само по себе не есть добродетель.
169 — что полное воздержание от плотских дел вредит добродетели и роду человеческому.
174 — что христианский закон содержит басни и заблуждения, подобно всем прочим религиям.
175 — что он является препятствием для науки.

145

176 — что счастье находится в этой, а не в иной жизни.
Этот «Syllabus» вызвал многочисленные возражения. Доминиканский орден с ним вообще не стал считаться. Жиль Римский заявил: О нем нет нужды заботиться, поскольку сделано это было не на собрании всех парижских мэтров, но по требованию нескольких недалеких умов.
Один из мэтров богословского факультета Годфруа де фонтэн детально и безжалостно раскритиковал этот список. Он потребовал удаления из него явно абсурдных положений, тех, которые могли бы помешать развитию науки, а также тех, по поводу которых позволительно иметь различные мнения.
Хотя с этими осуждениями не слишком считались, они обезглавили аверроистскую партию. Без сомнения, Сигера Брабантского ждали несчастья. Его смерть таинственна. Заключенный в итальянскую тюрьму, он был там убит. Эта загадочная фигура была прославлена Данте, поместившим его в Рай вместе со св. Фомой и св. Бонавентурой.
Essa ё la luce eterna di Sigieri Cbe, leggendo nel vico degli strami, Silloggizzo indiviosi veri.
(To вечный свет Сигера, что читал В Соломенном проулке в оны. лета И неугодным правдам поучал).
(Перевод М. Лозинского.) Сигер, о котором мы так мало знаем, представлял сре-

146

ду, которая нам известна еще хуже, но которая составляла в то время самую душу Парижского университета.
Он выражал мнения большей части факультета свободных искусств, который, что бы ни говорили, был солью и закваской университета, зачастую налагая свой отпечаток на университет в целом.
Именно здесь давали базовую подготовку, здесь велись самые страстные дискуссии, обсуждались самые смелые новшества, плодотворно обменивались мнениями. Именно тут мы обнаруживаем бедных клириков, которые не доходят до получения лицензии или еще более дорогостоящей докторской степени, но которые вносили жизнь в дебаты по беспокоящим их вопросам. Здесь мы стоим ближе всего к городскому люду, к внешнему миру; здесь менее заботились о получении доходного места и не боялись вызвать недовольство церковной иерархии; здесь жил светский дух, который был и наиболее свободным. Именно здесь аристотелизм принес все свои плоды. Здесь оплакивали смерть Фомы Аквинского как невосполнимую утрату. Именно артисты в потрясающем письме требовали у доминиканцев прах великого доктора. Прославленный богослов был одним из них.
Именно в аверроистских кругах факультета свободных искусств вырабатывался идеал интеллектуала во всей его чистоте.
Это Боэций Дакийский утверждал, что философы (так именовали себя интеллектуалы) по природе своей добродетельны, чисты и умеренны, справедливы, сильны и свободны, мягки и великодушны, замечательны, законопослушны, равнодушны к наслаждениям... И как раз этих интеллектуалов его времени преследуют злоба, зависть, невежество и глупость.

147

Они великодушны. Вот верно найденное слово. Как прекрасно показал это отец Готье1, именно у интеллектуалов мы находим высший идеал великодушия, который еще Абеляр считал началом добродетели, страстью надежды. Великодушие есть воодушевление человеческими делами, энергией в их реализации, доверие мастерству, которое, став на службу человеку, только и способно обеспечить осуществление его целей. Великодушие есть типично мирская духовность, созданная для остающихся в мире людей, ищущих Бога не прямо в монастырской духовности, но в человеке и в мире.

Отношения между разумом и опытом

Столь же трудно было примирить другие противоположности: разума и опыта, теории и практики.
Первой попыталась примирить их английская школа: сначала великий ученый Роберт Гроссетест, канцлер Оксфорда и епископ Линкольна; затем группа оксфордских францисканцев, из которой вышел Роджер Бэкон. Он дал точное определение программы в Opus Majus: Усмотрев источник мудрости латинян в знании языков, математики и оптики, я хочу показать источники ее в опытной науке, ибо без опыта ничего нельзя знать в достаточной мере... Ибо если какой-нибудь человек, никогда не видавший огня, докажет с помощью веских доводов, что огонь сжигает, повреждает и разрушает вещи, то душа слушающего не успокоится, и он будет избегать огня до тех пор, пока сам не сунет руку или воспламеняющуюся
1. Magnanimite. L'ideal de la grandeur dans la philosophie paienne et dans la theologie chretienne, 1951.

148

вещь в огонь, чтобы на опыте проверить то, чему учат доводы. Удостоверившись же на опыте в действии огня, дух удовлетворится и успокоится в сиянии истины. Следовательно, доводов недостаточно, необходим опыт. Схоластика подготавливает тем самым собственное отрицание, равновесие готово рухнуть под напором эмпиризма.

Отношения между теорией и практикой

Медики, а с ними хирурги, оптики утверждают необходимое единство теории и практики. Хирургия, которой учатся на основе одной лишь практики, — говорит Аверроэс,— которой занимаются без предварительного изучения теории, как, например, хирургия крестьян и всех неграмотных, есть чисто механическая, а не теоретическая деятельность, и в ней нет ни науки, ни искусства. Но он же, с другой стороны, утверждает. После теоретического обучения медик должен прилежно обратиться к практическим упражнениям. Лекции и диссертации учат лишь малой части хирургии и анатомии. На деле в этих двух науках не так уж много того, чему можно научить речами.
Но разве схоластика не предалась в таком случае одной из крайностей, одному из главных своих соблазнов — абстракции?
Ее язык, латынь, оставался живым языком, приспособленным к нуждам науки своего времени и способным выразить все новшества. Но он был лишен богатства расцветавших народных языков, отдалял интеллектуалов от массы мирян — от их проблем, от их психологии.
Обратившись к абстрактным и вечным истинам, схо-

149

150

ластика рисковала утратить связь с историей, с реальным, движущимся, paзвивающимся миром. Когда св. Фома говорит. Задача философии состоит 6 знании не того, что думали люди, но того, 6 чем истина вещей,— то он справедливо отвергает философию, которая сводится к истории мысли философов. Но не ампутирует ли он тем самым и одно из измерении самой мысли?
Величайшей опасностью для интеллектуалов схоластики было превращение в интеллектуальную технократию. К концу XIII в. университетские мэтры завладели высокими постами в церковной и светской иерархии. Они сделались епископами, архидиаконами, канониками, советниками, министрами. Наступила эра докторов, богословов, законников. Своего рода университетское франкмасонство мечтает о руководстве всем христианским миром. Вместе с Жаном де Меном, с Боэцием Дакийским оно утверждает, что интеллектуал стоит выше князя, выше короля. Роджер Бэкон, сознавая, что наука должна быть коллективным трудом, мечтая об огромной команде ученых, желал также того, чтобы бренные руководители университетов держали в своих руках судьбы мира. Он умоляет папу проявить инициативу и создать такую когорту правителей. В связи с появлением кометы в 1264 г., предвещавшей чуму и войны, он пишет: Сколь великая польза была бы Церкви, если б ученые установили состояние небес на то время, сообщили о том прелатам и государям Тогда не было бы ни такой бойни христиан, ни такого числа душ, отправившихся в ад
Пожелания благочестивы, но они прикрывают пугающую утопию. Интеллектуал также должен сказать себе: sutoi, ne supia. Если справедливо, что наука завершается политикой, то, когда ученый заканчивает политиканом, это редко ведет к добру.