Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность

ОГЛАВЛЕНИЕ

2. АРГУМЕНТЫ ПРОТИВ КРАТКОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ

Все вышесказанное может, показаться банальным. Общественные науки, однако, неохотно занимаются прошлым, хота их и трудно формально обвинить в сознательном замалчивании, истории и времени как необходимых параметров социальных явлений. На первый взгляд они даже приветствуют их; "диахронический" анализ, восстанавливающий права истории в цепи рассуждений, всегда присутствует в теоретических дискуссиях.
Но, несмотря на это, следует признать, что представители общественных наук по своим склонностям, укоренившимся инстинктам и, может быть, даже по образованию обычно стремятся избежать исторического объяснения. Это делается двумя способами. Любое социальное исследование сводится только к изучению событий (можно даже сказать "текущих событий") методами эмпирической социологии, которая пренебрегает всякой историей и ограничивается изучением современных данных. Либо же временной параметр вообще отбрасывают, находя, в "науке о коммуникациях" математическое описание структур, представляющихся вневременными. Особенно интересен для вас второй, самый новый подход, хотя и первый также имеет еще достаточное число сторонников. Поэтому рассмотрим оба эти случая.
Я уже говорил о своем отрицательном отношении к чисто событийной истории. Но если быть справедливым, то необходимо признать, что в этой "чистой" описательности виновна не одна только история. Все общественные науки склонны попадаться в эту ловушку. Экономисты, демографы и географы уделяли значительно больше внимания настоящему, чем прошлому. Восстановление известного равновесия в этом отношении было бы крайне желательным. Это легко и даже необходимо сделать демографам. Это почти самоочевидно для географов (особенно для французских, воспитанных на Видаль де Ла Блаше). Но это очень редко среди экономистов, которые стали пленниками чрезмерно кратковременной перспективы. Их исследования проводятся во временном интервале, ограниченном, с одной стороны, 1945 годом, а с другой - настоящим моментом, к которому планирование и прогнозы могут прибавить несколько месяцев, в лучшем случае лет. Я смею утверждать, что все ограничения во времени сдерживают развитие экономической мысли. Экономисты возразили бы мне в том отношении, что это задача историка - выйти за пределы 1945 года в поисках прошлого экономических систем. Но, отказавшись от прошлого, они тем самым по собственной доброй воле сокращают данное им великолепное поле для наблюдений, отнюдь не отрицая его ценности. Экономисты стали жертвой привычки служить самым непосредственным нуждам и современным правительствам.
Позиция этнографов и антропологов не столь резко очерчена и не столь тревожна. Правда, некоторые на них продолжают твердо настаивать на невозможности и бесплодности введения истории в их науку. Не высокомерный отказ от истории не принес большой пользы Малиновскому и его ученикам. Как же антропология может перестать интересоваться историей? Леви-Стросс любит говорить, что антрополог и историк участвуют в одном и том же интеллектуальном предприятии (Levi-Strauss Cl. Op. cit., p. 31). Сколь бы примитивным ни было общество, "когти событий" всегда оставляют на нем свои следы. Не было общества, следы истории которого были бы полностью утеряны. Вот почему несправедливо жаловаться на отсутствие внимания к истории со стороны этих наук.
Напротив, можно очень основательно критиковать кратковременную перспективу подхода к событиям, доведенную до крайности тем типом социология, который ограничивается обследованием настоящего. Все, что оказывается на границах социологии, психологии и экономической науки, может стать, предметом такого обследования. Оно модно не только во Франции, и по своему характеру представляет некую постоянную игру на уникальной значимости настоящего с его "вулканическим" жаром и изобилием деталей. Зачем возвращаться к прошлому, к этой обедненной, заброшенной, схематизированной, погруженной в. молчание стране? Но мертво ли это прошлое и действительно ли его следует, реконструировать, как вам это пытаются доказать? Несомненно, историк иногда слишком легко извлекает из прошлого то, что ему представляется существенным для данного периода. Как часто говорил Анри Пиренн, историк не испытывает затруднений при отборе "важных событий", иными словами, "тех событий, которые имели последствия". Нельзя не видеть опасности такого упрощения. Но чего не отдал бы наблюдатель настоящего за возможность углубиться в прошлое (или, скорее уйти вперед - в будущее) и увидеть современную жизнь упрощенной, лишенной масок, вместо той непонятной, перегруженной мелочами картины, которая является вблизи? Клод Леви-Стросс утверждает, что один час беседы с современником Платона сказал бы ему о монолитности (или же, наоборот, разобщенности) древнегреческой цивилизации больше, чем любое современное исследование ("Diogene couche", Temps modernes, № 110, 1955, p. 17). И я вполне с ним согласен. Но он прав только потому, что в течение многих лет слушал голоса многих греков, спасенных от, забвения. Историк подготовил его путешествие. Час в сегодняшней Греции не сказал бы ему ничего или почти ничего о монолитности или раздробленности современного греческого общества.
Более того, исследователь настоящего может проникнуть в глубинные элементы существующих социальных структур только с помощью аналогичного процесса реконструкции, выдвигая гипотезы и объяснения и отказываясь принимать, реальность такой, какой она представляется. Он проникает в глубины, либо упрощая, либо добавляя к существующему нечто свое. Все это способы отступить от материала, чтобы лучше овладеть им. Я сомневаюсь, что современная социологическая фотография более "истинна", чем историческая картина прошлого. Чем больше она уходит от "реконструкций", тем менее истинной она становится.
Филипп Ариес подчеркивая, что в историческом объяснении важную роль играет чувство новизны объекта. Вступая в XVI столетие, вы попадаете в странное окружение, странное для вас, человека XX века (Le Temps de l'histoire. Paris, 1954, p. 298). Почему это окружение кажется вам странным? Это как раз тот вопрос, который вы должны решить. Но я бы также сказал, что чувство удивления, незнакомости, удаленности (а все это необходимо для познания) в равной мере нужны и для понимания непосредственного окружения: если оно очень хорошо знакомо вам, то вы теряете способность ясно видеть его. Француз, проживший год в Лондоне, не узнает многого о жизни Англии. Но путем сравнения и под влиянием чувства удивления, которое охватит его там, он внезапно осознает некоторые наиболее фундаментальные и специфические особенности Франции, которых он не видел ранее именно потому, что они постоянно были у него перед глазами. Как прошлое, так и настоящее познается на расстоянии.
Историки и представители общественных наук, без сомнения, могут спорить до бесконечности относительно сравнительных преимуществ безжизненных документов и свидетельских показаний, слишком близких к жизни; относительно достоинств прошлого, которое слишком отдалено, и настоящего, которое слишком близко. Я не считаю это главной проблемой. Прошлое и настоящее всегда проливают взаимный свет друг на друга. Если изучать только то, что вблизи, внимание неизбежно концентрируется на том, что быстро движется, блестит (хотя это не обязательно золото), меняется, производит шум и вообще поражает. Опасность простой каталогизации событий в этих условиях так же велика, как и в исторических науках. Ей в равной мере подвержены и антрополог, проведший три месяца среди какого-либо полинезийского племени, и промышленный социолог, гордый моментальными зарисовками последнего обследования и верящий в то, что удачно составленная анкета и набор перфорированных карт могут дать полное описание социального механизма. Социальную дичь поймать не так просто.
Например, какое значение для наук о человеке может иметь карта маршрута молодой девушки когда ода выходит на своего дома в XVI округе Парижа и направляется на урок музыки в научно-популярную лекцию (P. Chombart de Lauwe. Paris et l'agglomeration parisienne. Paris, 1952, vol. 1, p. 106). Очень милая карта. Не если бы эта девушка изучала агрономию и занималась воднолыжным спортом, треугольник ее маршрута выглядел бы совершенно иначе. Я рад предоставленной мое возможности познакомиться с картой расположения жилищ служащих крупной парижской фирмы. Но если у меня нет карты прошлого расположения их жилищ или если интервалы времени между сбором тех или визах данных слишком малы для того, чтобы можно было установить какую-то связь, то я вообще не вижу здесь никакой проблемы. Исследование в таком случае теряет свой смысл. Обследования ради обследований представляют интерес только в том отношении, что они накапливают информацию. Но это не значит, что все они обязательно пригодятся для будущих исследователей. Будем остерегаться искусства ради искусства.
Точно так же я сомневаюсь, что можно социологически обследовать отдельно взятый город вне связи с более широкой исторической перспективой, как это произошло при изучении Оксерра (S. Frere et C. Bettelheim. Une ville francaise moyenne: Auxerre en 1950. -"Cahiers de la Fondation des Sciences Politiques", № 17, 1951) или Вьена в Дофинэ (P. Clement et N. Xydias. Vienne-sur-le Rhone, ibid., № 71, 1955) . Каждый город, определенной смысле целостное общество со своим внутренним ритмом, кризисами, внезапными изменениями и с постоянной потребностью в планировании, должен вместе с тем рассматриваться в комплексе с окружающими его сельскохозяйственными районами и архипелагом соседних городов. Одним из первых на важность последней формы связи указал историк Рихард Хапке. Следовательно, развитие города нельзя изучать в изоляции от исторического развития всего этого сложного комплекса, который часто своими корнями уходит в далекое прошлое. И разве при изучении каких-то конкретных форм обмена между городом и деревней, промышленной или торговой конкуренции не чрезвычайно важно знать, имеем ли мы дело с новым и бурным процессом или с завершающей фазой старого, давно возникшего явления, идя же с монотонно повторяющимся феноменом?
В заключение мне хотелось бы привести слова, которые Люсьен Февр любил повторять в последнее десятилетие своей жизни: "История - это наука о прошлом и наука о будущем". И действительно, разве история, эта диалектика временя, не является объяснением социальной реальности во всей ее полноте - как непосредственно переживаемого момента, так и прошлого? Она учит нас бдительности в отношении событий. Мы же должны мыслить исключительно категориями краткосрочной перспективы.