Ортега-и-Гассет Х. Идеи и верования

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава первая. ВЕРОВАТЬ И МЫСЛИТЬ

II. Смута наших времен. - Верим в разум, но не в его идеи. - Наука, почти
поэзия.

Подвожу итог: итак, стараясь определить, что собой представляют идеи
какого-либо человека или какой-либо эпохи, мы обычно путаем две совершенно
различные вещи - верования человека и посещающие его мысли. Строго говоря,
только последние могут называться "идеями".
Верования - основа нашей жизни, это та почва, на которой жизнь
осуществляется, они ставят нас перед тем, что есть сама реальность. Всякое
поведение, включая интеллектуальное, зависит от того, какова система наших
истинных верований. В верованиях мы "живем, в них движемся и являемся ими".
А потому у нас нет обыкновения осознавать их, мы о них не думаем, но они
скрыто обусловливают все, что мы делаем и думаем. Когда мы по-настоящему
верим во что-то, у нас нет никакой "идеи", мы просто полагаемся на это, как
на нечто само собой разумеющееся.
Напротив, идеи или мысли, которые у нас имеются на тот или иной счет,
будь они собственными или приобретенными, не обладают в нашей жизни статусом
реальности. Они существуют как мысли, и только как мысли. А это означает,
что вся "интеллектуальная жизнь" вторична по отношению к нашей реальной или
аутентичной жизни и представляет внутри нее только воображаемое или
виртуальное измерение. Но тогда, спрашивается, в чем же истинность идей и
теорий? На это следует ответить так: истинность или ложность идеи - это
вопрос "внутренней политики" воображаемого мира наших идей. Некая идея
истинна, когда она соответствует нашей идее или представлению о реальности.
Но наша идея о реальности не есть наша реальность. Ибо реальность состоит из
всего того, на что мы в жизни действительно полагаемся. Меж тем о большей
части того, на что мы действительно полагаемся, у нас нет ни малейшего
представления, ни малейшей идеи, а если таковая в результате акта
умственного усилия возникает, то это ничего не меняет, поскольку, будучи
идеей, она реальностью не является и, напротив, в той мере, в какой она не
только идея, - она осознанное верование.
И вероятно, нет у нашего времени более неотложной задачи, чем
разобраться в вопросе о роли интеллектуального начала в жизни. Бывают эпохи
смятения умов. И наша эпоха как раз из таких. И все же каждое время
недоумевает на свой лад и по собственным причинам. Нынешнее великое смятение
умов взошло на том, что после нескольких веков обильного интеллектуального
урожая, веков пристального внимания к интеллекту, человек перестал понимать,
что ему делать с идеями. Человек почувствовал, что с идеями происходит
что-то не то, что их роль в нашей жизни отличается от той, которая им
приписывалась в прежние времена, но он не может понять, в чем состоит
истинное назначение идей.
Именно поэтому прежде всего очень важно приучить себя тщательно
отделять "интеллектуальную жизнь", которая, конечно, не жизнь, от жизни
проживаемой, реальной, которая есть мы. Осуществив эту процедуру, и
осуществив ее добросовестно, следует задаться еще двумя вопросами: какова
взаимосвязь идей и верований и откуда берутся и как образуются верования?
Выше я уже говорил, что именовать без разбора идеями как собственно
верования, так и приходящие нам в голову мысли - значит совершать ошибку.
Сейчас мне хочется добавить, что не меньшую ошибку совершают, когда говорят
о верованиях, убеждениях и т. д., меж тем как речь идет об идеях. Поистине
это ошибка называть верованием любую завязь, из которой рождается умственная
конструкция. Возьмем крайний случай - базирующееся на очевидности строгое
научное мышление. И даже здесь не стоит всерьез говорить о верованиях.
Очевидное, каким бы очевидным оно ни было, для нас не реальность, мы в него
не верим. Наш разум не может не признать очевидное истиной, разум
автоматически, непроизвольно приемлет очевидность. Прошу понять меня
правильно, это приятие, это признание истины означает лишь одно: начав
размышлять о чем-либо, мы не допускаем в самих себе никакой мысли, отличной
от того, что нам кажется очевидным. Но в том-то и дело: мысленное согласие
имеет своим условием тот факт, что мы начинаем размышлять на эту тему, что
нам хочется подумать. Это ясно указывает на принципиальную ирреальность
"интеллектуальной жизни".
Приятие определенной мысли, повторяю, неизбежно, но, коль скоро в нашей
власти думать об этом или не думать, это столь неизбежное приятие, которое
вроде бы навязано нам как самая неотвратимая реальность, оказывается
зависящим от нашей воли и ipso facto перестает быть для нас реальностью.
Потому что реальность - это именно то, на что, хотим мы того или нет, мы
полагаемся. Реальность есть "неволение", не то, что мы полагаем, но то, с
чем сталкиваемся.
Кроме того, человек ясно сознает, что интеллект имеет дело только с
тем, что вызывает сомнения, что истинность идей живет за счет их
проблематичности. Истинность идеи заключается в доказательстве, которым мы
ее обосновываем. Идее нужна критика, как легким кислород, и поддерживается
она и подтверждается другими идеями, которые в свой черед цепляются еще за
что-то, образуя целое или систему. Так созидается особый мир, отдельный от
реального, состоящий исключительно из идей, творцом которого человек себя
сознает, ответственность за который он чувствует. Поэтому основательность
самой что ни на есть основательной идеи сводится к тому, насколько
основательно она увязывается со всеми прочими идеями. Не больше, но и не
меньше. И если что и невозможно, так это ставить на идее, как на золотой
монете, пробу, предлагая ее в качестве истины в последней инстанции. Высшая
истина - это истина очевидности, но значение очевидности, в свою очередь,
есть теория в чистом виде, идея, умственная комбинация.
Иными словами, между нами и нашими идеями лежит непреодолимое
пространство, то самое, что отделяет реальное от воображаемого. Напротив, с
нашими верованиями мы неразрывно слиты. Поэтому можно сказать, что мы - это
они. По отношению к концепциям мы ощущаем известную, большую или меньшую,
степень независимости. Каким бы значительным ни было их влияние на нашу
жизнь, мы всегда в состоянии отстраниться или отказаться от них. Более того,
нам очень нелегко вести себя согласно тому, что мы думаем, иными словами,
принимать собственные мысли достаточно всерьез. Из этого становится ясным,
что мы в них не верим, - мы словно чувствуем, что предаваться безоглядно
идеям рискованно, рискованно вести себя с ними так, как мы ведем себя с
верованиями. В противном случае следование убеждениям никто не расценивал бы
как нечто героическое.
Тем не менее нельзя отрицать, что мы считаем нормальным
руководствоваться в жизни "научными истинами". Вовсе не расценивая свое
поведение как героическое, мы делаем прививки, привычно пользуемся разного
рода небезопасными приспособлениями, чья надежность, строго говоря,
гарантирована не более, чем надежность науки. Объясняется это просто и,
кстати, проливает свет на некоторые трудные моменты, с которыми читатель
столкнулся в самом начале исследования. Стоит только вспомнить, что главным
среди прочих верованием современного человека является его вера в "разум",
во всесилие интеллекта. Сейчас мы не вдаемся в детали вопроса о том, какие
изменения претерпело это верование за последние годы. Какими бы ни были
перемены, бесспорно, однако, что оно продолжает скрыто существовать, иначе
говоря, человек не перестает уповать на действенность интеллекта как на
реальность - одну из тех реальностей, что составляют жизнь. И все же будем
осторожны и отметим, что одно дело верить в разум и другое - верить в
рожденные разумом идеи. Ни в одну из таких идей не верят непосредственно.
Наше верование относится к тому, что именуется интеллектом вообще, но это
верование вовсе не есть идея интеллекта. Достаточно сравнить определенность
веры в разум с имеющейся почти у всех неопределенной идеей разума. Кроме
того, разум непрестанно исправляет свои концепции, вчерашнюю истину сменяет
сегодняшняя, так что если бы наша вера в интеллект воплощалась в
непосредственной вере в конкретные идеи, смена последних неизбежно означала
бы утрату веры в интеллект. Но ведь происходит как раз обратное. Наша вера в
интеллект пребывает неизменной, ее не колеблют самые скандальные
теоретические открытия, включая глубокие изменения в самой концепции разума
как таковой. Несомненно, смена теорий повлияла на формы, в которых
исповедуется эта вера, но сама вера осталась.
Вот прекрасный пример того, что действительно должно интересовать
историю, если она всерьез намеревается стать наукой о человеке. Вместо того
чтобы "создавать историю", то есть логизировать идеи разума от Декарта до
наших дней, следовало бы попытаться точнее определить, какой именно была
вера в разум в те или иные времена и каковы были последствия этой веры для
жизни. Потому что совершенно очевидно, что перипетии жизненной драмы
человека, уверенного в существовании всемогущего и всеблагого Бога, и
перипетии жизненной драмы человека, уверенного в его отсутствии, различны.
Точно так же, хотя и в меньшей степени, будут различаться жизни того, кто
верит в абсолютную способность разума познать действительность, как верили в
конце XVII века во Франции, и того. кто на манер позитивистов 1860 года
верит, что разум есть относительное знание[3].
Такое исследование позволило бы со всей ясностью увидеть изменения,
которые претерпела за последнее двадцатилетие наша вера в разум, и это
пролило бы неожиданный свет на многие, если не на все, творящиеся с нами
странности.
Но сейчас меня больше всего заботит, чтобы читатель понял, каковы наши
взаимоотношения с идеями, с миром интеллекта. В идеи мы не верим: то, что
предлагают нам мысли и концепции, для нас не реальность, но только... идеи.
И еще одно. Читателю не разобраться в том, что же это такое, что
предстает нам только как идея, а не реальность, если я не призову его
поразмыслить о "фантазии и воображении". Но ведь мир фантазии и воображения
- это поэзия. Я не ухожу в сторону, напротив, именно здесь все и
сосредоточивается. Для того чтобы должным образом разобраться с идеями,
осознать их величайшее значение в нашей жизни, надо отважиться теснее, чем
прежде, сблизить науку и поэзию. Я бы даже сказал - если кому-то после всего
того, что я наговорил, еще хочется меня слушать, - что следует согласиться с
тем, что наука гораздо ближе к поэзии, чем к действительности, что ее роль в
общем устройстве жизни очень схожа с ролью искусства. Нет никакого сомнения
в том, что по сравнению с литературой наука кажется самой что ни на есть
реальностью. Но именно в сравнении с истинной реальностью является то общее,
что есть у науки с литературой, фантазией, умственным построением, миром
воображения.