Липатов В. Краски времени

ОГЛАВЛЕНИЕ

ТАЙНА СДЕРЖАННОГО СЕРДЦА

Он был до такой степени исключителен и всеобъемлющ,
что, по справедливости, можно было его назвать чудом природы...

Краткая биография Леонардо да Винчи

Леонардо да Винчи (1452 - 1519) - великий мастер Высокого Возрождения.
Рисовальщик и архитектор, скульптор, поэт, музыкант, философ, теоретик
искусства. Фридрих Энгельс писал, что он был "...не только великим
живописцем, но и великим математиком, механиком и инженером, которому
обязаны важными открытиями самые разнообразные отрасли физики".

Джоконду" копировали многократно и безуспешно: она даже отдаленным
подобием не возникала на чужом полотне, оставаясь верной своему создателю.
Ее пытались разъять на части, отобрать и повторить хотя бы вечную ее улыбку,
но на картинах учеников и последователей улыбка выцветала, становилась
фальшивой, погибала, словно существо, заточенное в неволю.
Эпитеты "сверхъестественная", "словно созданная не рукой человека",
"загадочная" - неизбежны, когда говорят о "Джоконде". Да и сама женщина,
спокойно сидящая в кресле, на фоне фантастического "лунного" противоречивого
пейзажа, - незнакомка. До сих пор неизвестно - перед нами портрет
двадцатишестилетней жительницы Флоренции Моны Лизы Гёрардини или он, как и
портрет ее мужа, который также якобы писал Леонардо да Винчи, невозвратно
утерян. Называются другие имена - женщин просвещенных и именитых, известных
своей эпохе, но называются недоказательно...
У скромно одетой женщины, изображенной на портрете, - спокойный,
притягивающий взгляд, убегающая и вновь возникающая улыбка, голова покрыта
тончайшей "вдовьей" вуалью. Чудесные, мягкие, удивительно "женственные"
руки.
Ее не назовешь красавицей, и в то же время она прекрасна. Чудится:
грустит, но глубоко не страдает, - может быть, потому, что только умом
воспринимает печаль. Ее взгляд проникает в вашу душу и сердце - и вас
пленяет, захватывает. Самое ошеломляющее: вы не понимаете, что это и зачем,
не знаете - сопротивляться или радоваться. А "Джоконда" смотрит с тихим
лукаво-сожалеющим торжеством, словно уверена заранее: вы не устоите перед ее
обаянием, ибо обязаны понять "возвышенную печаль или изысканную утонченность
души".
"Джоконда" - многолика, запомнить ее, "сфотографировать" и унести в
памяти невозможно - остается одно-единственное впечатление. Ибо на каждое
свидание она "приходит" иной, в зависимости от вашего и ее, Моны Лизы,
настроения, как ни странно это звучит. Перед вами "живой" портрет. Об этом
писал еще Джорджо Вазари, видевший картину в ее первозданной красе: "...в
этом лице глаза обладали тем блеском и той влажностью, какие мы видим в
живом человеке... Ресницы же благодаря тому, что было показано, как волоски
вырастают на теле... не могли быть изображены более натурально. Рот, с его
особым разрезом и своими концами, соединенными алостью губ... казался не
красками, а живой плотью. А всякий, кто внимательнейшим образом вглядывался
в дужку шеи, видел в ней биение пульса..."
С той поры картина потемнела и покрылась сетью трещинок, потому биение
пульса уже не различишь, но по-прежнему во внимательных глазах пульсирует
жизнь и не исчезает улыбка, которую называли непонятной, смущающей и даже
беспощадной.
Существует предположение, что в "Джоконде" художник запечатлел свое
душевное состояние, свою "идею", свое мировоззрение и мировосприятие. Даже
ее высокий, чуть сдавленный лоб, увеличенный почти полным отсутствием бровей
(мода того времени), называют "лбом Леонардо да Винчи". Художник задавался
вопросом: "Проявляется ли сознание в движениях?" Может быть, сказал своим
портретом: я не тот, за кого себя выдаю, вот я, настоящий. Тогда портрет
Моны Лизы - вызов тем современникам, о которых он сказал столь язвительно и
резко: "Эти люди, наряженные в дорогие одежды и украшенные
драгоценностями... обязаны природе слишком малым, ибо только потому, что они
имеют счастье носить одежду, их можно отличить от стада животных".
Леонардо - художник и скульптор, архитектор и ученый - и все это в
превосходной степени! - человек, отличающийся "царственной величавостью и
благородством", вынужден был всю жизнь выказывать себя царедворцем, и если
не льстить, что натуре его претило, то, во всяком случае, казаться
приятным - правителям, князькам, папам, королям и их присным.
Единственное, что Леонардо да Винчи мог себе позволить, - оберегать
свой талант от узких рамок предписанного заказчиком поведения, от поденщины:
"возвышенные таланты тем более преуспевают, чем менее они трудятся. Они
творят умом свои замыслы..." Это - проповедь силы творчества, торжествующей
над бесплодием канцелярщины, столь угодной правителям. Несмотря на
"придворную" жизнь, а скорее именно потому - великий художник любил и ценил
свободу. Покупал на рынке птиц, выпускал их из клетки на волю. И наверное, в
ту минуту был не менее счастлив, чем когда завершал очередное полотно. А
трудиться он умел. Когда ум уже сотворял замысел, он, по свидетельству
Банделло, "от восхода солнца до темного вечера не выпускал из рук кисти".
И звучит в портрете Моны Лизы предупреждающая, отчуждающая нота.
Кажется, что женщина эта все о нас знает, предстает она некой
безжалостной истиной, вызывает волнение и заставляет нас задумываться о
себе, о своем бытии - и даже терзаться. Резким высвечиванием и в то же время
гордой отстраненностью она нас словно бы останавливает... Никто из
живописцев мира не достигал такого мастерства в передаче эмоционального мира
человека, его психологической характеристики.
Вазари рассказывает: во время изнуряющих сеансов Леонардо да Винчи
приглашал музыкантов, тихая ласковая музыка услаждала слух модели,
раскрепощала, облегчала ей труд неустанного позирования. По мнению иных - и
освобождала от суетных, мимолетных мыслей, погружала в мир размышлений, в
мир больших и глубоких чувств.
Художник явил себя в "Джоконде" великим мастером дымчатой светописи -
сфумато: "...чтобы тени и свет сливались без линий и контуров". И в самом
деле: когда смотришь на полотно, то видишь, как благодаря нежнейшим теням
все в нем движется, меняет очертания в зависимости от движения: "символ
непрерывной жизни".
Ко времени написания портрета Леонардо да Винчи уже мог носить титул
"отца, князя и первого из всех живописцев".
Прошло двадцать лет с той поры, как он создал портрет очаровательной
Цецилии Галлерани. Тогда он хотел понять характер своей модели, передать его
в позе, жесте, выражении лица... Его модель - семнадцатилетняя
девочка-женщина - была блестящей и остроумной. И он тогда слыл мужчиной
"обольстительной наружности": русые волосы, отливающие красной медью,
голубые глаза, правильные черты лица, вьющаяся ухоженная борода. Он умел
играть на лире, останавливать на скаку лошадей, сминать подковы.
Она еще не знала, эта девочка, что судьба ее заключалась в словах
Леонардо, как бы невзначай приписанных в конце письма миланскому герцогу:
"Могу работать в качестве скульптора над мрамором, бронзою и глиною, а также
в живописи могу делать все, что только можно сделать - по сравнению с кем
угодно".
Тогда он увидел Цецилию Галлерани задумчивой, но не рассеянной.
Доверчивой, но не простодушной, приветливо ожидающей неожиданное будущее.
Восхитился, но не был ослеплен прелестью лица. Тщательно вылепил его, собрав
с пестрого луга краски самые нежные. И луг вокруг обеднел - стал темным
фоном. А лицо задышало теплым трепетом кожи. Ожили ясные карие глаза,
поднялись тонкие дуги бровей. Отбросила тень нитка бус. Рыжеватые волосы
облегли голову. Умиротворенностью и покоем повеяло от лица, а в уголках чуть
припухлых губ загорелся огонек лукавой иронии. Рука заскользила по
серебристой шерстке зверька. Крупная, с длинными пальцами, рука музыканта,
привычная к перу.
Цецилия Галлерани сохранилась для нас благодаря волшебной кисти
Леонардо. Портрет ее известен под названием "Дама с горностаем". Писатели
называли эту молодую женщину "современной Сафо". Имя ее ставили в ряд
наиболее просвещенных женщин эпохи Возрождения, во всяком случае, недалеко
от самой выдающейся из них - Изабеллы д'Эсте. К достоинствам Цецилии
Галлерани относили свободное владение латинским языком, интерес к наукам и
искусствам. Она обладала талантом организатора и привлекала интересных
людей - ученых, поэтов, музыкантов - не только обаянием, но и художественным
чутьем. К тому же она, могущественная метресса герцога Лодовико Моро,
отличалась скромностью. У нее было свое женское счастье: любила и ей
отвечали взаимностью. Родила сына - это событие праздновал весь Милан.
Правда, в любви постоянно сохранялся привкус горечи: герцог, изворотливый и
хитрый удельный князек, не был рыцарем без страха и упрека. Образование и ум
позволяли ей понимать и свою роль - этакой куклы герцога, царящей в
эфемерном салоне.
...С той поры прошло целых двадцать лет. Возрастало мастерство
Леонардо, его желание почувствовать и передать пульсирующую, ежечасно
меняющуюся жизнь. Мастер перешагнул пятидесятилетний рубеж, написал портреты
Изабеллы д'Эсте, Лукреции Кривелли, знаменитую "Тайную вечерю", которую
французский король все порывался содрать со стены трапезной миланского
монастыря Санта-Мария делле Грацие. В эти годы жизни во Флоренции Леонардо
да Винчи представляется усталым и размышляющим человеком. Умирает его отец,
и мысли художника должны устремиться в прошлое, он словно взбегает, как в
юности, на гору Монте-Албано и разглядывает свое поселение. Очень давно он
ушел оттуда. Чему радоваться ему, что оплакивать? Его привечали при дворах,
ценя умение устраивать зрелища и удивлять "монстрами", например, ящерицей,
переделанной в подобие "дракона": шевелила наполненными ртутью крыльями и
приклеенными рогами... Отчасти, конечно, это могло тешить тщеславие...
Инженерные дела? В какой-то мере - да, но в основном они служили войне, а
войну он ненавидел.
В начинаниях, свершениях, раздумьях мастер возносится титаном,
повелевающим громами и молниями, но иногда напоминает и великана,
забавляющегося бумажными корабликами.
Судьба столь богато одарила его словно затем, чтобы еще более глубоко
ранить. Как было не отчаиваться?
Солдаты варварски разрушают "Коня" (конную статую Франческо Сфорца), на
его создание потрачено пятнадцать лет...
Великое творение - "Тайная вечеря" - начало разрушаться, на глазах
"поплыла" "Битва при Ангиари".
В научных открытиях никто не нуждался...
Художник должен был переживать глубокую трагедию. И, если выглядел
благостным, благоуханным и улыбающимся, стоило ему это дорого. Он
"божественно пел импровизации", был "обворожителен в беседе", но порой,
наверное, чувствовал себя шутом и фигляром.
Гений Леонардо да Винчи называли легким и подвижным, а жизнь
неуловимой. Подвижным - да, легким - вряд ли, иначе исключительно могучий
организм не сдался бы столь быстро в борьбе с болезнями. А неуловимой он
творил свою жизнь сам, сообразуясь с обстоятельствами. Действительность
отторгла его: суета мелких княжеств, мишура пышных дворцов, кровавые пятна
заговоров и повальная нищета... Художник скитался вечным странником, часто
менял покровителей, зная их ненадежную устойчивость и не видя между ними
существенной разницы. Искал лишь укрытия для работы. С ним слуга, два
ученика, холсты да небольшая библиотека: тридцать любимых книг.
Его жизнь не омрачена нечестными поступками, как, впрочем, не
отличилась и поступками героическими. Он не протестовал, не восставал,
стремился обеспечить свою старость - в чем, правда, не очень-то преуспел. Но
вся его деятельность, подвижническая работа, даже сам факт существования
несли в себе революционное начало, ибо он постоянно рождал новое, неведомое,
в нем постоянно клокотал дух переустройства и дерзания.
Биографы отмечали: Леонардо да Винчи "умел и любил сходиться с простыми
людьми". Есть основания думать, что и они, как и окружающие его домочадцы,
отвечали ему тем же. После смерти мастера ученик Леонардо Франческо Мельци
писал: "Пока не распадется мое тело, я буду постоянно чувствовать это горе".
И верно, печаль о своем учителе он хранил до глубокой старости.
Кому, как не им, простым людям, сочинял Леонардо да Винчи знаменитый
"Атлантический кодекс", чьи страницы испещрены рисунками людей, зверей, трав
и цветов, чертежами храмов и географических карт. Гигантский свод наблюдений
и научных изысканий, который он писал, наивно зашифровывая от недоброго
глаза, левой рукой - справа налево. Леонардо думал о пользе
общечеловеческой - строительстве домов, ирригации полей, создании машин,
облегчающих труд...
Его называли "великим магом XVI века", а он провозглашал: "О
удивительная, о изумительная необходимость! Ты заставляешь своими законами
все действия проистекать кратчайшими путями из их причин. Вот настоящие
чудеса".
Подивимся же могучей силе воли этого человека, много претерпевшего, но
не изменившего принятому распорядку жизни. Упрямо пренебрегавшему
удовольствиями легкоперой славы для наслаждения трудами своими - найденным
цветом или строкой, занесенной в "Кодекс"...
"...Каждое свойство в живописи следует за собственным свойством
живописца". Судя по всему, Леонардо да Винчи знал истинную цену своему
таланту - тем чувствительнее были для него неудачи и потери.
...В "Джоконде" отразились вера и сомнение, скепсис и раздумье о
быстротечности жизни: картина далеко ушла от юности Леонардо да Винчи - в
ней не сыщешь следа былого безоблачного оптимизма.
Была ли таковой его модель на самом деле? Надежда раскрыть загадку
почти утеряна. Да и какая разница? - говорят. Но разница есть. Не только для
истории искусства - для постижения сложной личности художника. Что именно
воодушевило его в модели, высекло первую искру, какую струну в сердце
затронуло?.. А если перед нами "синтетический" образ, как предполагают, то
каковы его составные части?..
Скорее всего "Джоконда" свидетельствует о переломе в жизни "Гомера
живописи". Она как веха, обозначающая начало новой эры. Да поздно - "уж
осень на дворе"... Перед нами торжество всемогущества и надвигающаяся
трагедия великого мастера, пронзительно понимающего, как много он мог
сделать.
"Джоконду" называли сфинксом, замечали в ней "тайну сдержанного
сердца". Определение поэтично, если к тому же предположить, что изображенная
женщина любима и расстается со своим любимым: назывались конкретные имена и
ситуации. Но тайна сдержанного сердца - скорее вся жизнь художника. А
"странная ясность" взгляда может быть обращением в будущее - через
затмевающие фигуры, через эпохи. Не потому ли Леонардо да Винчи никогда не
расставался с этим портретом и постоянно его совершенствовал. Портрет словно
познавал мудрость жизни вместе с художником, впитывая "целые миры идей". А
мастер все считал его неоконченным, хотя работал над ним целых четыре года.
Он дорожил портретом, как жизнью и честью, берег как зеницу ока, как
последнюю надежду, как свое кредо, как послание к нам, ныне живущим.