Ансело Ф. Шесть месяцев в России

ОГЛАВЛЕНИЕ

Письмо XXVI
Петербург, июль 1826 года

Как я и предвидел, мой друг, настало время покидать Петербург, и это письмо будет последним, отправленным мной из этого города. Остается еще много зданий и мест, которые я хотел бы описать тебе, но время торопит, Москва зовет меня, и я коротко расскажу тебе о тех предметах, о которых еще не сообщал.
Итак, мне предстоит уехать — быть может, навсегда — из этого огромного города, исполинского творения могучей воли и настоящего чуда покорности! Я писал тебе сразу по приезде и должен снова повторить, что путешественник не может удержаться от чувства удивления и восхищения перед городом, чья величественная регулярность ослепляет, поражает — и одновременно утомляет своим однообразием. В самом деле, на свете есть города больше Санкт-Петербурга, но ни один из них не кажется больше. Здесь не встретишь ни одной кривой линии, ни одного коварного поворота, что заставил бы обмануться в расстоянии. Ты не найдешь здесь ни магазинов, ни лавочек, ни лотков, что разнообразили бы твой путь: торговцы помещены здесь, словно в казарму, в Гостиный двор — обширный рынок, объединяющий сотни магазинов. Те же магазины, которые необходимость рассеяла по прочим кварталам города, помещаются либо в подвалах, либо на втором этаже, так что взгляд пешехода никогда не сталкивается с разнообразием различных предметов, какие привлекают взор, занимают любопытство и развлекают парижских или лондонских зевак. Человеку праздношатающемуся необыкновенно досадно, что первые этажи домов в Петербурге не содержат магазинов, которые так занятны в других городах, поскольку ни в одном другом городе так не поза ботились о безопасности и удобстве людей, которые, повинуясь требованиям вкуса или состояния, передвигаются пешком. Тротуары из плотного камня, широкие и высоко поднятые, избавляют их от любых неприятностей и обеспечивают самую приятную прогулку. Эти тротуары, устроенные на всех улицах по приказу императора Александра, любившего гулять по Петербургу без провожатых, тем более ценны для пешехода, что мостовые отвратительны. Мелкие, круглые, неровные булыжники положены на рыхлую, песчаную почву, в которую они проваливаются под колесами запряженных четверками карет, мчащихся галопом. Кирпичная крошка и мелкий песок, которые засыпают между камнями, не дают достаточной опоры колесам экипажей и производят двойное неудобство: летом — невыносимую пыль, в дождливое время — глубокую грязь . Это обстоятельство весьма огорчительно в городе, где напрасно стали бы вы искать общественных удобств, столь привычных у нас в Париже, где скромные художники своего дела наводят блеск на башмаки пешеходов. Меня поразило отсутствие этого важного установления в стране, так быстро овладевшей всеми достижениями европейской цивилизации.
Население Петербурга, насчитывающее всего двести пятьдесят — триста тысяч человек, недостаточно, чтобы оживить его просторные улицы. Кроме того, все эти дома, все эти здания, выстроенные из дерева и кирпича и покрытые белой гладкой штукатуркой, отнюдь не имеют монументального вида, несмотря на их величину, элегантность формы и чистоту линий. Они производят впечатление хрупкости, кажутся сделанными из картона. Если бы гранитные набережные, несколько внушительных дворцов и церквей не свидетельствовали о неподвижности окружающих их строений, иностранец чувствовал бы себя как в городе, который был поставлен здесь вчера, а завтра будет перенесен на другое место.
Раз уж я вспомнил о церквах, мой дорогой Ксавье, скажу о них несколько слов. На одной только улице (Невском проспекте) я насчитал десять храмов, посвященных разным конфессиям. Прежде всего обращает на себя внимание Казанская церковь: пятьдесят шесть гранитных колонн высотой в тридцать пять футов, отполированных до хрустального блеска, выстроены полукругом, окружая с двух сторон главные врата , а другие колонны того же размера украшают храм внутри. Вообще греческие церкви, менее просторные, но более освещенные, чем римские, имеют менее величественный вид и внушают верующим менее меланхолические, более отрадные чувства. В них нет скульптур, ибо греческие схизматики
прочли одно место Священного Писания как запрет на ваяние из камня или металла, однако изобилие образов, писанных на слоновой кости и покрытых золотыми и серебряными окладами, пышность царских врат, великолепие священнических облачений — все ослепляет взор. Гармония песнопений, мелодичное согласие голосов, исполняющих торжественную службу без всякого музыкального сопровождения, рождают в душе самые нежные чувства и уносят ее в край надежды и блаженства. Между верующими в греческом храме царит полное, равенство: никаких рангов, никаких кресел! Все стоят пред лицом Божьим: здесь обнаруживается терпимость, главная отличительная черта этой религии. Иностранец, присутствуя на церемониях чужой ему религии, может не опускаться на колени, но оставаться стоять, и не привлечет внимания, не вызовет осуждения. От него не требуется никаких знаков благоговения, никакого участия в религиозном ритуале.
В Казанской церкви я нашел памятники наших недавних катастроф, и это собрание трофеев невольно напомнило мне, что из всех человеческих слабостей русской нации наиболее свойственно тщеславие. Рассказывая иностранцу о памятниках своей страны, русский никогда не скажет «Это прекрасно», но обязательно «Это прекраснее всего на свете!». Посмотрим же, какие трофеи столь помпезно выставлены в этом храме! Во-первых, жезл маршала Даву. Но разве этот символ бранной чести был добыт победой? Нет! Он оставался в обозе, брошенном по приказу самого маршала, и русские просто подобрали его . Неужели стоит гордиться забытым трофеем? Рядом с жезлом — ключи от нескольких французских городов, которые никогда не имели ворот и коих никто не осаждал. Покажите нам, если можете, ключи от укрепленных городов, охранявшихся французскими гарнизонами, и мы поклонимся вашему мужеству, хоть и будем оплакивать трофеи. Но не хвалитесь тем, что вошли в открытые города!
Среди десяти церквей, украшающих Невский проспект, есть одна католическая . Она не выделяется ни размером, ни убранством, но в ней заключена могила, на которую француз не может смотреть без боли: это могила Моро. Разве в Петербурге хотели бы мы видеть прах генерала, столь прославленного на полях сражений, столь величественного во дни опалы? Честолюбие соперника осудило его на изгнание: отчего французское ядро осудило на изгнание и его бренные останки ? Ах! обратим наш взор на поля Гогенлиндена и Шварцвальда ! Вспомним эту блестящую, хоть и столь краткую, военную карьеру и, стоя у могилы воина, будем вспоминать лишь о его жизни.
Если, несмотря на все величие этого города, общий вид Петербурга производит впечатление грустное и однообразное, когда объезжаешь его в экипаже, то совершенно иным он предстает с высоты башни или колокольни. Тысячи светло-зеленых или пепельно-серых крыш, золоченые шпили, отражающие лучи солнца и устремляющиеся ввысь подобно языкам пламени; пять сверкающих золотых куполов, возвышающихся над каждой греческой церковью, словно восточная диадема, возложенная на чело европейского города; многочисленные каналы, чьи прозрачные воды бегут под изящными, легкими чугунными мостами; зелень парков, дающая отдых ослепленному глазу; широкая и глубокая река, где снуют многочисленные корабли и лодки и над которой вздымается сверкающая игла крепости, составляют восхитительную и разнообразную панораму, дополненную к тому же картиной окружающих Петербург островов. Нет ничего прелестнее, мой друг, чем загородные дома Крестовского и Каменного островов. Разнообразные, как человеческие капризы, выкрашенные в жизнерадостные цвета, построенные из ели и легкие, как воздушные дворцы фей, кажется, они едва касаются зеленого ковра. Здесь нет единого архитектурного стиля; строители заимствовали образцы из Италии, Франции, Англии, Голландии или Китая, и это живописное архитектурное столпотворение кажется конспектом фантазий всех известных народов.
Окидывая взглядом Петербург, я замечаю, дорогой Ксавье, что еще не рассказал тебе о конной статуе Петра I, восхитительном памятнике, которым Россия обязана французскому скульптору (Фальконе); но не было, кажется, ни одного путешественника, который не описал бы этот шедевр, и их восторг, столь оправданный смелостью этого исполинского творения, не дает мне добавить ничего нового. Вообще этот город на каждом шагу тешит нашу национальную гордость, и на каждом шагу мы встречаем здесь следы наших соотечественников. Эти грациозные мосты, эти элегантные здания были задуманы и спроектированы французскими архитекторами и инженерами. Они направляли подражательное мастерство русских ремесленников, и эти люди, еще полудикие, создали удивительные произведения, не подозревая, какое восхищение они будут вызывать. Им показали модели, сказали: «Сделайте так», — и они покорились. Я часто слышал, что этот народ упрекают в отсутствии изобретательности, но разве до настоящего времени русские могли быть чем-то иным, как не искусными подражателями? Разве не принуждены они к этому с тех пор, как Петр I решил поставить свою нацию в ряд европейских? Взойдя на престол в начале XVIII века, могущественный монарх бросил взгляд вокруг себя — и что же увидел? Медленным и постепенным развитием человеческого духа Европа достигла совершенства цивилизации, его же окружал варварский народ. Но он изучил этот народ, он знал его силу, он чувствовал, что заставить его идти шаг за шагом, как шли европейские народы в течение шести столетий, значило осудить его на вечное отставание; это значило оставить достижение заветной цели на произвол времен и обстоятельств. Вооруженный неколебимой волей, абсолютный повелитель нации, знающей только один долг — повиноваться, он заставил ее преодолеть одним прыжком огромное пространство, отделявшее ее от остальной Европы. Толчок был дан, и русский народ перешагнул через несколько столетий. Однако, внезапно поднявшись из природного состояния на вершину цивилизации, этот народ оставил позади себя все промежуточное пространство и мог схватить только поверхность вещей, предоставленных ему для подражания. Его образованию не хватало прочного основания. Подобно умному и послушному ребенку, который сумел бы скопировать академическое полотно, не выучившись рисовать глаз, этот народ, творя чудеса, повсюду демонстрирует отсутствие первых элементов, и пока обучение задним числом не заполнит эти пробелы, он будет копировать результаты, не умея усвоить то, что позволяет их достигнуть .
На этом я остановлюсь, мой дорогой Ксавье; завтра я покидаю Петербург. Я вовсе не претендую на то, что своими беглыми набросками познакомил тебя с этим огромным городом, но если они заинтересовали тебя хоть на минуту, моя цель достигнута. В одном из писем ты предлагаешь ознакомить публику с моими дружескими посланиями, но боюсь, что твоя снисходительность вводит тебя в заблуждение. Впрочем, я буду и дальше сообщать тебе свои наблюдения. Подлинно русский народ, который я найду в Москве, без сомнения, даст мне повод для многих заметок; там встречу я еще живые следы пребывания нашей армии, и если по моем возвращении ты сочтешь, что и те читатели, которые не приходятся мне друзьями, смогут прочесть эти письма, не пожалев о потраченном времени, я отдам их на суд публики.
Прощай еще раз, и под сенью бельвильских рощ вспоминай о твоем лучшем друге. Он же отправится тем временем сквозь еловые и березовые леса, где от жаркого солнца бушуют пожары, но никто не обращает на них ни малейшего внимания.
Письмо XXVII
Москва, июль 1826 года
Как ни сильны чувства, которые внушил мне величественный и необычный вид города, где меня ждут ужасные воспоминания и пышные празднества, как ни горячо мое желание провести тебя мысленно среди его причудливых зданий, нагромождений монастырей, дворцов, церквей и хижин, я должен, мой друг, оглянуться назад и представить тебе краткий отчет о проделанном мной пути.
Санкт-Петербург отделен от Москвы расстоянием в семьсот двадцать семь верст (около двухсот французских лье), и эта дорога, проложенная по прямой через леса, песчаные равнины и болота , преодолевается с невероятной быстротой, ибо нет в мире другой страны, где можно путешествовать дешевле и быстрее. Поэтому здесь самое время, мой дорогой Ксавье, рассказать тебе о русских кучерах, чья ловкость и бесстрашие заслуживают большего, чем простое упоминание.
Сидя на возвышении и управляя четверкой лошадей, перекладывая вожжи из руки в руку, русский кучер, кажется, не боится ничего на свете. Как бы ужасна ни была дорога, он пускает свою квадригу в галоп и, крайне редко пользуясь висящим на руке кнутом, подбадривает скакунов криком. На протяжении всего перегона, что часто составляет двадцать пять — тридцать верст (то есть более восьми лье), он не перестает беседовать со своими лошадьми, а они, кажется, действительно понимают его. Вообрази, что, обращаясь с этими животными мягче, чем его хозяин с ним самим, он не отдает им ни одного приказа, не объяснив его мотива! Я попросил слугу, служившего нам переводчиком, перевести некоторые из этих нескончаемых монологов, лишь изредка сменяемых народной песней. Меняя тон и интонацию голоса в зависимости от возраста, силы и характера каждой из четырех лошадей, русский кучер взывает к опыту старшей, побуждая ее подать добрый пример подругам, поддразнивает
ленивую разнеженность той, которая, простояв несколько дней на конюшне, должна искупить постыдное бездействие новым рвением, не сомневается, что гордость не позволит самой крупной уступить менее статным, а самую молодую, поставленную в ряд с заслуженными бегунами, убеждает доказать своим усердием, что она заслужила эту честь. Таков, мой друг, смысл разговоров русского кучера со своими лошадьми. Речи эти, то доброжелательные, то ворчливые, производят очевидное действие на животных. Когда возница доволен, он награждает их нежнейшим именем «голубчики мои»: это самое лестное прозвище, ибо голуби составляют для русского народа предмет особой любви и даже поклонения. Он нежно заботится об этих птицах, убивать или есть их считается преступным: это одно из многочисленных здешних суеверий.
Бесстрашие русских кучеров и их презрение к опасности часто подвергает суровому испытанию мужество путника и прочность коляски. Преодолеть расстояние как можно скорее — такова, по мнению этих храбрецов, их первейшая обязанность. Гоня лошадь во весь опор, они мало заботятся о том, что происходит у них за спиной, главное для них — добраться до места. Рассказывают, что один кучер доехал однажды до станции с половиной коляски, тогда как другая половина вместе с пассажирами осталась в пыли за лье от места назначения. Кучер же ничего не заметил: он мчал во весь опор, покрикивал на лошадей и распевал песни 3.
Совершенно уверенные в своей ловкости, русские возницы обычно пренебрегают предосторожностями, часто так необходимыми в дороге. Оказывается, что и в самом деле почти нет такой поломки, которую они не могли бы устранить. В их искусных руках в дело идет все, что подвернется под руку: ось они сооружают из ветви дерева, прочную веревку — из березовой коры. Как бы серьезно ни было происшествие, первое, что скажет русский крестьянин, это «ничево» (то есть ничего страшного), и добавит: «небось» (не бойтесь). В деревнях эти люди сохраняют детскую наивность, жизнь кажется им игрой. Когда вы приезжаете на станцию, вас ожидает человек пятнадцать—двадцать длиннобородых крестьян. Чтобы решить, кому из них ставить вам лошадей и везти до следующей станции, они бросают жребий: берутся за правую постромку и перебирают ее по очереди. Тот, чья рука окажется последней, и есть избранник судьбы, и, приняв поздравления товарищей, он принимается за исполнение долга, выпавшего ему по воле случая .
Я говорил, мой друг, что нигде в мире нельзя путешествовать такжешево, как в России, и могу это доказать. В этой стране плата за лошадь составляет 5 копеек (5 сантимов) с версты, что во Франции соответствовало бы семи су за один перегон между почтовыми станциями. Определенных чаевых не установлено, ямщики полагаются на великодушие путешественника, и крохотная сумма делает его в их глазах гением щедрости. Заплатив 80 копеек (16 су) за целый перегон, который, как я говорил, часто равняется двадцати пяти или тридцати верстам, вы станете объектом безграничной благодарности, выраженной самым живейшим образом. Подъезжая к станции, кучер будет кричать: «Поспешай, орлов везу!» Если же седоки скупы, он упреждает своих собратьев, что везет ворон. Кто же откажется прослыть орлом за столь сходную цену?
В повозку обычно впрягают четверку лошадей; таким образом, вы проезжаете одну версту за 20 копеек (или сантимов), а так как 7 верст составляют один французский почтовый перегон, нетрудно сосчитать, что за 1 франк 40 сантимов можно проехать 2 лье, тогда как во Франции то же расстояние обходится в 5 франков — и на двух лошадях.
Первый достойный упоминания город на пути из Петербурга в Москву — знаменитый Новгород. Когда думаешь о его былом величии, когда вспоминаешь старую русскую пословицу «Кто устоит перед богами и великим Новгородом?» — начинаешь испытывать страх, осматривая печальные руины древнего великолепия. Здесь колыбель русской монархии; на этих улицах, сегодня столь малолюдных, некогда блистал военным великолепием еще дикий двор. Эти разрушенные стены выдержали многочисленные осады, эти шестьдесят церквей, куда сегодня лишь изредка забредают прихожане, некогда едва вмещали толпу верующих, чье благочестие служило их благоденствию. Теперь все пустынно, уныло, и молчаливый Новгород стоит между двумя столицами как урок превратности судьбы!
В этом городе можно полюбоваться также деревянным мостом длиной в триста футов и собором св. Софии с древними фресками; полагают, что они старше эпохи итальянского Возрождения.
В сорока верстах от Новгорода, среди бескрайних песчаных равнин, удивленного путешественника встречает холм. Говорят, что это курган, могила знаменитого колдуна, о чудесных деяниях которого сложены легенды.
Вскоре взор путника, утомленный однообразием этих вечных лесов и бескрайних равнин, где ничто не привлекает к себе внимания, с восхищением начинает открывать плодородные поля, озера, холмы и горы. Это русская Швейцария, и в самом деле напоминающая миниатюрный слепок с богатых и живописных кантонов Гельвеции. На фоне очаровательного пейзажа, на берегу озера и у подножия холма стоит городок Валдай. Но стоит путешественнику въехать в него, как неожиданно его неопытность оказывается под угрозой. Коляску окружает несметная толпа торговок баранками, Армид в коротких юбках, чья бесстрашная навязчивость не дает чужестранцу ни минуты покоя. Если, он остановится здесь на ночь, посягательства возобновятся, ибо эти торговки, большей частью молоденькие и хорошенькие, занимаются не только открытым промыслом, но и тайным, менее невинным и более выгодным. Хозяйки гостиниц, их сообщницы и наперсницы, отворяют им двери, и чтобы сохранить добродетель, путешественник должен призвать на помощь всю свою осторожность .
Город Торжок славится на всю Россию изделиями из вышитого сафьяна и восхищает путешественников благородной архитектурой своей церкви. В шестидесяти верстах отсюда расположена Тверь, губернский город, один из самых красивых в этой стране. Здесь вы переезжаете Волгу по мосту длиной в пятьсот пятьдесят футов. На всех этих станциях вполне приличные трактиры, однако от надежды спать на кровати приходится отказаться. В каждой комнате стоит большой кожаный диван, набитый конским волосом. На них и проводят ночь путешественники, каков бы ни был их чин. Русские, привыкшие спать на чрезвычайно жестких матрасах, легко смиряются с таким отдыхом, но я должен признать, что и иностранец, сначала пораженный внезапным переходом от немецких перин к российским диванам, вскоре привыкает к этой разновидности походных кроватей и засыпает довольно покойно.
Двенадцать часов прошло с момента, как мы выехали из Твери, но, горя нетерпением скорее увидеть Москву, мы решили ехать всю ночь. Солнце уже садилось за горизонт, густые тени ложились на дорогу, и лишь несколько слабых лучей еще светились на западе, подобно нежному воспоминанию в душе страдальца. Мы пересекали темный еловый лес и старались развеять дорожную тоску, рассказывая друг другу страшные истории. Мы воображали, что эти молчаливые края населены вооруженными разбойниками, представляли себе, как они набрасываются на нас, делят наши пожитки, и, смеясь над кровавыми сценами, читанными у Радклиф , невольно кидали окрест беспокойные взгляды, чтобы проверить, не воплотится ли игра нашего воображения в реальность. Вдруг мой товарищ по путешествию схватил меня за руку и показал на группу людей, стоявших впереди по нашей дороге и, казалось, поджидавших нас. Не меньше двадцати человек грелось у костра. Огонь освещал их варварские лица и позволял нам как следует их рассмотреть. Обувь из древесной коры, меховые шапки, рубахи из грубого холста, овечьи шкуры на плечах, длинные усы и рыжие бороды, спадающие на волосатую грудь, медные лица и устремленные на нас горящие глаза явили нам картину, возможно, весьма живописную, но несколько волнующую, особенно на фоне наших недавних фантазий. Стараясь не выдать своего волнения, мы протянули руки к пистолетам, заряженным еще в Париже и ни разу не востребованным, и продолжали двигаться вперед. Когда мы поравнялись с этими страшными людьми, они встали и... согнулись в низком поклоне, самым почтительным образом желая нам доброго пути. Оказалось, то были ломовики; на этих долгих дорогах, где деревни далеко одна от другой, для них нет харчевен. Когда наступает ночь, они распрягают лошадей, отпускают их пастись в лес и разбивают лагерь у большого костра, а на рассвете собирают умных и послушных животных, которые покорно возвращаются под хомуты.
Счастливо избавившись от испуга, воспоминание о котором развлекало нас до конца поездки, мы продолжили свой путь и на четвертый день увидели блистающие купола, золоченые колокольни и наконец въехали в великолепный город, так скоро восстановленный из руин героическим патриотизмом. Если празднества, на которых я буду присутствовать и которые должен буду описать тебе, помешают мне осмотреть все так же тщательно, как в Петербурге, я постараюсь, по крайней мере, мой друг, не упустить ни одного из впечатлений, которые ожидают нас здесь в изобилии.
Письмо XXVIII
Москва, июль 1826 года
В облике Москвы, мой дорогой Ксавье, меньше регулярности и великолепия, чем у Санкт-Петербурга, но это придает ей гораздо больше своеобразия. Если путешественник и не испытывает на каждом шагу восхищения, взор его с любопытством останавливается на причудливых и странных сооружениях, не принадлежащих ни к одному из известных архитектурных стилей; прообразы их до сих пор ищут в разных концах света . Город располагается на холмистой местности и, окружая подковой знаменитый Кремль, открывает взгляду живописнейшие картины, каких не увидишь в современной сопернице старой столицы.
Москва явилась в анналах истории около середины XIII века, когда стала столицей княжества, возглавляемого Михаилом Храбрым, братом Александра Невского , о котором я рассказывал тебе во время наших прогулок по Петербургу. Своим именем она обязана пересекающей ее неширокой и неглубокой реке Москве. Среди этимологов утвердилось мнение — впрочем, самое убедительное, — что имя этой речки происходит от сарматского слова, означающего «извилистая». Есть еще Яуза и Неглинка, но последняя — ручей, протекавший некогда во рвах Кремля, — забрана теперь в подземный канал. После того как зловонные рвы, находившиеся у подножия старинной крепости, были осушены, здесь разбили великолепный сад, непонятно почему не пользующийся любовью горожан. Местные жители предпочитают ему Тверском бульвар, улицу около четверти лье в длину, обсаженную молодыми деревьями, не дающими еще ни тени, ни прохлады, ни убежища от пыли с прилегающих улиц. Тем не менее гулять здесь считается хорошим тоном.
Кремль, находящийся в центре Москвы на самом высоком месте, представляет собой неправильный многоугольник, окруженный высокими зубчатыми стенами с башнями на каждом углу. Три расположенные вокруг крепости части города ведут свои названия от стен, и доныне их окружающих: это Китай-город, Белый город и Земляной город. Первый, торговый квартал, обнесен, как и Кремль, очень высокой стеной и сообщается с городом шестью воротами. Здесь располагается большой рынок, огромное множество всевозможных лавок. Пожар 1812 года разрушил их, но гением торговли они скоро возродились в еще более красивом виде. Это постоянно действующая ярмарка, средоточие всех интересов, арена непрерывного движения. Именно здесь надо наблюдать население Москвы. Представители всех сословий и областей наводняют этот квартал, включающий четыре улицы, три площади, шестнадцать церквей, четыре монастыря и различные государственные учреждения. На одной из площадей возвышается исторический памятник, установленный императором Александром в 1816 году: бронзовая статуя изображает купца Минина, призывающего князя Пожарского организовать поход за освобождение родины от поляков и передающего свои богатства на это героическое предприятие, завершившееся победой . Хотя стиль скульптуры недостаточно возвышен, она прекрасно смотрится на этой площади, которая, хотя и невелика, являет все самое интересное, что можно увидеть в Москве. Куда ни обратишь взгляд, все будит воображение и вызывает исторические воспоминания. Там — Кремль, священная обитель и последнее прибежище царей, стенам которого угрожали стрелы татар и монголов, копья поляков, а потом мины французов и который все же устоял среди руин. Здесь — каменный эшафот, обагрявшийся кровью по приказу основателя российской цивилизации, чья рука не колеблясь вершила тут суд над непокорными стрельцами. Неподалеку церковь Покрова Богородицы, называемая в народе Василий Блаженный, причудливое творение необузданного воображения, памятник эпохи варварства, и, наконец, пятьдесят пять украшенных элегантными аркадами открытых галерей рынка, каждая из которых носит название продающегося в ней товара. Какое пестрое зрелище открывает взору путешественника толпа в этих галереях! Черкесский тюрбан соседствует здесь со шляпкой от французской модистки, европейский фрак — с длинным азиатским платьем, московская шапка, рабочая блуза и сандалии из коры — с блестящим мундиром и кивером с султаном. Вокруг рынка — запряженные четверкой экипажи, легкие дрожки (деревянные скамьи на четырех колесах) и телеги с волочащимися по земле оглоблями, на которых привозят продукты из деревень. Взгляд не устает примечать разнообразие манер, одежд и лиц в городе, который, кажется, соединил в себе все нации и все противоположности.
Улицы Москвы по большей части менее широки и не утомляют однообразной прямизной, как в Петербурге, где взор не может достигнуть их конца. Сменяющие друг друга яркие виды заставляют пешехода постоянно останавливаться. Оживленный Кузнецкий мост, где обосновались французские модистки, — место встречи московских модниц, ежевечерне посещающих сей арсенал кокетства. Идя по этой длинной улице, изобилующей магазинами, заполненной продавцами и покупателями, иностранец воображает себя в центре густо населенного города, когда вдруг огромные парки, распаханные поля и обширные сады переносят его в сельскую местность; но не подумайте, что он покинул столицу могущественной империи!
Неправильность московских зданий придает городу причудливый облик, какого не встретишь больше нигде: индийский купол соседствует с готической башней, греческое здание — с восточным сооружением. Эта пестрота не вызывает восхищения и все же не лишена очарования. Впрочем, это разнообразие сегодня должно быть не столь велико, как было до пожара 1812 года, ибо частные дома, уничтоженные огнем, были отстроены вновь по относительно регулярному плану. Первоначальный, старинный характер был сохранен в общественных и церковных зданиях. Я слышал мнение, что в Москве уже не осталось следов пожара; те, кто это утверждают, видели город лишь бегло, из окна экипажа. Я же исходил город пешком, тщательно изучил его и могу свидетельствовать, что на многих улицах недостает домов, местами торчат черные стены, а некоторые фасады возведены только для видимости и заполняют пустоты между зданиями. И все же, конечно, сколь ни многочисленны последствия недавней катастрофы, они рассеяны в огромном городе и их едва замечаешь. Восстановление Москвы — невероятное чудо патриотизма. Подумать только, что в городе, который всего четырнадцать лет назад был кучей пепла и руин, стоят теперь десять тысяч домов!
Большая часть мест, заслуживающих нашего внимания, дорогой Ксавье, скоро станет ареной праздников, где я должен буду присутствовать, и я воспользуюсь этим случаем, чтобы описать их тебе. Пока же, в ожидании приезда императора, мы посетим с тобой те здания, что не будут использованы в церемонии коронования, и займемся русским народом, нравы, характер и обычаи которого здесь можно изучить гораздо вернее, чем в Петербурге.
Письмо XXIX
Москва, июль 1826 года
Позавчера, мой дорогой Ксавье, окинув Москву беглым взглядом, я рассказал тебе о Кремле и сегодня вернусь к этой древней крепости, где, кажется, обитает история старой Москвы.
Считается, что само слово «кремль» — из татарского языка и означает «камень». Крепость эта, окруженная высокими зубчатыми стенами, сообщается с городом через пять ворот. Спасские ворота примечательны тем, что древний обычай неизвестного происхождения обязывает обнажать голову всех, кто через них проходит. В Кремле находятся дворец древних царей, где родился Петр I, дворец патриарха, здание Сената, Арсенал,
Успенский собор, где проходят церемонии коронования и куда мы отправимся вместе в знаменательный день; наконец, церковь Благовещения и церковь Михаила Архангела, где расположены могилы первых государей этой державы.
Если рассматривать их по отдельности, эти здания не поразят ни грандиозностью, присущей готическим памятникам, ни грациозной элегантностью, какую античные постройки завещали современным подражаниям. Архитекторы, которые возвели это множество зданий, были свободны от всяческих правил и подчинялись лишь капризу собственного воображения, и тем не менее ансамбль весьма привлекателен своим необычным разнообразием. Небольшие колокольни и сверкающие золотом сферы, венчающие кровлю дворца и всех церквей, разнообразие линий и цветов, изобилие балконов, террас и лестниц, смешение всех стилей и строительных систем надолго приковывают изумленный взор путешественника к этой совокупности зданий, то массивных и тяжелых, то легких и изящных, но всегда оригинальных.
Кремлевская сокровищница примечательна множеством ценных предметов, которые нам предложили осмотреть. Бросив взгляд на каждую из этих вещей, принадлежавших правителям России от великого князя Владимира Мономаха до императрицы Екатерины II, словно обозреваешь всю историю этой империи и присутствуешь при всех ее главнейших событиях; короны Казани, Астрахани, Сибири, Грузии и Польши напоминают о ее победах. Оружейная палата содержит множество оружия всех видов и родов, расположенного по народам и эпохам. Среди этих устрашающе разнообразных орудий разрушения в числе прочих трофеев находятся и простые носилки, на которых передвигался Карл XII во время Полтавской битвы.
Патриарший дворец представляет любопытству путешественника священнические облачения, сияющие золотом и драгоценными камнями, а библиотека его состоит из греческих и славянских рукописей, преимущественно богословских, но я заметил среди них и Гомера, Эсхина и Софокла .
Огромное здание Сената было построено в царствование Екатерины; купол, возвышающийся посередине крыши этого здания, увенчан кубом, на четырех сторонах которого крупными буквами начертано по-русски слово «закон». Если перечислить тебе все учреждения, помещающиеся в пределах этого обширного дворца, ты легко сможешь составить представление о его размерах: здесь расположены правительственные архивы, Департамент государственных имуществ; межевая канцелярия, архитектурное училище, банковская контора, архив Коллегии иностранных дел, провиантский склад; наконец, шестой, седьмой и восьмой департаменты Сената .
Арсенал, заложенный в 1702 году при Петре I, в 1812 году был заминирован по приказу Наполеона. Взрыв, хотя и не разрушил здание полностью, нанес ему значительные повреждения, которые до сих пор не вполне исправлены, и, словно бы для того, чтобы возместить ущерб, нанесенный национальному чувству русских, перед Арсеналом выставлены французские пушки, захваченные во время рокового отступления нашей армии. Никольские ворота, расположенные позади этого здания, были также частично разрушены взрывом, однако, невзирая на силу сотрясения, стекло, покрывавшее икону св. Николая, осталось неповрежденным. Табличка с надписью подтверждает этот факт, еще более, если только это возможно, увеличивающий веру русских в могущество этого святого, чье присутствие, как они полагают, спасло стекло от разрушения.
Колокольня Иван Великий — один из самых замечательных и почитаемых памятников Москвы. Это самое высокое здание в городе, и вид, открывающийся с галереи этой башни, поистине великолепен. Скользя по гигантскому амфитеатру, раскинувшемуся во все стороны, взгляд блуждает по лесу сверкающих шпилей и не знает, где остановиться в этой мозаике разноцветных крыш, оживленной ярким солнцем. Говорят, этот памятник должен был увековечить память об ужасном голоде, опустошившем Москву около 1600 года . Он имеет форму восьмиугольника; купол его покрыт червонным золотом, а благоговейно почитаемый крест, увезенный французской армией в 1812 году, но оставленный во время отступления, был заменен на деревянный, покрытый медью. На башне тридцать два колокола, и один из них — некогда перевезенный сюда знаменитый новгородский набат.
Рядом с Ивановской башней можно полюбоваться самым большим в мире колоколом. Надпись возле него гласит, что вес его составляет триста пятьдесят тысяч фунтов. Колокол этот, бесполезная тяжесть которого продавливает почву, никогда не был подвешен. Каждый год он все более врастает в землю, и по специально устроенной лестнице можно спуститься и осмотреть его исполинские внутренности.
Могилы патриархов находятся в Успенском соборе, который мы подробно осмотрим во время коронования, а могилы древних царей украшают церковь св. Михаила. Эти саркофаги, которые в праздничные дни покрывают великолепными покровами, некогда служили трогательными посредниками между несчастием и властью. Когда кто-нибудь из подданных хотел просить владыку о милости, он оставлял свое прошение на одной из могил, и только царь мог взять его оттуда. Так смерть ходатайствовала за несчастного у трона, и к милости монарха обращались, взывая к священным именам его отцов .
Среди зданий, возвышающихся в ограде Кремля, мне осталось упомянуть, мой дорогой Ксавье, только церковь Благовещения, примечательную расположением, кровлей, новыми позолоченными куполами, ведущей к ней прекрасной лестницей и, наконец, своими фресками. Они представляют сюжеты из Священного Писания, но по странной прихоти художник поместил среди этих благочестивых картин портреты древнегреческих философов и историков. Аристотель, Анахарсис, Менандр, Птолемей, Фукидид, Зенон, Анаскарид и Плутарх, сами, вероятно, немало удивленные, держат в руках свитки с евангельскими изречениями, а для того, чтобы набожные московиты не ошиблись, художник заботливо подписал каждый портрет . Мера эта отнюдь не была излишней, ибо жестоко было бы, если бы русский, так благоговейно почитающий изображения святых, вдруг узнал, что обращал напрасные молитвы и поклоны к известным язычникам.
На этом мы покинем Кремль, мой дорогой Ксавье; но, снова оглядываясь на эту древнюю цитадель, пожалеем о том, что, исправляя разрушения, нанесенные взрывом, строители сняли со стен вековую патину, придававшую им столько величия. Белая краска, скрывающая трещины, придает Кремлю видимость молодости, не соответствующую его форме и зачеркивающую его прошлое.
Письмо XXX
Июль 1826 года
Вчера, мой дорогой друг, я последовал приглашению одного любезного русского, г. Исленьева, который перед отъездом в свое имение дал великолепный обед нескольким французам, находящимся сейчас в городе. Обед происходил в Петровском, у французского ресторатора.
Петровское — это императорский дворец, построенный Екатериной II при въезде в Москву ; тем же именем называется и небольшая деревня, точнее, несколько дач, окружающих дворец. Именно в этом замке, причудливая форма которого напоминает древние татарские дворцы, останавливался Наполеон с частью своего штаба и гвардии, скрываясь от зрелища горящей столицы . Чтобы добраться сюда, надо проехать небольшой лес, где среди елей и берез глаз иностранца радуют несколько вековых дубов, устоявших перед жестокостью местного климата и напоминающих ему о милой родине.
На обеде, где веселость гостей беспрестанно возбуждалась не только бордоскими, бургундскими и шампанскими винами, но и веселыми напевами Дезожье и Беранже, нашему любопытству были предложены также песни и пляски цыганской труппы, приглашенной нашим амфитрионом. Цыгане принадлежат к бродячим племенам, потомкам коптов и нубийцев, историю которых ты прослеживаешь в одном из прелестных рассказов, которые завещал тебе Джонатан Духовидец . Употребляемое здесь название «цыгане» напоминает слово «чингены», как их зовут в Турции, и означает, вероятно, «бродяги». Признаюсь, мне не доводилось слышать ничего более гармоничного, чем эти песни, исполняемые на несколько голосов, мужских и женских, с удивительной верностью. Их неистовые пляски, вносящие в душу невыразимое смятение, объясняют силу воздействия этих чужестранок на молодых русских аристократов. Цыган и цыганка встают в середину круга, образованного остальными, чьи песни и выкрики, нарастая, возбуждают танцующих. Та, что играет на гитаре, сидит, а звуки, извлекаемые ею из инструмента, действуют на нее саму так, что она словно забывает все вокруг. Я не мог отвести взгляда от ее желтоватого лица и горящих черных глаз. Наклоняясь вперед, отстукивая такт ногой, она следовала за движениями танцующих, чьи сладострастные жесты отвечали ее напеву. Красная сетка, покрывавшая ее голову, упала, длинные черные косы разметались по плечам, но ничто не отвлекало ее. Пот катился по ее лицу, она выпустила гитару, изнемогая от усталости, и замерла в оцепенении. Мне казалось, что передо мной древняя сивилла, и я вспомнил стихи из шестой книги «Энеиды»:
Subito non vultus, non color unus, Non comptoe mansere сотое: sed pectus anhelum Et rabie fera corda tument: majorque videri, Nee mortale sonans, afflata est numine quando Jam propiore del .
Женщины эти, мой дорогой Ксавье, как я уже сказал, оказывают магическое влияние на молодых русских дворян: нет такой жертвы, такого безумия, на какое они не пошли бы ради них. Когда, окончив танец, они обходят зал, взывая к щедрости зрителей, те, под действием пережитого возбуждения, высыпают им в руки содержимое своих кошельков и за малейший знак благосклонности готовы отдать все, чем располагают в данный момент. Для меня было совершенно непостижимо, каким образом эти цыганки с медными лицами и бесцветными губами могут внушать такие страстные чувства, но г. Исленьев назвал мне нескольких русских, что разорились ради них, а указав на самую юную, добавил: «Взгляните на нее. Один офицер, к несчастью располагавший состоянием, за два года проел с нею две тысячи крестьян!» Признаться, расточительность офицера удивила меня не меньше, чем те слова, в которых мне передали его историю. Вероятно в стране, где крестьянин представляет собой товар стоимостью от трехсот до четырехсот франков, такой способ выражения, справедливо нас возмущающий, считается обычным и не свидетельствует о злонравии того, кто к нему прибегает.
Письмо XXXI
Июль 1826 года
В этом городе, подлинной столице России, самое большое удовольствие доставляет мне изучение народа. Сопровождаемый образованными людьми, владеющими языком и в результате долгого пребывания в этой стране накопившими ценные сведения, я хожу по всем местам, где собирается народ, наблюдаю его обычаи и нравы, и удивление мое не перестает расти. В поисках новых характеров и невиданных картин путешественники пересекают моря, подвергают себя тысяче опасноcтей, чтобы увидеть какой-нибудь новый народ в первозданной простоте, тогда как это интереснейшее зрелище — природного человека посреди цивилизации — можно найти всего в нескольких сотнях лье от Франции.
Что прежде всего поражает иностранца в русском крестьянине, так это его презрение к опасности, которое он черпает в сознании своей силы и ловкости. Можно видеть, как во время перерыва в работе люди спят на узких парапетах или на шатких дощечках, где малейшее движение грозит им гибелью. Если, испугавшись за них, вы укажете им на опасность, они только улыбнутся и ответят вам: «Небось» («не бойтесь»). Это слово постоянно у них в ходу и свидетельствует о неустрашимости, составляющей основу их характера. Умные и услужливые, они употребляют все свои способности, чтобы понять вас и оказать вам услугу. Иностранцу достаточно нескольких слов, чтобы объяснить свою мысль русскому крестьянину; глядя вам прямо в глаза, он стремится угадать ваши желания и немедленно их исполнить. При первом взгляде на этих простых людей ничто так не поражает, как их крайняя учтивость, резко контрастирующая с их дикими лицами и грубой одеждой. Вежливые формулы, которых не услышишь во Франции в низших классах и которые составляют здесь украшение народного языка, они употребляют не только в разговоре с теми, кого благородное рождение или состояние поставило выше их, но в любых обстоятельствах: встречаясь друг с другом, они снимают шапки и приветствуют друг друга с чинностью, которая кажется плодом воспитания, но на самом деле есть результат природного благонравия. Если же между простолюдинами разгорается спор или перепалка, возбуждающая гнев, они осыпают друг друга оскорблениями, но, сколь бы яростной ни была ссора, она никогда не доходит до драки. Никогда вы не увидите здесь тех кровавых сцен, какие так часто можно наблюдать в Париже или Лондоне. Сколько ни пытался я найти объяснение этой умеренности, полагающей пределы гневу и останавливающей их в этом столь естественном движении, которому подчас невозможно сопротивляться и которое заставляет нас поднимать руку на того, кто кажется нам врагом, — ни одно не кажется мне убедительным. Быть может, эти рабы полагают, что терпят достаточно побоев от господ, чтобы колотить еще и друг друга?
На каждом шагу по здешним улицам иностранец встречает примеры этого удивительного благонравия русского народа. Мужик, несущий тяжесть, предупреждает прохожего вежливым обращением. Вместо грубого «посторонись», которое вырывается у наших носильщиков часто уже после того, как они толкнули или повалили вас, здесь вы услышите: «Сударь, извольте посторониться!», «Молодой человек, позвольте мне пройти!» Иногда эта просьба сопровождается даже обращением, заимствованным из семейного обихода — например, «отец», «братцы», «детки». Даже стоящий на часах солдат сообщает вам о запрете двигаться дальше с учтивостью: требуя отойти от места, куда запрещено приближаться, он взывает к вашей любезности. Эта вежливость показалась мне особенно странной в военном государстве, а поскольку я не встречал ее ни в одной другой стране, то заключаю, что она коренится в самом характере народа.
Русский крестьянин от природы добр, и лучшее свидетельство тому — его бурная веселость и экспансивная нежность ко всем окружающим, когда он под хмельком. В этом положении, снимающем внешние запреты и обнажающем сердце человека, он не выказывает ни злонравия, ни стремления задеть других. Теряя рассудительность, он сохраняет свою наивную доброжелательность.
Способность русского простолюдина к ремеслам невероятна. Наугад выбранные хозяином для исполнения той или иной работы, эти крепостные всегда справляются с возложенными на них обязанностями. Им просто говорят: ты будешь сапожником, ты — каменщиком, столяром, ювелиром, художником или музыкантом; отдают в обучение — и спустя некоторое время они уже мастера своего дела! Эта естественная одаренность, счастливые способности, столь быстро развивающиеся, привычка подчиняться, превращающая любое волеизъявление хозяина в закон, делают русских слуг лучшими в мире. Внимательные и преданные, они никогда не обсуждают полученное распоряжение, но беспрекословно выполняют его. Быстрые и ловкие, они не знают такой работы, которая была бы им не по силам.
Русский ремесленник не носит с собой множества специальных инструментов, необходимых теперь нашим рабочим для любого дела, ему довольно топора. Острый как бритва, топор служит ему как для грубых, так и для самых тонких работ, заменяет ему и пилу и рубанок, а переворачиваясь, превращается в молоток. Разрубить бревно, раскроить его, выбрать пазы и соединить доски — все эти задачи, для которых у нас требуется несколько рабочих и разные инструменты, выполняются русским крестьянином в кратчайшее время с помощью одного-единственного орудия. Нет ничего проще, чем соорудить леса для покраски здания или для строительных работ: несколько веревок, несколько балок, пара лестниц, и работа выполнена быстрее, чем наши рабочие окончили бы необходимые приготовления. Эта простота в средствах и быстрота исполнения имеют двойное преимущество, сберегая и время и деньги владельца, а экономия времени особенно ценна в стране, где теплый сезон так недолог.
Говоря об услужливости русского крестьянина и его готовности оказать помощь, я соглашусь, что то же мы встретим и во Франции, однако, внимательно изучив два эти народа, мы обнаружим весьма существенное различие. Француз, оказывая вам помощь, следует своей природной
живости, но его важный вид непременно дает вам понять, что он знает цену делаемому им одолжению. Русский же помогает вам в силу некоего инстинкта и религиозного чувства. Один исполняет обязанность, налагаемую обществом, другой — акт христианского милосердия. Чувство чести, эта добродетель цивилизованных наций, составляет одновременно и побудительный мотив, и награду первого; второй не думает о своей заслуге, но просто выполняет то, что сделал бы на его месте всякий, и не видит возможности поступить иначе. Если речь идет о спасении человека, француз понимает опасность и рискует сознательно; русский же видит только несчастного, готового погибнуть. Мужество одного рассудочное, храбрость другого — в его природе. Причины различны, но в самом деле, друг мой, какое это имеет значение, если результат один и тот же?
Ты помнишь, наверное, дорогой Ксавье, что, рассказывая тебе о Духовом дне в Петербурге, я не очень одобрительно высказался о красоте купеческих дочерей. Здесь же женщины низших классов заслуживают более лестной оценки: хотя и нельзя сказать, чтоб они были красивы, тип их лица более оригинален, нежели петербургский, образованный смешением наций. Привыкнув к особенному складу их лиц, начинаешь находить определенное очарование в живости черт, остроте взгляда, разнообразии выражения. Пестрота ярких цветов и украшений их национального костюма очень живописна, однако эта одежда лишает женщин природной фации и элегантности, так как по варварскому обычаю талия поднята к подмышкам. Стремясь разглядеть формы тела, видишь лишь мешок от шеи до середины ноги. Этот наряд, не менее нелепый, чем невероятные корсеты, которые некогда носили наши предки, принят в России лишь среди простолюдинок. Дамы высшего сословия обычно одеваются по парижской моде и облачаются в несколько стилизованный национальный наряд лишь на придворных праздниках, где должны являться русскими.
Не без основания, мой друг, жителей южных стран пугает вид этой огромной военной мощи, подступающей к нашим границам; беспокойство удваивается, когда видишь этот народ вблизи. Чего не может предпринять завоеватель, располагающий покорным войском, мужество которого может противостоять любым препятствиям? Кажется, что привыкший к любым лишениям русский крестьянин вовсе не имеет потребностей: ему достаточно огурца, луковицы и куска черного хлеба; он спокойно засыпает на камнях или на снегу, а разбудите его — и он вскочит, готовый повиноваться. Душа филантропа возмущается при виде этих несчастных, находящихся в постоянной зависимости и нищете и лишенных в силу существующих законов даже того насущного, что необходимо любому человеку. Однако если мы заботимся о спокойной жизни в будущем, должны ли мы, изнеженные и ослабленные благами цивилизации, желать, чтобы этот молодой и сильный народ приобщился к новым идеям и познал новые потребности? Если он познакомится с иными условиями жизни, не устремится ли он искать их в более теплые края? И кто сможет остановить тогда этот стремительный поток? Успех великой и роковой наполеоновской кампании, оттеснив эти народы к полярным льдам, мог бы отдалить то наводнение, которого следует опасаться в будущем, но судьба была против нашего оружия, и все плотины рухнули. Если воинственный инстинкт русских возобладает, если знакомство с нашими нравами и нашим солнцем рано или поздно возбудит в них желание покинуть свои песчаные равнины, свои ледяные степи и темные леса, если правда, что во все времена народы юга падали жертвой северян, то зачем тогда сегодня политики упрямо закрывают от них Азию? Почему не повернуть русло этого человеческого потока, грозящего Европе наводнением, в ту сторону? Когда христианский народ гибнет, взывая о помощи, когда девятисоттысячная армия может устремиться в наши пределы, разве осторожность и гуманность не подсказывают нам, какую арену следует предоставить их пылкой воинственности?
Прости мне, друг мой, этот экскурс в политику, столь мало свойственный моим вкусам и привычкам. На нем я окончу это письмо, которое наполнил, без всякого разбора, своими наблюдениями над русским народом. Возможно, эти замечания не новы и сообщаемые мной особенности уже известны, но я описываю людей и вещи такими, какими их вижу, и откровенно говорю то, что думаю и чувствую. Я обещал описать тебе историю своих ощущений и выполняю обещание.
Письмо XXXII
Июль 1826 года
Поскольку отеческая забота направила мои первые шаги на благородную стезю адвоката и первые годы моей юности прошли среди папок с судебными делами, мое особое внимание привлекли к себе российские суды. Я обнаружил, что русские уделяют правосудию не меньше внимания, чем французы, и платят за него столь же высокую цену.
Российская Фемида не испытывает недостатка ни в храмах, ни в служителях. Здесь существуют суды первой инстанции, уголовный суд, гражданский суд, совестный суд, словесный суд и, наконец, губернское правление, состоящее из председателя, четырех советников, одного заседателя и возглавляемое генерал-губернатором. Губернское правление следит, или, во всяком случае, призвано следить, за соблюдением законов и исполнением решений судов .
Екатериной II был установлен порядок, при котором каждый подданный должен быть судим людьми из своего сословия. Поэтому суды, призванные рассматривать уголовные и гражданские дела дворян и крестьян, состоят из одного судьи и двух заседателей, которые избираются каждые три года из числа дворян, и двух заседателей из крестьян. Купечество также каждые три года выделяет из своей среды двух бургомистров и четырех советников для ведения процессов между купцами.
Сам по себе этот принцип разумен, но, для того чтобы нация могла действительно пользоваться предоставляемыми им преимуществами, предстоит сделать еще многое, и прежде всего необходим свод законов. Тот, что был составлен при Екатерине, крайне неполон, а со времени ее царствования было издано столько противоречащих один другому указов, имеющих силу закона, что судьи поставлены в самое затруднительное положение. Кроме того, чтобы мнение крестьян, облеченных правом вершить суд наравне с дворянами, имело какой-либо вес, их класс должен был бы обладать независимостью и хоть некоторым весом. Какой может быть прок от присутствия в суде двух крестьян вместе с тремя людьми благородного сословия, когда два эти класса разделены таким огромным расстоянием? Разве могут одни мгновенно оставить свою привычку к зависимости, а другие — отрешиться от превосходства, которым их наделил каприз фортуны? В конечном счете заседатели-крестьяне занимаются тем, что следят, чтобы в помещении суда было хорошо натоплено и члены суда не испытывали ни в чем недостатка, а когда дело доходит до вынесения приговора, они голосуют так же, как некоторые из членов наших двух палат. При этом, однако, с ними особо не церемонятся и они не могут рассчитывать даже на пышные трапезы, какие выпадают на долю наших «почетных немых».
Для того чтобы дать сторонам хоть какую-то гарантию справедливости, на судей возложена ответственность за выносимые решения. Это означает, что по истечении трехлетнего срока исполнения ими должности те, кого они осудили, могут в свою очередь привести их на ту же скамью подсудимых, на которую они некогда взирали с судейского места. Цель такого установления похвальна, и данная подсудимым возможность привлекать судей к ответу должна в принципе внушать спасительный страх блюстителям законности и вынуждать их к более тщательному рассмотрению дел, однако зачастую это порождает серьезные недоразумения. Сколь бы беспристрастными и просвещенными ни были эти судьи, случайно оказавшиеся на этом месте, но, выполняя свои временные обязанности, они никогда не могут быть уверенными, что не ошибутся в выборе одного из тысяч указов, часто совершенно несовместимых. Живя в постоянном страхе, что в конце пребывания в должности они сами попадут на скамью подсудимых, они употребляют все свои усилия на то, чтобы выносить как можно меньше приговоров и подавать как можно меньше поводов к недовольству, чем и объясняется нескончаемая волокита в решении гражданских дел. Отсутствие жалованья или его скудость (я не берусь утверждать, что судьи вовсе не получают вознаграждения) имеет столь же печальные результаты. Подвергаемые постоянному соблазну, не все из этих людей, часто бедных, удерживаются от искушения. Говорят, что в этой стране более, чем где бы то ни было, успех процесса зависит от богатства. Можно утверждать со всей определенностью, и сам я имел возможность в этом убедиться, — здесь крайне трудно принудить к расплате должника. Если он состоит на службе, вы не можете наложить арест ни на него самого, ни на его имущество, и как бы ни были малы его влияние и состояние, он все равно имеет массу возможностей уклониться от требований закона. Этим обстоятельством объясняется принятый здесь высокий процент при займе денег и процветание ростовщичества, почти всегда остающегося безнаказанным. Вот почему в России куда выгоднее иметь кредиторов, нежели должников.
Говоря о людях, призванных к судебной ответственности, я употребил термин «стороны», однако должен уточнить, чтобы не вводить тебя, мой друг, в заблуждение, что слово это нельзя понимать буквально, ибо здесь не выступают с обвинительными или защитительными речами. Адвокаты лишь консультируют, но клиенты не получают за свои деньги удовольствия оценить их красноречие. Суд происходит путем рассмотрения обстоятельств дела, публичных же слушаний не проводится.
Говоря об уголовном суде, мне нет нужды подробно описывать его функции, ибо само название указывает на природу рассматриваемых в нем дел. Приговоры этого суда утверждаются генерал-губернатором, а особо важные дела представляются в Сенат.
Гражданский суд представляет собой апелляционный суд для дел, разбираемых судами первой инстанции, а полицейский суд, как указывает его название, призван поддерживать порядок в каждом уезде и решать незначительные тяжбы между крестьянами.
Тех, кто не может представить материальных доказательств по своему делу, призывают к совестному суду. Клятва на Евангелии считается здесь достаточной, чтобы освободить человека от преследований, и уверяют, что страх перед карой небесной и в самом деле заставляет говорить правду тех, кого личная выгода направила бы на ложный путь. Как хорошо было бы, если бы цивилизация не отняла у этого народа веру, которую иные считают предрассудком!
Словесный суд, наконец, представляет собой нечто вроде мирового суда, где без официальной процедуры разрешаются легкие тяжбы.
Вообще преступления в России редки, во-первых, потому, что кровь течет в жилах русских медленнее и не возбуждает сильных страстей, а также потому, что различные сословия общества почти не соприкасаются друг с другом, интересы их не сталкиваются, и разбившаяся карьера или раненое самолюбие не заставляют кипеть умы так же сильно, как в странах, где разные классы сближены и перемешаны.
От судов естественно будет перейти к тюрьмам, так что прямо от мест, где выносятся приговоры, мы переместимся туда, где они исполняются.
Московские тюрьмы поражают взор внешней величественностью: иностранец склонен принять эти роскошные здания за дворцы. Не знаю, были ли они столь же великолепны до разрушения города. Во время пожара 1812 года часть тюрем, несомненно, погибла, так как поджигатели вышли именно отсюда, и нет сомнения, что факел, вложенный кем-то в их руки, не пощадил мест их заключения. Как бы то ни было, временная тюрьма в Китай-городе именуется в народе Ямой, так как если смотреть на нее отсюда, с высокой стороны, она кажется расположенной под землей, хотя находится на одном уровне с Белым городом и примечательна своим красивым фасадом. Сюда временно заключаются подсудимые до вынесения приговора, а также должники, которые освобождаются после пятилетнего срока, если новый долг не ввергнет их сюда снова (питание их обеспечивается кредиторами, которые выплачивают на эти расходы по 50 рублей в год).
Острог, или большая городская тюрьма, состоит из четырех больших корпусов с красивой церковью посередине. В первом располагаются больница, аптека, пекарня, кухни и склады. Во втором и третьем — военная тюрьма и казармы, где содержатся ожидающие решения из различных судов; четвертый отведен для женщин. В отдельном корпусе заключены приговоренные к ссылке в колонии или в Сибирь; здесь останавливаются на несколько дней несчастные из внутренних губерний, прежде чем продолжить свой тяжкий путь к рудникам, где их ждет почти верная смерть. В зданиях царит необыкновенная чистота, пища заключенных здорова и достаточно обильна, для них устроены парные бани. В тюрьмы открыт доступ тем, кто стремится благотворительностью смягчить несчастным строгости закона. В Петербурге уже существует Общество попечительное о тюрьмах, дающее заключенным возможность производить различные изделия, которые затем продаются в их пользу. Скоро подобные филантропические заведения устроятся и в Москве, и старая столица перестанет отставать от новой.
Письмо XXXIII
Москва, июль 1826 года
Я обещал сообщить тебе несколько произведений выдающихся русских поэтов и уже послал отрывок из неизданного стихотворения несчастного молодого Рылеева; сегодня я посылаю тебе перевод трех стихотворений, принадлежащих трем разным поэтам. Два первых я планирую опубликовать в поэтических переводах, но мне хотелось бы дать тебе точное представление об этих произведениях, а для этой цели, я полагаю, лучше послужит подстрочный перевод.
Не следует требовать от русской литературы свободы и оригинальности. Творимая людьми, воспитанными на иностранный манер, чья культура, мысли, самый язык заимствованы у Франции, она не может не быть подражательной и до сего дня точно воспроизводила формы, физиономию и даже предрассудки нашей словесности. В последнее время, однако, российские поэты пытаются оставить классическую стезю и ищут образцов для подражания в Германии, но и в этом снова следуют за нами. Первая пьеса — «Светлана» г. Жуковского — сочинена в жанре немецких баллад, но автор догадался почерпнуть сюжет в московитских поверьях, и если форма ее заимствована, то содержание, по крайней мере, национально.
Светлана
Баллада
Однажды — это было под вечер на Богоявление — девушки забавлялись гаданием: снимали башмачок и бросали его к воротам; рубили снег, слушали под окном, кормили петуха" считанным зерном, топили воск; потом опускали в воду кольцо, расстилали белый платок над чашей предсказания и, усевшись в кружок, пели веселые песни.
Словно ночное светило, окутанное дождевой тучей, милая Светлана грустна и молчалива.
Что с тобою, милая подружка? — спрашивают ее девушки. — Поиграй вместе с нами, вынь колечко. Пой, красавица: «Приди, кузнец, скуй мне золотое кольцо и венец; это кольцо будет сверкать у меня на руке, этот венец покроет мою голову пред алтарем в день свадьбы».
Ах, как мне петь, милые подружки? Единственный, кто дорог моей душе, далеко. Мне предстоит умереть в одиночестве и тоске! Вот уже почти год, как он уехал! Нет вестей; он мне не пишет. Он один может вернуть мне жизнь! Он один может оживить мое разбитое сердце!.. Неужели он позабыл меня? Где ты? В каком краю? Умоляю и проливаю слезы; ангел-утешитель, положи конец моей печали!
Вдруг она видит стол, свечу, зеркало, на столе два прибора. Светлана хочет узнать будущее. В полночь это верное зеркало откроет тебе твою судьбу. Тот, кто тебе мил, тихонько стукнет в дверь, дверь отворится... Он придет и будет ужинать с тобой.
И вот девушка сидит перед зеркалом, одна; она всматривается в свое отражение со страхом, смешанным с надеждой; зеркало темнеет; воцаряется гробовая тишина; свечка льет неверный свет... Страх теснит ее трепещущую грудь; она не осмеливается повернуть голову; ужас мутит ей взор... Огонек вздрагивает и разгорается ярче. Монотонно поет сверчок, вестник ночи.
Опершись на локоть, Светлана еле дышит... Она слышит легкий щелчок замка. Со страхом взглядывает в зеркало и видит незнакомца с блестящими глазами. Она цепенеет от ужаса. Вдруг тихий шепот ласкает ее слух: «Я с тобой, милая девица; небеса укротились, и твои мольбы услышаны».
Милый протягивает к ней руки. «Радость жизни моей! Свет моих очей! Нет для нас больше разлуки! Едем: священник уже ждет нас с дьячками, хор поет венчальный гимн, церковь блещет свечами». Ответ ему — скромный взгляд. Они проходят по широкому двору, выходят через дубовые ворота; сани ждут их; лошади рвут от нетерпенья шелковые поводья.
Трогаются галопом; пар валит от ноздрей скакунов; снежный вихрь вьется следом. Все тихо; огромная пустыня открывается перед взором Светланы; туманный круг застилает сияние ночного светила; на горизонте показывается лес — и снова исчезает. «Друг мой, что значит твое суровое молчание?» — спрашивает она, дрожа. Бледный и печальный, он устремляет меланхоличный взор на луну.
Кони скачут по холмам; топчут глубокий снег... Их взору открывается одинокая часовня; ветер отворяет ее двери; часовня полна людей; фимиам замутняет пламя свечей; перед алтарем — гроб, затянутый черным. Священник торжественно читает заупокойные молитвы. Ужас девушки удваивается; сани продолжают свой бег; друг молчит; он бледен и грустен.
Ветер поднимается с новой силой. Снег валит хлопьями. Черный ворон свистит крылом и кругами вьется над санями. Слышен голос: «Горе вам!» Скакуны смотрят в темную даль; поднимают гривы; в поле светится огонек; показывается хижина, почти занесенная снегом: кони бегут вдвое быстрей. Снег клубится у них под ногами; они направляют свой быстрый бег к убогому домику.
Приехали... и вдруг лошади, сани и возлюбленный — все пропадает! Девица одна, покинута; вокруг нее царит темнота; ужасный ветер свирепствует вокруг нее. Как вернуться ей назад? След пропал. Она замечает, что в хижине горит свет. Осеняет себя крестом — и стучит в дверь; дверь шатается и скрипит на петлях.
Она видит гроб под белым покровом; в ногах — образ Спасителя; рядом горит свеча... Бедная Светлана! Что с тобою будет? Как страшен бледный жилец уединенного дома! Дрожа, она переступает порог, простирается ниц перед Спасителем и ищет убежища у святых образов.
Воцаряется тишина... Утихает буря... Свеча, уже почти погасшая, то вспыхивает ярче, то, кажется, бросает последний отсвет... Вся природа погрузилась в могильный сон. Его прерывает тихий шепот... птица, символ невинности, белая как снег, влетает и кружится над Светланой, садится ей на шею и поводит крылами.
И снова все тихо... Светлана видит, что покойник шевельнулся под саваном; покрывало спадает! перед ней мертвец: лицо чернее ночи, на челе венец, глаза закрыты; бледные уста издают долгий стон: он пытается протянуть к ней тощие руки!.. Что же девица? она дрожит; погибель подступает!.. Но нежная голубка не покидает ее.
И вот птица летит к мертвецу; бросается ему на охладевшую грудь... Покойник скрипит зубами; бросает на девушку взоры, исполненные угрозы, щеки его снова бледнеют, в тусклых глазах снова смерть.
Светлана глядит... О создатель! Мертвец — ее возлюбленный. Ах! Она просыпается.
Где она, юная невеста? Перед зеркалом, одна, в своей комнатке. Первый свет дня пробивается через кисейную занавеску, петух бьет крылом и приветствует песнью рождение зари; все оживает; дух Светланы еще смущен сном: «Ах! страшное виденье, ужасный сон, ты не предвещаешь мне счастья; я предчувствую ужасную судьбу! Что готовишь ты мне, безвестное будущее? счастье или беду?»
Светлана садится у окна, сердце ее трепещет; сквозь туман виднеется широкая гладкая дорога; солнечные лучи играют на снегу; вдалеке слышен серебряный колокольчик; сани, запряженные быстрыми конями, словно летят по воздуху; останавливаются у дверей; прекрасный путник входит во двор... Кто же он? Возлюбленный Светланы!
Что же, девица, разве твой сон предсказал беду? Твой друг с тобой; разлука его не переменила; та же любовь сверкает в его глазах, та же нежность оживляет взор. Двери храма, отворитесь перед ними! Брачные обеты, летите к небесам! Молодые и старые, с чашами в руках, воспойте хором: «Долгие лета славной чете!»
Не находишь ли ты, мой дорогой Ксавье, что в композиции баллады много изобретательности, а детали прелестны? Здесь говорят, что она отличается изысканной простотой и благозвучной точностью стиля. Эти достоинства, составляющие славу поэтов любой нации, что бы ни говорили наши современные гении, должны быть особенно ценны в стране, где национальный язык является почти исключительно языком простого народа и едва ли не иностранным для людей высшего сословия. Пока не выработан слог (а презрение высшего света долго будет препятствовать тому, чтобы русский язык оформился и очистился), создание гармоничных произведений будет задачей вдвойне сложной и почетной. Славу эту разделяет с г. Жуковским один молодой сочинитель, чье стихотворение я привожу ниже. Имя его я сообщу тебе при встрече, ибо не могу доверить его бумаге: в России этот собеседник способен проболтаться.
Кинжал
Бог Лемноса сковал тебя для рук бессмертной Немезиды, о Кинжал-отмститель! тайный страж свободы, последний судья насилия и позора! Когда божественный гром молчит, когда меч законов заржавел, ты сверкаешь, ты исполнишь надежды и проклятья.
Ни тень трона, ни пурпур праздничных одежд не скроют твой блеск от очей злодея, которому ты грозишь. Его пугливый взор предчувствует тебя и ищет тебя среди роскошных пиршеств. Твои неизбежные удары настигают его и в дороге, и на волнах, у алтарей и под шатром, несмотря на тысячу замков, и на ложе отдохновенья, и в объятиях семьи.
Бурлит священный Рубикон, пересекаем Цезарем; Рим пал, закон отныне лишь призрак! Вдруг поднимается Брут, и Цезарь умирает, сраженный, у ног Помпея, который приветствует его последний вздох.
Проклятье наших дней, мрачное порождение мятежа, испускало кровожадные крики. Отвратительный палач склонился над изувеченным трупом народной свободы; апостол резни отправлял самых благородных жертв в ненасытный ад; но суд небес вручил тебя отмстительнице-Эвмениде.
О Занд, мученик независимости! убийца-освободитель! Пусть концом твоей жизни оказалась плаха, твоя добродетель освящает твой отверженный прах; в нем еще живет божественное дыхание; твоя мужественная тень витает над страной, столь дорогой твоему сердцу; эта тень по-прежнему угрожает силе, похитившей власть; а на твоей торжественной могиле сверкает — вместо эпитафии — кинжал без надписи .
Я очень рад, мой дорогой друг, что смог сообщить тебе этот отрывок, раздобыть который здесь очень непросто, поскольку автор не публиковал его. Причина, я полагаю, тебе ясна. Стихи эти дышат республиканским фанатизмом, а необузданная сила вдохновивших их чувств говорит о том, какие идеи зреют в умах многих молодых московитов, какое они получили образование и как участились их сношения с европейскими нациями. Будем надеяться, что мудрость монарха, внося осторожные и полезные изменения в систему правления, сможет успокоить возбуждение, которое могло бы однажды толкнуть на преступление целое поколение! В народ эти идеи пока не проникли, но они заразили всех молодых людей, познакомившихся с новыми обычаями и современными установлениями . Не следует думать, что, просвещая их умы, образование делает их менее опасными! Подобно здешним кирпичным домам, покрытым тонким слоем белой штукатурки, готовой отвалиться при малейшем сотрясении, в русском человеке под оболочкой незрелой цивилизованности скрывается дикий татарин.
Не буду распространяться далее о чувствах, продиктовавших это стихотворение, преступный панегирик убийству. Мне нет также нужды указывать тебе на исключительную живость и энергичную лапидарность этого сочинения. Особенно прекрасной кажется мне заключительная мысль: трибунал свободных судей закреплял имя жертвы на орудии возмездия, здесь же кинжал — без надписи, он угрожает всем тиранам, кто бы они ни были!
Следующий отрывок принадлежит молодому князю Е. Баратынскому. Эта философская пьеса не обличает таланта столь же выдающегося, как у двух первых сочинителей, но высоко ценится русскими, которые начинают перенимать у нас недавно заполонившее нашу словесность увлечение поэтическими, мистическими и опьяняющими грезами.
Череп
Усопший брат, кто осмеливается смущать твой сон и осквернять святыню могилы?.. Я спустился в твой раскрытый дом, поднял твой череп, потемневший от земли... Он хранил еще остатки волос и являл моему взору следы постепенного разрушения. Ужасный вид! как он повергает в дрожь гордого наследника небытия! Тогда меня окружала легкомысленная толпа юных друзей; на краю могилы они предавались веселью молодости... О, если бы в тот момент неподвижная голова, что я держал в руке, заговорила с ними!.. Если бы посреди этого молодого шумного разгула торжественный голос вдруг открыл тайну могил, которую каждый из нас в любой миг может купить последним вздохом... Но что я говорю? будь благословенна высшая воля, осудившая тебя на вечное молчание! Благословен древний обычай, повелевающий нам почитать покой тех, кто отжил на земле! Вы, кого не оставила еще жизнь, — живите! А вы, мертвые, оставайтесь под тленом разрушенья! Горе неосторожному, чей смертный взор осмелится открыть тайны иного мира!.. Пусть предается он опьяняющим радостям жизни; смерть сама научит его умирать!
Письмо XXXIV
Июль 1826 года
Возвращаясь во Францию, я намереваюсь проехать через Тулу, Киев и Орел, чтобы хоть бегло осмотреть внутренние области России. Поскольку дорога эта отдалит меня от провинций, по которым в 1812 году прошла наша армия, я решил посетить Можайское поле и отправился в эти прославленные места: здесь произошло то кровавое сражение, где, как утверждают, не было ни одного малодушного. Руководствуясь интересным и верным описанием графа де Сегюра , я мысленно наблюдал ужасные битвы, открывшие Наполеону врата Москвы. Я следовал за всеми движениями наших солдат, видел редуты, атакованные с такой дерзостью и защищаемые с такой яростью; на них до сих пор можно видеть пушечные лафеты, трижды переходившие из рук в руки и оставшиеся в конце концов за нашей кавалерией. Кто может сохранить равнодушие при виде полей, где слава Кутузова померкла перед гением завоевателя Европы? Сколько крови было пролито, сколько подвигов совершено ради того, чтобы в конце концов овладеть руинами! Здесь можно видеть два могильных памятника, сооруженных матерью и женой на месте, где они нашли искалеченные останки своих самых близких. Французское оружие украшает крестьянские избы, а под тонким слоем песчаной почвы лежат человеческие кости. Плодородные поля Германии, вспаханные уже двенадцать раз, ничем не напоминают о сражениях, но на этих бесплодных землях колесница победы оставила глубокий след, и он сохранится надолго.
Можайская, или Московская, битва, которую русские называют именем деревни Бородино, отдала Москву в руки нашей армии. Эта победа поманила изнемогших воинов предвкушением покоя и, казалось, обещала щедро вознаградить их за долгие лишения. Но мы знаем, чем стала для них эта желанная победа, купленная столькими трудами и страданиями, знаем, к чему привела роковая решимость жителей, предавших огню священный город, вторую столицу империи. Что действительно неизвестно и чего не удалось выяснить и мне, собравшему многие рассказы и противоречивые мнения, — откуда исходил варварский приказ. В Европе это долгое время считали актом героического самопожертвования московитов, но факты опровергают подобное поэтическое объяснение. Если бы по внезапному движению души знатные фамилии решились на эту огромную жертву, то приняли бы меры, чтобы спасти сокровища, собранные в их дворцах. С другой стороны, до рокового дня жители города не знали, что их ожидает. Бодрые газетные сообщения, исходившие от московской полиции, запрет на иностранные газеты оставили людей в полной безмятежности: о приближении французов они узнали, увидев их у ворот города. Большинство москвичей, говорящих об этой страшной катастрофе с болью и горечью, возлагают вину за этот акт отчаяния на генерал-губернатора Ростопчина. Они утверждают, что кощунственное действие не имело никакого смысла, что продовольственные запасы частных лиц были на исходе, поскольку лето близилось к концу, а зерно и другие продукты завозятся из деревень зимой, когда устанавливается санный путь. Поэтому, утверждают они, достаточно было уничтожить запасы городских складов и магазинов и, вместо того чтобы сжигать город, оставить врагу пустые дома. Армии, привыкшей останавливаться на бивуаках, повредило бы не отсутствие жилищ, но отсутствие продовольствия.
Ростопчин, предмет ненависти московского дворянства, пытался оправдаться. Раздавленный непосильной ношей легшей на него ответственности, он полностью отрицал, что приказ о поджоге Москвы был отдан им, и за некоторое время до своего возвращения в Россию изложил эти утверждения в сочинении, опубликованном в Париже . Вынести суждение на фоне этой разноголосицы мнений почти невозможно. По крайней мере несомненным кажется, что Ростопчин сам поднес зажженный факел к своему загородному дому; несомненно и то, что его городской дом уцелел вместе со всем прилегающим к нему кварталом. Я ежедневно прохожу мимо этого здания, и мысль о странном стечении обстоятельств, пощадивших его, заставляет меня верить этому человеку. Если бы было установлено, что приказ о поджоге города исходил из его уст, то его собственный дом, уцелевший среди общего разрушения, навсегда опозорил бы его память .
Суждения москвичей и их мнение о бессмысленности пожара проистекают, конечно, из горьких сожалений об утраченном, которых не облегчило время; ибо нет никакого сомнения, что разрушение города было самым страшным ударом, нанесенным нашей армии. Оно не только лишило наших солдат всех необходимых ресурсов, но еще и раздражило народ, сделав каждого москвича их злейшим врагом, и уничтожило возможность мира, чаемого Наполеоном, а возможно, и Александром. Именно к этому стремилась Англия, для которой мир был бы крушением всех надежд и чья политика, терпевшая поражение повсюду в Европе, состоявшей тогда из наших союзников, избрала Москву своим последним оплотом. Поэтому так ли уж безрассудно полагать, что Ростопчин и в самом деле не отдавал приказа об этом ужасном деянии, ставшем гибельным для французов, хоть и столь болезненным для России, и что роковой факел был вложен в руки поджигателей управлявшей русским кабинетом тайной силой, которая лелеяла мечту о нашей погибели и переходила от двора к двору, рассыпая золото и собирая несчастья на нашу голову. Разве не Англия стояла за всеми несчастьями Франции? Мне неведомо, прольется ли когда-либо запоздалый свет на эту страницу современной истории, какие побуждения, какие приказы будущее назовет причиной этой великой катастрофы. Однако, видя, что современник, попавший прямо на ее арену и расспрашивающий ее свидетелей и жертв, не может составить мнения о действительной причине столь важного события, я должен признаться, что начинаю сомневаться в решительных вердиктах историков и вижу, что иногда благоразумнее подвергать все сомнению.
В этой столице, сегодня столь блестящей, готовящейся к пышным церемониям, мое воображение на каждом шагу пытается воссоздать картину, какую она явила глазам наших солдат, когда языки пламени окружили изнуренных победителей и заставили их содрогнуться перед своей победой. Мне кажется, я вижу перед собой этих несчастных, бегущих по обугленным развалинам, пытающихся вырвать сокровища у пожирающего их огня, спасти немногие сохранившиеся запасы продовольствия, — и все это в городе, где после стольких трудов они надеялись обрести изобилие. Мне слышится лай голодных собак и ржание испуганных лошадей, мечущихся без пристанища и хозяев по безлюдным улицам и площадям, где текут ручьи расплавленного железа, меди и свинца. Какую картину должен был являть рынок Китай-города, когда усиливающаяся день ото дня нужда пересилила наконец требования дисциплины и солдаты набросились на лавки, которым уже угрожал огонь! По вечерам, предаваясь мыслям и воспоминаниям, я брожу в саду под стенами Кремля. И мне представляется, что я вижу над древними стенами неподвижную фигуру Наполеона, прикрепившего здесь один из концов той огромной цепи, которая, начинаясь от дворца Тюильри, охватила сетью всю Европу. Но здесь же Всевышний положил предел его триумфам и окружившее его пламя подало народам сигнал к освобождению. Завоеватель чувствовал, должно быть, как древнее жилище царей содрогается под его ногами . Он удалился, и его переезд в Петровский дворец стал первым шагом бегства, закончившегося лишь на скале в Атлантическом океане!
Иностранные писатели, под влиянием увлечения, но не стремления к истине, упрекали французские войска в мародерстве. Злоупотребления, конечно, имели место, однако я с радостью слышал из уст самих москвичей, что главную вину они возлагают на баварцев, вюртембержцев и поляков. Особенно последние, вымещая старую ненависть, вызванную многолетним угнетением, дали волю ярости, которую не могли сдержать суровые приказы Наполеона. Французы же, когда голос нужды заглушал в них страх перед наказанием, присваивали лишь какую-нибудь утварь или одежду: мне рассказывали о случаях, когда французские солдаты грабили прохожих с каким-то подобием вежливости. Не испытывая недостатка в деньгах, они предлагали заплатить за то, что им было нужно, но где было найти магазины и продавцов в городе, оставленном на волю огня, где каждый старался спрятать то необходимое, если удалось его спасти? Они были вынуждены забирать то, чего не могли купить, и я рад повторить утверждение, слышанное десятки раз, что наши солдаты редко отнимали у москвичей золото или драгоценности. Главным предметом их вожделения была обувь, ибо большинство из них почти лишились ее. Встречая жителя в городе, они просили его прислониться к стене и снять сапоги, после чего отпускали, не причинив никакого другого вреда. Через это испытание прошел даже один встреченный мной здесь французский эмигрант. Он рассказывал, что происшествие это было тем более неприятно, что ноги жгла горячая земля, усеянная обломками.
Сегодня, мой дорогой Ксавье, мы должны бросить взгляд еще на несколько зданий, украшающих Москву. Хотя мое любопытство не упустило ни одной из достопримечательностей, я не заставлю тебя обходить их все и покажу только те, что особенно поразили мое воображение. Прежде всего своей оригинальностью внимание путешественника привлекают многочисленные церкви (их в Москве насчитывают 263). Почти все они связаны с какими-то историческими событиями, что удваивает интерес к ним. Европейца больше всего изумляет количество и непривычная форма куполов, придающих этим христианским церквам восточный облик, хотя они и не являют собой точных копий ни Святой Софии в Константинополе, ни древних церквей Греции и Малой Азии. Знатоки древностей упорно искали, в какой части света можно найти прообраз этих куполов, и полагают, что нашли его на могилах персидских царей. Хоть я и не имею возможности проверить справедливость данного мнения, вид этих сооружений не перестает поражать меня. Особой причудливостью и разнообразием куполов отличается церковь Василия Блаженного, о которой я уже упоминал. Этот храм — без сомнения, самое необычное создание необузданного воображения. Как все русские церкви, он не отличается большими размерами, и нетрудно понять причину: суровость климата препятствует возведению таких же обширных церквей, как в других христианских странах; здесь много двухэтажных церквей, в которых один этаж отапливается. На Василии Блаженном я насчитал семнадцать куполов, все разной формы, разного цвета и разных пропорций: один напоминает шар, другой сосновую шишку, третий дыню, четвертый ананас; зеленый, синий, желтый, красный и фиолетовый цвета перемешиваются в куполах-луковицах. Эта цветовая пестрота, покрывающая все здание, перегруженность орнаментами и странная форма шпиля являют взору самое дикое зрелище. Церковь эта, однако, была построена итальянским архитектором в правление и по приказанию царя Ивана, прозванного Грозным, в честь взятия Казани. Может быть, этот зодчий, живший в Италии в эпоху возрождения искусств, захотел, отдавшись игре своего воображения, создать монумент, отвечающий варварскому характеру царя, который его заказал? Такое объяснение кажется мне наиболее правдоподобным. Если верить легенде, зодчий угодил свирепому Ивану. Рассказывают, что плененный этим так называемым шедевром, царь приказал выколоть глаза его создателю, чтобы тот никогда более не смог создать ничего подобного. По другой версии, Иван приказал зодчему возвести самое прекрасное здание, какое может создать его талант, и договорился с ним о вознаграждении, но, прежде чем выплатить условленную сумму, спросил, смог ли бы тот за двойную сумму создать нечто еще более прекрасное. Получив утвердительный ответ, царь велел отрубить художнику голову, говоря, что тот обманул его, обещав создать шедевр, который никто не сможет превзойти.
Сухаревская башня, возвышающаяся над массивным зданием, расположенным в одной из самых высоких частей города, заслуживает упоминания не столько по красоте архитектуры, сколько сколько своим внушительным видом. Башня эта связана с историей империи: Петр I приказал возвести ее в память о преданности коменданта Сухарева, который помог царю расправиться со стрельцами, вооруженными властолюбивой Софьей.
Как приятно видеть, когда улицы, площади и здания большого города носят имена знаменитых людей; они взывают к памяти, возвышают мысль и душу, служат ободрением и примером. Во Франции в наши дни эта честь перестала быть наградой за высокую добродетель и великие дела и сделалась достоянием богатства. Я очень сожалею, что безвестные торговцы, пусть и добропорядочные граждане, но не имеющие никаких заслуг, кроме нажитого состояния, могут увековечивать свои имена золотыми буквами, претендуя на честь, которая должна быть знаком благодарности нации.

На Армянской улице взгляд прохожего привлекает могила Матвеева — простой памятник, украшенный четырьмя небольшими колоннами и двумя перевернутыми факелами. Это дань памяти боярину, верному министру и преданному другу царя Алексея Михайловича, отца Петра I. Он погиб в 1682 году, пав жертвой ярости стрельцов. Его неподкупная честность, благородство и щедрая благотворительность снискали ему горячую любовь московского народа. Рассказывают, что, когда скромный дом министра обветшал, царь посоветовал ему возвести новый, но тот отвечал, что его скромное состояние не позволяет идти на такие расходы. Тогда государь предложил ему оплатить необходимые издержки. Матвеев отказался, сам принялся за строительство, но оказалось, что в Москве невозможно раздобыть камни для фундамента дома. Узнав об этом, горожане явились к Матвееву с телегами, нагруженными камнями, и умоляли его принять их в знак признания их преданности. Тронутый до глубины души, боярин предложил людям вознаграждение, но услышал в ответ: «Камни эти не продаются: мы взяли их с могил наших отцов, чтобы отдать нашему благодетелю!» Что могло красноречивее свидетельствовать о благородстве и этих простых людей, и министра? В наше время правители, отстраивая свои дворцы, не рассчитывают на признательность народа, но находят более надежным брать с него плату вперед.

В пассаже о мостовых, хотя он и отражает, вероятно, собственные наблюдения Ансело, нельзя не усмотреть параллели с книгой Фабера «Безделки»: «Применяемый здесь способ посыпать новые мостовые полуфутовым слоем песка представляет собой лишь полумеру, которая, как все полумеры, причиняет одни лишь неудобства, не устраняя главного зла. В самом деле, эти кучи песка производят в сухую погоду невыносимую пыль, а в дождливую — чрезмерную грязь» (Faber. P. 64).

Ошибка Ансело. Ср. у Свиньина: «...сколько вещей достойных удивления, сколько предметов единственных, совершенных! Особо сии 56 колонн, украшающих внутренность собора: каждая из них высечена из целого гранита и имеет пять сажень вышины и полтора аршина в диаметре и блестит как зеркало» (Свиньин. С. 19).