Бауман З. Индивидуализированное общество

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть 2. Как мы думаем

7 Критика – приватизированная и обезоруженная

Если что в нашем обществе и неправильно, – говорил Корнелиус
Касториадис, – так это то, что оно перестало задавать вопросы самому
себе. Это общество уже не видит себе альтернативы и потому не
чувствует потребности изучать, демонстрировать, оправдывать (не
говоря уж о том, чтобы доказывать) обоснованность объявленных и
подразумеваемых своих обязательств. Это общество не сдер­живает
критических мыслей как таковых и позволяет своим членам без всякого
страха их озвучивать. Даже наоборот: оно сделало критику реальности,
неудовлетворенность существующим порядком вещей столь неизбежным,
столь и обязательным элементом жизни каждого человека. Все мы
вовлечены в «житейскую политику», мы являемся «рефлексирующими
существами», внимательно осмысливающими каждое свое действие и редко
довольствующимися их результатами. Однако эта рефлексия не достигает
почему-то условий, связывающих наши действия с их результатами и
определяющих их последствия. Мы предрасположены к критическому
мышлению, но эта критика, если так можно сказать, оказывается
«беззубой», неспособной повлиять на «жизненно-политический» выбор.
Беспреце­дентная свобода, которую предлагает наше общество своим
гражданам, сопровождается, как давно предупреждал Лео Стросс,
беспрецедентным бессилием.
Иногда бытует мнение, что современное общество (общество эпохи
поздней модернити или постмодернити, или же, как недавно предложил
Ульрих Бек, общество «второй модернити») не приемлет критики.
Похоже, од­нако, что оно не учитывает природы происходящих перемен,
в том числе изменившегося значения самой «приемлемости» [этой
критики]. Дело, скорее, состоит в том, что современное общество
придало «открытости для критики» совершенно новый смысл и изобрело
способ мириться с критическими мыслями и действиями, оставаясь при
этом незатронутым последствиями такого смирения и выходя целым и
невредимым из всех проверок и испытаний, порождаемых политикой такой
открытости. 
Такой тип «открытости для критики», характерной для современного
общества, можно представить себе по аналогии с кемпингом. Он открыт
для всех, у кого есть машина с фургончиком и кто может заплатить за
аренду места. Гости приезжают и уезжают, и никому нет дела до того,
кем и как содержится этот кемпинг, если только посетителям
предоставляется достаточный для парковки участок, если в порядке
электрические розетки и водопроводные краны, а пассажиры из ближних
фургонов не слишком шумят и приглушают звук своих радиоприемников и
телевизоров после десяти вечера. Путешественники приезжают вместе со
своим жилищем, прицепленным к автомобилю и снаряженным полным
набором предметов обихода, необходимых для непродолжительной
стоянки. У каждого есть собственные планы и расписание, и он ничего
не хочет от управляющего кемпингом, лишь бы ему не мешали, обещая,
со своей стороны, что не будет нарушать установленных правил и
заплатит за пользование стоянкой. Все платят, но при этом и требуют.
Приезжие могут настаивать на своем праве на независимость и
требовать обещанных услуг. Иногда случаются взрывы возмущения
относитель­но качества обслуживания, и если клиенты прямолинейны,
крикливы и достаточно решительны, они могут добиться своего. Если
они чувствуют, что чего-то недополучили, либо видят, что менеджер не
торопится исполнять свои обещания, они могут жаловаться и требовать
им причитающегося – но им и в голову не придет оспаривать или заново
формулировать философию управления кемпингом. В крайнем случае, они
могут дать себе зарок никогда больше сюда не приезжать и не
рекомендовать это место своим друзьям. Когда они покидают лагерь,
чтобы продолжить поездку по намеченному ранее маршруту, кемпинг
остается прежним – он не изменился под воздействием уехавших гостей
и продолжает ждать новых, – но если какие-то жалобы начинают
повторяться, набор предлагаемых услуг может быть видоизменен во
избежание будущих недоразумений.
В том, что касается «открытости для критики», наше общество следует
при­меру кемпинга, тогда как сама «теория критики», принявшая
привычные ее формы в работах Адорно и Хоркхаймера, ориентировалась,
и не случайно, на другую модель общества – построеннуюпо примеру
домохозяйства, с его нормами и правилами, распределением
обязанностей и контролем за их выполнением. Наше общество, будучи
благосклонно к критике, напоминающей критику владельцев заезжих
фургончиков в отношении кемпинга, определенно и решительно
неблагосклонно к критике того типа, которой были привержены
основатели критической школы, и в расчете на которую они создавали
свою теорию. Можно, одним словом, сказать, что «критика потребителя»
заменила собой «критику производителя». Этот судьбоносный сдвиг
невозможно объяснить простой ссылкой на перемены в настроениях
общества, ослаблением жажды социальных реформ, угасанием интереса к
общему благу и справедливому обществу, снижением активности участия
в политической жизни или ростом гедонистских и эгоистических
настро­ений, хотя, разумеется, все эти моменты являются знаковыми
для нашего времени. Причины сдвига лежат глубже: они коренятся в
глубокой трансформации социальной сферы и, в более общем виде, в том
стиле, каким живет и воспроизводит себя современное общество.
Та разновидность модернити, которая была целью, равно как и
концептуальной основой классической критической теории,
ретроспективно кажется «тя­же­ловатой» для современной «легкой»
модернити; лучше даже сказать – «твердой», в отличие от «жидкой» или
«разжиженной»; сконденсированной, а не дисперсной; наконец,
системной в противоположность сетеобразной.
То была разновидность модернити, чреватая тенденцией к
тоталитаризму; тоталитарное общество принудительного и вынужденного
единообразия постоянно маячило на горизонте как ее конечный пункт,
неискоренимая угроза, не изгнан­ный окончательно злой дух. Такая
модернити выступала заклятым врагом случайности, разнообразия,
двусмысленности, непокорности и идиосинкразии, готовым к их
преследованиюи истреблению; но в конечном счете первой жертвой
такого крестового похода могли стать именно свобода и автономия.
Важнейшими символами такой модернити были фордистская фабрика,
которая свела деятельность людей к простым, рутинным и в основном
предписанным операциям, предназначенным для неукоснительного и
механического поворения, не предполагающего напряжения умственных
способностей и не допускающего спонтанности и личной инициативы;
бюрократия, родственная, по крайней мере, по самой своей природе,
идеальной модели Макса Вебера, согласно которой личные особенности и
общественные связи чиновников как бы сдавались в гардероб при входе,
вместе со шляпами, зонтами и пальто, дабы те, кто попал внутрь,
могли руководствоваться в своих действиях лишь командами и
письменными уложениями на протяжении всего времени, пока они там
остаются; поселения с их смотровыми вышками и жителями, которые не
могли рассчитывать даже на временную утрату бдительности
надзирателей; Старший Брат, который ни­когда не дремлет и всегда без
промедления вознаграждает лояльных и наказывает строптивых; наконец,
концентра­ционный лагерь (к которому позднее в этом анти-пантеоне
современного зла присоединился гулаг), место, где пределы
человеческой покорности проверяются в лабораторных условиях, а
заподозренные в нарушении этих пределов направляются в газовые
камеры и крематории Освенцима.
Можно сказать, обращаямсь к той же ретроспективе, что критическая
теория была нацелена на ослабление, нейтрализацию и, в лучшем
случае, на полное преодоление тоталитаристской тенденции в обществе,
которое, как предполагали, было заражено ею от природы. Главной
задачей критической теории было защищать автономию человека, его
свободу выбора и самоутверждения. На ранних этапах своего развития
критическая теория, подобно первым голливудским мелодрамам,
изображавшим воссоединение любящих сердец и счастливый брак как
награду за превратности судьбы и начало благословенной «счастливой
жизни до гроба», рассматривала в качестве конечной цели эмансипацию
и завершение человеческих невзгод, [которых можно было добиться
через] устранение оков личной несвободы и освобождение личности из
железной клетки, из общества, зараженного вирусом тоталитаризма и
унификации. Критика должна была служить достижению этой цели, и она
не обязана была заглядывать дальше, за момент ее достижения.
Книга Джорджа Оруэлла «1984» стала в свое время каноническим
собранием страхов и опасений, преследовавших модернити в ее
«тяжелой» стадии; будучи спроецированы на представления о нынешних
неприятностях и причинах сегодняшних проблем, эти страхи показывают
пределы освободительных программ той эпохи. Вполне естественно, что,
когда пришел реальный 1984-й год, пророчества Оруэлла стали
предметом публичных обсуждений и были еще раз (видимо, последний)
всесторонне изучены. Пишущая братия, что тоже естественно, заточила
свои перья, чтобы отметить истинные и ошибочные предсказания
Оруэлла, про­шедшие и не прошедшие испытание периодом, отведенным
авторам на вопло­­щение в жизнь своих прогнозов. В наше время, когда
даже бессмертие величайших памятников культурной истории
человечества подвергается постоянной утилизации, когда они
становятся предметом общественного внимания лишь по случаю годовщин
или ретроспективных выставок, чтобы затем вновь исчезнуть из виду и
быть преданными забвению, случай Оруэлла не слишком отличется от
того, что периодически происходит с [сокровищами] Тутанхамона и
[картинами] Вермеера, Пикассо или Моне. Но даже с учетом этого
обстоятельства, краткость празднования «юбилея» книги «1984»,
неоднозначность и быстрое угасание интереса к этой дате, а также
скорость, с какой шедевр Оруэлла был предан забвению, как только
закончился поднятый прессой ажиотаж заставляют остановиться и
задуматься;  ведь, в конце концов, эта книга многие десятилетия (и
еще совсем недавно) служила наиболее авторитетным «каталогом»
общественных страхов, предчувствий и кошмаров; чем же объяснить
моментальность вспышки интереса к ней? Единственно разумное
объяснение состоит в том, что люди, обсуждавшие эту книгу в 1984
году, потому относились равнодушно к предмету дискуссий, что уже не
узнавали в оруэлловской антиутопии собственных огорчений и
страданий. Книга мимоходом стала предметом публичного обсуждения, но
уже в статусе сочинения, стоящего в одном ряду с «Естественной
историей» Плиния Старшего и предсказаниями Нострадамуса.
Многие годы антиутопия Оруэлла, как и зловещие последствия
Просвещения, выявленные Адорно и Хоркхаймером, Бентамом и Фуко, или
повторяющиеся признаки усиления тоталитарных тенденций,
отождествлялись с идеей модернити. Неудивительно, что как только
новые страхи, совершенно непохожие на ужасы надвигающегося
*********** (Gleichschaltung) и утраты свободы, вышли на передний
план и стали предметом публичного обсуждения, многие наблюдатели
поспешили объявить об «окончании модернити» (или, более того, о
конце самой истории, утверждая, что она уже достигла своей цели и
сделала свободу, или, во всяком случае, тот ее тип, который
отождествляется со свободой потребительского выбора, огражденным от
любых новых опасностей). Но все же, говоря словами Марка Твена,
слухи о смерти модернити сильно преувеличены: обилие некрологов
никак не делает их менее преждевременными. Похоже, что та
разновидность социального устройства, которая была охарактеризована
и привлечена к суду основателями критической теории (или, скажем,
оруэлловской антиутопией), оказалась лишь одной из форм, в которых
воплощалось общество модернити. Ее исчезновение не означает
окончания модернити. Не возвещает оно и конца человеческих
страданий. Меньше всего оно знаменует собой конец критики как
интеллектуальной задачи и призвания – и уж вовсе не делает такую
критику излишней.
Общество, вступающее в XXI век, не в меньшей мере принадлежит
«мо­дернити», чем общество, вступившее в век двадцатый; в крайнем
случае – можно сказать, что оно принадлежит модернити несколько
особенным образом. О его принадлежности модернити можно судить по
тем же факторам, что отделяют модернити от всех других исторических
форм человеческого сосуществования: навязчивая и всепоглощающая,
непрерывная и неостановимая модернизация, огромное и всеохватывающее
стремление к творческому разрушению (либо, что тоже возможно, к
разрушительному творчеству: к «расчистке площадки» для «новых и
улучшенных» конструкций; «демонтажу», «вырезанию», «отбрасыванию»,
«мини­мизации» во имя больших производительности или
конкурентоспособности). Как давным-давно говорил Готхольд Лессинг,
на пороге Нового времен людей освободили от веры в акт творения, в
откровение и вечное проклятие; с устранением этой веры мы оказались
предоставленными самим себе, и это означает, что не существует иных
границ совершенствованию и самосовершенствованию, кроме как наши
унаследованные или обретенные способности, наше мужество,
решительность и стремление достичь избранных целей. И что бы ни
сделал человек, он же может это разрушить. Принадлежать модернити –
значит быть не в силах остановиться, не говоря уже о том, чтобы
стоять на месте. Мы движемся и не можем остановиться не из-за
«откладываемого вознаграждения», как то предположил Макс Вебер, а
из-за невозможности быть вознагражденными: горизонты удовольствий,
пределы усилий и успокаивающие поздравления самих себя убегают
быстрее, чем может бежать самый быстрый из нас. Свершение всегда
находится где-то в будущем, а достижения лишаются своей
привлекательности и удовлетворяющего потенциала, как только
оказываются в руках. Принадлежать модернити – значит вечно опережать
самого себя, находиться в состоянии постоянной трансгрессии, это
значит обладать индивидуальностью, которая может существовать лишь в
виде незавершенного проекта. Во всех этих отношениях между судьбами
наших дедов и нашими собственными не так уж много различий. Тем не
менее, два обстоятельства делают наше положение – и нашу форму
модернити – новыми и отличающимися от прежних.
Первое – это развенчание и крах иллюзий ранней модернити, идей о
существовании конца пути, по которому мы идем, – о том состоянии
совершенства, которое может быть достигнуто завтра, в следующем году
или тысячелетии, – о чем-то вроде хорошего и справедливого,
свободного от конфликтов общества в любой из его представимых форм:
характеризующейся состоянием устойчивого равновесия между спросом и
предложением, удовлетворением всех потребностей; состоянием
совершенного порядка, в котором все находится на своем месте и ничто
не вызывает сомнений; состоянием полной прозрачности всех процессов
и познанности всего, что следовало бы понимать; состоянием полного
контроля над будущим, свободным от случайностей, разногласий,
двусмысленности и непредусмотренных последствий человеческой
деятельности.
Второе важнейшее изменение связано с дерегуляцией и приватизацией
задач и предназначения модернизации. То, что прежде считалось
задачей, стоящей перед человеческим разумом, коллективным достоянием
людей, сегодня разбито на части, «индивидуализировано»,
предоставлено мужеству и жизненной стойкости отдельных личностей, и
возложено на индивидуальные возможности и способности человека. Хотя
идея совершенствования (или модернизации существующего положения
вещей) посредством установочных действий общества как единого целого
еще не полностью отброшена, основное внимание однозначно сместилось
в сторону самоутверждения личности. Эта судьбоносная перемена
от­ра­зилась в перенесении акцента этико-политических рассуждений с
проблем «спра­ведливого общества» на вопросы «прав человека», то
есть на право личности быть не такой как все, и выбирать модели
счастья и достойной жизни по собственному усмотрению.
Вместо огромных денег в правительственной казне – мелкая монета в
карманах налогоплательщиков. Изначальная модернити была тяжелой в
своих верхних элементах. Нынешняя модернити оказывается легкой
наверху за счет сред­них и нижних слоев, на которые перекладывается
основной груз непрерывной модернизации. «Никакого спасения за
общественный счет» – такова знаменитая фраза глашатая нового
предпринимательского духа Питера Дракера; «не существует такой вещи,
как общество» – еще более смелая формулировка Маргарет Тэтчер. Не
оглядывайтесь назад и не смотрите вверх; загляните внутрь себя, ибо
только там вы найдете необходимые вам хитрость, волю и силы. Сегодня
уже нет наблюдающего за вами «Старшего Брата», теперь вашей задачей
становится пристально и жадно наблюдать за Старшими Братьями и
Старшими Сестрами, в надежде найти образец для подражания и
руководства при решении собственных проблем, которые так же, как и
их проблемы, могут быть решены индивидуально и только индивидуально.
Уже нет великих Вождей, указывающих, что следует делать и
освобождающих вас от ответственности за последствия ваших действий;
в индивидуализированном мире есть только другие личности, с которых
можно брать пример, пытаясь справиться со своими проблемами; при
этом, правда, вся ответственность за последствия, вытекающие из
доверия, оказанного тому, а не другому примеру, ложится на вас
самих.
Все мы являемся сегодня индивидами; не в силу выбора, но по
необходимости. Мы являемся индивидами de jure, независимо от того,
являемся ли мы ими de facto: решение задач самоопределения,
самоуправления и самоутверждения становится нашей обязанностью и все
это требует от нас самодостаточности, независимо от того, имеем ли
мы в своем распоряжении ресурсы, соответствующие этой обязанности
(возникающей скорее по недоразумению, чем обусловленной заранее
составленным планом: просто не существует никаких институов,
способных сделать за нас нашу работу). Многие из нас
индивидуализированы, не будучи на деле личностями, и еще больше
таких, кто страдает от ощущения, что пока не доросли до статуса
личности, позволяющего отвечать за последствия индивидуализации. Для
большинства из нас, как иронично высказался Ульрих Бек в книге
«Общество риска», индивидуализация сводится к тому, что «специалисты
сваливают свои противоречия и конфликты к ногам индивида и покидают
его с благонамеренным предложением критически судить обо всем этом
основе собственных представлений». Как результат, большинство из нас
вынуждены искать «биографические решения системных противоречий».
Импульс модернизации, в чем бы он ни выражался, предполагает критику
действительности. Приватизация этого импульса означает вынужденную
самокритику: быть личностью de jure означает, что невозможно винить
за собственную жалкую участь никого, кроме самого себя, что причины
своих поражений следует искать лишь в собственных праздности и лени,
что избавление от проблем требует все более серьезных [собственных]
усилий. Очень нелегко жить, ежедне­вно порицания и презирая самого
себя. Такая жизнь порождает все более болезненное ощущение
неуверенности (Unsicherheit). Концентрируя  внимание на собственном
развитии и тем самым уводя его в сторону от сферы общественного, где
коллективно воспроизводятся противоречия индивидуального
существования, люди естественным образом стремятся упростить свое
положение. Не то чтобы они считают «биографические решения»
обременительными и громоздкими: они просто не видят «биографических
решений системных противоречий», а недостаток имеющихся решений
стремятся восполнять игрой воображения. Но при этом любые решения,
подлинные или только воображаемые, чтобы выглядеть хоть в какой-то
мере разумными и жизнеспособными, должны стоять в одном ряду и на
одном уровне с «индивидуализацией» задач и ответственности.  Поэтому
возникает спрос на индивидуальные «крючки», на которые перепуганные
люди могли бы коллективно повесить свои индивидуальные страхи, пусть
даже и на короткий срок. Наше время щедро на козлов отпущения – будь
то политики, запутавшиеся в своей личной жизни, преступники, толпами
выбегающие из убогих улиц и мрачных районов, либо затесавшиеся среди
нас иностранцы. Мы живем в эпоху неприступных замков, противоугонных
сигнализаций, ограждений из колючей проволоки, охранников и
дежурных, равно как и в эпоху лезущих в каждую щель журналистов
бульварных изданий, ищущих заговоры ради заполнения угрожающе
опустевшего общественного пространства, и жаждущих новых поводов для
«нравственной паники», выпускающей на волю подавляемые страх и
озлобление. 
Существует широкая и углубляющаяся пропасть между бедственным
положением «личностей de jure» и их шансами стать «личностями de
facto», оказаться в состоянии контролировать свою судьбу и делать
тот выбор, который им в самом деле по душе. Именно из этой глубокой
пропасти поднимаются наиболее ядовитые испарения, отравляющие жизнь
современного человека. И эта пропасть не может быть засыпана,
уничтожена одними только индивидуальными усилиями; для этого
недостаточно средств и ресурсов, доступных «житейской политике».
Перекинуть мостик через нее – дело [настоящей, «большой»] политики.
Можно сказать, что сама эта пропасть появилась и расширилась прежде
всего в силу запустения общественного пространства, и особенно
agora, того самого места, где пересекаются общественное и частное,
где «житейская политика» знакомится с Политикой с большой буквы, где
частные вопросы переводятся на язык общественных задач и где
изыскиваются, обсуждаются и согласовываются общественные решения
частных проблем.
Ситуация изменилась, и задачи критической теории стали
противоположными. Раньше она должна была защищать автономию личности
от наступающих сил общественной сферы, почти целиком находившейся
под управлением всемогущего обезличенного государства и его
многочисленных бюрократических щупалец – уменьшенных подобий
государственной машины. Сегодня ее задача состоит в защите
исчезающей публичной сферы, или, скорее, в заполнении общественного
пространства, быстро пустеющего как из-за оскудения рядов
«заинтересованных граждан», так и из-за оттока реальной власти на
территорию, которую, несмотря на все усилия сохранившихся
демократических институтов, невозможно описать иначе как некий
совершенно иной мир. 
«Общественное» не стремится больше колонизировать «частное». Теперь
дело обстоит как раз наоборот: именно частное захватывает
общественное пространство, выдавливая и выталкивая оттуда все, что
не может быть полностью и без остатка переведено на язык частных
интересов и целей. Как заметил еще два века назад Токвиль, личность
есть злейший враг гражданина. Если постоянно повторять, что каждый
человек является хозяином своей судьбы, у него будет все меньше и
меньше причин считать заслуживающим его внимания (тем, что Аль­фред
Шутц обозначал термином «topical relevancy») все, что сопротивляется
полному растворению в его «я» и отличается от того, с чем можно
справиться собственными силами; а ведь именно наличие таких причин и
вытекающих из них поступков и служит отличительным знаком
гражданина.
Для индивида общественное пространство оказывается не более чем
гигант­ским экраном, на который проецируются частные проблемы, не
переставая, даже будучи увеличенными на экране, быть частными: оно
становится местом, где публично обсуждаются частные секреты и
подробности интимной жизни. Из ежедневных экскурсий по общественному
пространству индивиды возвращаются укрепившимися в своей de jure
индивидуальности и уверившимися, что способ, которым они в одиночку 
справляются со своими делами, в точности таков же, как у других,
похожих на них индивидов, и что они, так же, как и другие, делают
прома­хи и сталкиваются с поражениями (хочется верить, что
временными).
Что же касается власти, то она уплывает с улиц и рыночных площадей,
из залов собраний и парламентов, из кабинетов местных и национальных
правительств и, не контролируемая гражданами, оказывается в
экстерриториальном пространстве электронных сетей. Ее
стратегическими принципами становятся отдаление, увиливание,
разъединение и невидимость. Попытки предугадать ее ходы и
предсказать их всегда неожиданные последствия (даже не говоря о
предотвращении таковых, если они кажутся нежелательными) на деле не
более эффективны, чем действия Союза по предотвращению изменений
погоды.
И, таким образом, общественное пространство все более освобождается
от общественных функций. Оно перестает играть свою прежнюю роль
места, где схо­дятся частные неприятности и общественные задачи, где
возникает диалог между ними. Под прессом индивидуализации люди
медленно, но верно лишаются защитной оболочки гражданства и теряют
свои гражданские привычки и интересы. В результате перспектива
превращения «личности de jure» в «личность de facto», управляющую
ресурсами, необходимыми для подлинного самоопределения, становится
все более и более отдаленной. 
«Личность de jure» не может стать «личностью de facto», не
превратившись  сначала в гражданина. Не бывает автономных индивидов
вне автономного общества, а автономность общества требует
преднамеренного и сознательного самоопределения, которое может быть
лишь коллективным достижением всех его членов. «Общество» всегда
вступало в двойственные отношения с автономией личности: оно
одновременно было и ее врагом, и ее необходимым условием. Но
соотношение опасностей и возможностей в этих отношениях, обреченных
оставаться двусмысленными, решительным образом изменилось на
протяжении истории модернити. [Сегодня] в меньшей степени, чем
врагом, общество является условием, [необходимым для личной
автономии], условием, в котором индивиды сильно нуждаются, но
которого совсем не видят в  тщет­ной и разочаровывающей борьбе за
превращение своего формального статуса в подлинную автономию и
реальную возможность для самоутверждения.
Таково, в самых общих чертах, не слишком оптимистичное видение
ситуации, определяющей актуальные задачи критической теории, да и
социальной критики вообще. Они сводятся к попыткам еще раз связать
то, что разорвано на части сочетанием формальной индивидуализации и
отделением власти от политики.  Иными словами, к  реконструкции и
новому заселению ныне в значительной мере опустевшей agorа – места
встреч, споров и диалога между индивидуальным и общим, частным и
общественным. Если прежняя задача критической теории – освобождение
человека – сегодня что-то еще значит, то она заключается в
соединении двух сторон пропасти, открывшейся между реалиями
«личности de jure» и перспективой становления «личности de facto». И
индивиды, заново усваивающие забытые гражданские навыки и вновь
обретающие утраченные инструменты гражданства, являются
единственными строителями, которые способны соорудить этот
своеобразный мост.

 

8

Прогресс: тот же самый и иной


Здание мэрии в Лидсе, городе, где я провел последние тридцать лет, –
это величественный памятник амбициям и самоуверенности капитанов
промышленной революции. Построенное в середине девятнадцатого
столетия, величественное и пышное, соединяющее в своей архитектуре
черты Парфенона и египетских храмов, оно включает в себя в виде
главного украшения огромный зал заседаний, предназначенный для
регулярных собраний горожан, для дискуссий и выработки решений о
дальнейших шагах, ведущих к еще большей славе города и Британской
империи. Под потолком зала пурпурными и золотыми буквами выложены
слова правил, обязательных для любого, кто присоединяется к идущим
по этому пути. Среди священных принципов этой простой этики, таких
как «Честность – лучшая политика» или «Закон и порядок», одно
предписание поражает своей самоуверенной и бескомпро­миссной
краткостью: «Вперед». В отличие от современных посетителей мэрии,
авторы кодекса вряд ли сомневались в его смысле. Они хорошо зна­ли
разницу между «вперед» и «назад». И чувствовали себя в силах не
сходить с пути и придерживаться избранного направления.
25 мая 1916 года Генри Форд сказал корреспонденту газеты «Чикаго
трибь­юн»: «История – это, в большей или меньшей мере, вздор. Мы не
хотим традиционности. Мы желаем жить настоящим, и единственная
история, заслуживающая хоть какого-то внимания, – это та, которую мы
делаем сегодня». Форд был известен тем, что громко и прямо выражал
мысли, которые другие могли высказать, лишь дважды подумав.
Прогресс? Не думайте о нем как о «работе истории». Это наша работа,
работа нас, живущих в настоящем. Единственная история, которая
что-то значит, это та, что еще не сделана, но делается ныне, и
должна быть сделана: иными словами, это будущее (о котором другой
прагматичный и прямолинейный американец, Эмброуз Бирс, написал
десятьюгодами раньше в своей книге «Словарь дьявола», что оно
представляет собой не более чем «тот период времени, на протяжении
которого наши дела идут хорошо, наши друзья остаются настоящими, а
наше счастье – гарантированным»). Форд мог бы торжествующе
провозгласить то, что Пьер Бурдье с изрядной печалью признал недавно
в своей книге «Акты сопротивления»: «Чтобы овладеть будущим, надо
держать под контролем настоящее». Человек, который управляет
настоящим, может быть уверен в своей способности заставить будущее
работать на него и по этой причине может игнорировать прошлое: для
такого человека в самом деле доступно сделать прошлую историю чушью,
пустым бахвальством, враньем. Или, по крайней мере, не придавать ей
большего значения, чем заслуживают вещи подобного рода. Прогресс не
превозносит и не облагораживает историю. «Прогресс» представляет
собой заявление о намерениях девальвировать или даже отменить ее.
В этом-то и дело. «Прогресс» предполагает не какие-то атрибуты
истории, а самоуверенность настоящего. Глубочайший, а возможно, и
единственный смысл прогресса воплощен в ощущении, что время работает
на нас, ибо события происходят именно под нашим влиянием. Все
прочее, рассказываемое о «сущности» прогресса, диктуется вполне
объяснимым, но все же вводящим в заблуждение стремлением
«онтологизировать» это ощущение. И в самом деле – является ли
история движением к лучшей и счастливой жизни? Если да, то как мы об
этом узнаем? Мы, те кто утверждает это, не жили в прошлом, а тех,
кто жил тогда, сегодня уже нет с нами, – так кому же делать
сравнения? Влетаем ли мы, подобно Клио, музе истории, в будущее,
преследуемые ужасами прошлого, или спешим в него, влекомые надеждой
поправить наши дела, единственным, что движет нами, является игра
памяти и воображения, а связывает или разделяет их между собой наша
вера в себя или ее отсутствие. Для людей, уверенных в своей
способности изменять ход вещей, прогресс является аксиомой. Тем, кто
чувствует, как все валится у них из рук, идея прогресса даже не
приходит в голову, и они посмеются над всяким, кто попытается ее
предложить. Эти противоположности оставляют мало места для
беспристрастной дискуссии, не говоря уж о консенсусе. Наверное, Форд
отозвался бы о прогрессе так же, как однажды он высказался об
утренней зарядке: «Упражнения – это чепуха, – сказал он, – если вы
здоровы, они вам ни к чему; если вы больны, они вам не по силам».
Но если уверенность в себе, успокаивающее чувство «контроля над
настощим» является единственным основанием, на которое опирается
вера в прогресс, то не приходится удивляться, что в наши дни эта
вера обречена оказаться шаткой. Этому нетрудно найти объяснение.
В первую очередь бросается в глаза отсутствие института, способного
«повести мир вперед». Наиболее болезненный вопрос, от которого
стараются увиливать в наше время поздней модернити или
постмодернити,состоит не в том, «что следует делать» (дабы мир стал
луч­ше и счастливее), а в том, «кто возьмется это сделать». В книге
«Новый мировой беспорядок» Кен Джовитт объявил о крахе
«представлений христианского типа», вплоть до последнего времени
упорядочивавших наши мысли о мироздании, о его перспективах и
полагавших мир «централизованным, жестко скрепленным и истерически
озабоченным непроницаемостью границ». В таком мире вопрос об
институте власти едва ли был актуален:  «христианский» мир был всего
лишь сферой взаимодействия могущественных сил с результатами их же
действий. Такой образ имел свои эпистемологические  основы в
фордистской фабрике, а также в устанавливающем и поддерживающем
порядок суверенном государстве (если даже и не в порождаемой ими
реальности, то хотя бы в их стремлениях и намерениях). Обе эти опоры
ныне ослабли вместе с их суверенитетом и амбициями. Упадок
современного государства чувствуется, пожалуй, особенно остро,
поскольку власть над продуктивной деятельностью отделена от
политики, которая, собственно, и призвана решать, что должно быть
сделано. В то время как все политические институты остаются
локальными, привязанными к определенной территории, реальная власть
постоянно движется, оказываясь за пределами их влияния. Наша жизнь
[все чаще] оставляет впечатление, что мы похожи на пассажиров в
самолете, поднявшихся высоко в небо, и обнаруживших, что в кабине
пилота никого нет.
Во-вторых, становится все менее и менее ясно, что должен предпринять
этот институт для улучшения ситуации в мире, – даже если рассмотреть
маловероятный случай, когда он способен сделать это. Все картины
счастливого общества, нарисованные разными красками и множеством
кистей за последние два столетия, оказались либо несбыточной мечтой,
либо – если их воплощение в действительности и было объявлено, –
нежизнеспособными [конструкциями]. На практике оказалось, что любая
[новая] форма со­циальной организации приносит столько же несчастий,
сколько и счастья, если не больше. Это относится в равной мере и к
двум главным антагонистам – уже обанкротившемуся марксизму и ныне
правящему экономическому либерализму. Что касается других серьезных
конкурентов, то вопрос Франсуа Лиотара: «Какие идеи способны
предотвратить появление нового Освенцима… в процессе движения к
всеобщему освобождению?» – до сих пор не нашел ответа и вряд ли
найдет его. Время «христианских концепций» ушло: все картины мира,
уже нарисованные по индивидуальным заказам, не вызывают симпаний, а
те, что еще не написаны, уже заранее кажутся подозрительными. Мы
путешествуем ныне без всякого представления о пункте назначения, на
который можно было бы ориентироваться, не пытаясь найти «справдливое
общество» и даже не надеясь, что оно встретится нам на пути.
Приговор Питера Дракера, согласно которому «от общества уже не стоит
ждать спасения», в полной мере отвечает духу нашего времени.
Однако начатый модернити роман с прогрессом – с жизнью, которая
может и должна переделываться, становясь «новой и
усовершенствованной», – не закончен и вряд ли скоро закончится.
Модернити не знает никакой иной жизни, кроме «сделанной»: жизнь
современных людей есть не нечто данное, а скорее некое задание,
всегда незавершенное и постоянно требующее все новых забот и усилий.
Условия человеческого существования в «поздней модернити» или
«постмодернити» сделали эту модальность жизни еще навязчивее:
прогресс более не является временным делом, приводящим в результате
к совершенству, когда делается все, что должно быть сделано, и в
дальнейших переменах нет необходимости, а становится вечным
состоянием, самим содержанием жизни.
Если идея прогресса в нынешней ее форме выглядит столь незнакомой,
что возникает вопрос, существует ли он вообще, то это потому, что
прогресс, как и многие другие параметры современной жизни, был
дерегулирован и приватизирован. Он дерегулирован – поскольку вопрос
о том, означает ли каждый конкретный элемент новизны какое-либо
улучшение, всегда остается без ответа и вызывает споры даже после
того, как выбор уже сделан. И он приватизирован – поскольку
принадлежит каждому отдельному человеку, от которого ждут, что он
индивидуально воспользуется своим умом, ресурсами и трудолюбием,
чтобы добиться для себя более удовлетворительных условий жизни,
оставляя в прошлом то, что ему не по нраву.
Однако проблема осуществимости прогресса во многом остается такой
же, как и до дерегулирования и приватизации, – такой, как ее
сформулировал Пьер Бурдье: чтобы строить будущее, надо уметь
управлять настоящим. Только сегодня задача управления настоящим
становится задачей каждого отдельного человека. И для многих –
возможно, даже для большинства – наших современников «контроль над
настоящим» либо сомнителен, либо очевидно отсутствует. Мы живем в
мире всеобщей гибкости, в обстановке обостренной и безысходной
неуверенности, про­низывающей все стороны индивидуальной жизни – от
источников жизнеобеспечения до любовных отношений или членства в
сообществе по интересам; [затрагивающей] черты профессиональной и
культурной самобытности, манеру подачи себя на публике и даже
состояние здоровья; [накладывающей свой отпечаток] как на ценности,
к которым следует стремиться, так и на способы их обретения. Мало
остается надежных оплотов для доверия, они расположены далеко друг
от друга, и, как правило, доверие остается невостребованным.
Когда господствует неуверенность, планы на будущее становятся
временными и неустойчивыми. Чем слабее контроль человека над
настоящим, тем меньше планов он строит на будущее – сами отрезки
времени, называемые «будущим», становятся все короче, а жизнь в
целом разделяется на эпизоды, которые рассматриваются один за
другим. Непрерывность не является больше фирменным знаком
совершенствования: кумулятивная и долгосрочная природа прогресса
уступает требованиям, адресующимся по отдельности каждому эпизоду;
значение любого из них должно раскрываться и всесторонне оцениваться
еще до окончания одного эпизода и начала следующего. В жизни,
управляемой принципом гибкости, стратегии, планы и желания могут
быть лишь краткосрочными.
Серьезное изучение культурных и этических последствий этой
гигантской трансформации еще не начиналось, поэтому их можно
обозначить лишь в самых общих чертах.

9

О «пользе» бедности


Экономика, освобожденная от политических сдержек и местных
ограничений, быстро глобализирующаяся и превращающаяся в поистине
экстерриториальнцю, порождает, как известно, все углубляющийся
разрыв между процветающими и бедствующими слоями населения – как в
мире в целом, так и внутри каждого отдельного общества. Известно
также, что она исключает все более широкие круги населения, и без
того живущего в бедности, страданиях и обездоленности, из той сферы
деятельности, которая признается обществом экономически рациональной
и социально полезной, превращая в людей, лишних с экономической и
социальной точек зрения.
Согласно  последнему докладу Программы развития ООН [1], несмотря на
то, что к 1997 году общемировое потребление товаров и услуг выросло
вдвое по сравнению с 1975-м, и в шесть раз – по сравнению с 1950
годом, около миллиарда человек «не могут удовлетворить даже самых
элементарных своих потребностей». Среди 4,5 миллиарда жителей
«развивающихся» стран трое из каждых пяти лишены доступа к основным
элементам инфраструктуры: треть не имеет пригодной для питья воды,
четвертая часть – сносного жилья, одной пятой не предоставляются
санитарные и медицинские услуги. Каждый пятый ребенок учится в общей
сложности не более пяти лет; такая же часть детей постоянно
недоедает. От семидесяти до восьмидесяти из ста с небольшим
«развивающихся» стран имеют сегодня более низкий среднедушевой
доход, чем десять и даже тридцать лет назад: 120 миллионов человек
живут менее чем на один доллар в день.
В то же время в США, безусловно наиболее богатой стране мира и
родине самых богатых людей, 16,5 процента населения живут в
бедности; каждый пятый из взрослых мужчин и женщин не умеет ни
читать, ни писать, а продолжительность жизни 13 процентов из них не
достигает и 60 лет.
С другой стороны, три самых богатых на планете человека имеют личные
активы, превышающие совокупный национальный продукт сорока восьми
беднейших стран; состояние пятнадцати богатейших людей превосходит
валовый продукт всех стран Африки, расположенных к югу от Сахары.
Согласно докладу, менее 4 процентов личного богатства 225 наиболее
состоятельных людей было бы достаточно, чтобы обеспечить беднякам
всего мира элементарные медицинские и образовательные услуги, а
также достойное питание.
Последствия поляризации богатства, доходов и жизненных возможностей,
растущей внутри и вовне отдельных стран, – этой несомненно
вызывающей наибольшее беспокойство из всех современных тенденций –
как прежде, так и сегодня активно исследуются и обсуждаются; между
тем практически ничего, если не считать отдельных, фрагментарных и
нерешительных мер, не предпринимается для смягчения этих
последствий, не говоря уже о преодолении самой тенденции.
Непрекращающаяся драма озабоченности и бездействия неоднократно
описывалась и описывается, но без видимых результатов. В мои
намерения не входит   повторять ее еще раз; хотелось бы обратиться к
концептуальным рамкам и набору ценностей, с позиций которых эта
драма, как правило, излагается; к рамкам и ценностям, препятствующим
полному осознанию серьезности положения, а тем самым и поиску
возможных альтернатив.
Концептуальные рамки, в которые традиционно заключается обсуждение
нарастающей бедности, являются чисто экономическими (в доминирующем
сегодня понимании «экономики» как совокупности товарно-денежных
трансакций), и сводятся к распределению богатства и доходов, а также
к проблеме доступа к оплачиваемому труду. Набор ценностей,
формирующий сбор и толкование необходимых данных, чаще всего
представляет собой комбинацию жалости, сочувствия и озабоченности
судьбой бедняков. Время от времени выражается также озабоченность по
поводу устойчивости социального порядка, хотя, говоря по правде, она
редко звучит в полный голос, поскольку лишь немногие трезвые умы
ощущают в бедственном положении и обездоленности современных
бедняков угрозу бунта. Ни концептуальные рамки, ни система ценностей
не являются ошибочными сами по себе. Точнее сказать, они ошибаются
не в том, на чем они сосредоточились, а в том, что они замалчивают и
упускают из вида.
Между тем среди факторов, на которые они не обращают внимания,
следует в первую очередь отметить роль «новых бедных» в
воспроизводстве и укреплении то­го глобального порядка, который и
является причиной их обездоленности; воссоздание атмосферы страха,
делающего несчастной жизнь всех остальных; наконец, степень, в
которой поддержание глобального порядка зависит от этих
обездоленности и страха. Карл Маркс однажды – во времена только еще
формировавшегося, дикого и необузданного капитализма, слишком
малограмотного, чтобы рас­шифровать даже ясные предострежения –
ска­зал, что рабочие не могут освободиться сами, не освободив и всех
остальных членов общества. Сегодня, в эпоху триумфа капитализма, не
нуждающегося в предостережениях и даже границах, можно сказать, что
все человечество не может освободиться от атмосферы стра­ха и
бессилия, если беднейшая его часть не освободится от нужды и
бедности.
Короче говоря: наличие большой армии бедняков и широко известная
бедственность их положения являются для существующего порядка
важ­нейшим и, возможно, даже решающим, уравновешивающим фактором.
Его значение заключается в смягчении восприятия условий жизни
потребителя, пребывающего в вечной неопределенности, условий которые
в иной ситуации выглядели бы отталкивающими и отвратительными. Чем
безысходней в их восприятии нужда и бесчеловечность существования
бедняков, живущих в других странах или на соседней улице, тем лучше
они играют свою роль в той драме, сценария которой они не писали и
на которую не проходили проб.
С давних времен людей вынуждают мириться с судьбой, какой бы
суровой  она ни была, для чего им демонстрируют красочные картинки
ада, готового поглотить всякого бунтовщика. Подобно атрибутам того
света, предназначенным для этих целей, преисподняя перенесена
сегодня на землю, прочно укоренена в мирскую жизнь и представлена в
виде, готовом для мгновенного употребления. Нынешние бедняки – это
коллективный «другой» перепуганных потребителей; они теперь
олицетворяют ад, причем гораздо более осязаемо и убедительно, чем
это показано в книге Сартра «За закрытой дверью». Лишь в одном
жизненно важном аспекте бедняки представляют то, чем хотел бы стать
(хотя и не отважится попытаться) весь обеспеченный остальной мир:
они свободны от неопределенности. Но определенность, которую они
получили взамен, приходит либо в облике пораженных болезнями,
переполненных преступлениями и отравленных наркотиками грязных улиц
(если им выпало жить в Вашингтоне), либо в форме медленного умирания
от недоедания (если они прозябают в Судане). Урок, который человек
извлекает, слушая об этих несчастных, состоит в том, что
определенности следует опасаться даже более определенно, нежели
отвратительной неопределенности, а наказание за бунт против
неудобств повседневной неопределенности бывает быстрым и
беспощадным.
Один только вид бедных держит обеспеченных в состоянии страха и
покорности. Тем самым он увековечивает их жизнь в условиях
неопределенности. Он подсказывает им, что непреодолимое нарастание
«гибкости» мира и рискованности своего положения следует либо
терпеть, либо принимать за данное и переносить с покорностью. Этот
вид ограничивает их воображение и связывает руки. Они не
отваживаются вообразить иной мир и становятся слишком
осмотрительными, чтобы попытаться изменить этот. И пока такое
положение сохраняется, шансы [на возрождение] автономного
самоучреждающегося общества, на установление демократической
республики, основанной на принципах гражданства, остаются, мягко
говоря, ничтожными и туманными.
Все это представляет собой вполне достаточную причину для того,
чтобы политическая экономия неопределенности рассматривала «проблему
бедности» в качестве неотъемлемого своего элемента, но либо в
терминах за­конности и правопорядка,  либо как объект для
гуманитарной заботы – и никак не иначе и не более чем так. При
первом подходе общенародное осуждение бедных – скорее извращенцев,
нежели обездоленных – почти достигает той степени, когда сжигается
чу­чело народного страха. Использование второго подхода позволяет
безопасно пере­направить недовольство жестокостью и бездушием судьбы
в сторону безвредных проявлений благотворительности, и позорное
безразличие может полностью скры­ться за единичными вспышками
людской солидарности.
И такжень за днем бедняки на мировой периферии и в собственной
стране делают свое незаметное дело, подрывая уверенность и решимость
всех тех, кто еще имеет работу и получает регулярные доходы. В связи
между нищетой бедняков и ка­питуляцией обеспеченных нет ничего
иррационального. Зрелище нужды служит своевременным напоминанием
всем, кто способен к трезвым размышениям, что даже благополучная
жизнь ненадежна, что сегодняшний успех не служит гарантией от
завтрашнего краха. Возникает обоснованное ощущение возрастающей
перенаселенности мира; кажется, что единственным выбором,
открывающимся перед национальными правительствами, в лучшем случае
становится выбор между распространенной бедностью при высокой
безработице, как это имеет место в большинстве европейских стран, и
распространенной бедностью при несколько меньшей безработице, как в
Соединенных Штатах. Научные исследования подтверждают это ощущение:
оплачиваемой работы становится все меньше. В наше время безработица
выглядит более зловещей, чем когда бы то ни было прежде. Она уже не
кажется продуктом циклической депрессии; временным нарастанием
страданий, которые будут растворены и смыты следующим экономическим
подъемом. Обещания политиков урегулировать проблему «возвращения
людей на работу» невольно напоминают приписываемый Барри Голдуотеру
ответ на вопрос о ядерной угрозе, когда он сказал: «Давайте же
составим повозки в круг»… Как утверждает Жан-Поль Марешаль [2], в
эру «масштабной индустриализации» потребность в сооружении
гигантской промышленной инфраструктуры и производстве громоздкой
техники предполагала создание большего числа новых рабочих мест, чем
то, которое ликвидировалось в результате исчезновения традиционных
ремесел и профессий; однако сегодня ситуация изменилась. До 70-х
годов соотношение между ростом производительности и уровнем
безработицы оставалось удовлетворительным; с тех пор оно год от года
становится все более удручающим. Переломный рубеж, по-видимому, был
перейден в 70-е годы. Последние данные красноречиво говорят о
причинах, заставляющих почувствовать себя вне безопасности даже тех,
кто занят в наиболее регулярных видах деятельности.
Сокращение масштабов занятости не является, однако, единственным 
основанием для подобного чувства. Те рабочие места, которые еще
сохранились, не защищены от непредсказуемых вызовов будущего; можно
сказать, что в наши дни работа становится для человека ежедневной
подготовкой к тому, чтобы оказаться лишним. «Политическая экономия
неуверенности» позаботилась о том, чтобы тра­диционные рубежи
обороны были демонтированы, а войска, занимавшие эти позиции, –
демобилизованы. Труд стал «гибким», а на повседневном языке это
означает, что работодателю легче стало увольнять работников в любой
момент и без компенсации, солидарные же – и потому эффективные –
действия профсоюзов по защите несправедливо уволенных все больше
выглядят как несбыточная мечта. «Гибкость» предполагает также
отрицание безопасности: все чаще вакансии оказываются временными или
предполагающими неполный рабочий день, большинство трудовых
контрактов «продлевается» или  «воз­об­новляется» через определенные
промежутки времени, достаточно короткие для того, чтобы права на
относительную стабильность не обрели достаточной силы. «Гибкость»
означает также, что старая жизненная стратегия, в русле которой силы
и время вкладывались в повышение квалификации, в достижение статуса
спе­циалиста, позволяющего надеяться на постоянное получение с этого
процентов, становится все более бессмысленной, и, таким образом,
теперь исчез самый распространенный в свое время вариант разумного
выбора людей, желающих в жизни постоянства.
Обеспеченность средствами существования, та твердь, на которой
жизненные проекты и чаяния неизбежно должны базироваться, чтобы быть
осуществимыми – чтобы обретать смысл и вызывать к жизни энергию,
необходимую если не для исполнения этих проектов, то хотя бы для
попытки что-то делать ради этого, – стала  шаткой, неустойчивой и
ненадежной. Сторонники распространения социальных программ только на
работающих граждан не могут взять в толк, что функция этих программ
не сводится просто к повседневному созданию условий, поддерживающих
жизнь работников и их иждивенцев; не менее важно, что тем самым
обеспечивается и возможность безопасного существования, без которой
невозможны ни свобода, ни воля к самоутверждению, являющиеся
отправным пунктом любой личной независимости. Труд в его нынешнем
виде не предлагает такой безопасности, даже если он на постоянной
основе приносит средства, покрывающие издержки выживания. Путь от
социальных  пособий к работе ведет от безопасности к неуверенности,
или же от меньшей неуверенности к большей. Эта дорога, оставаясь
такой как она есть, неизбежно требует от все более широкого круга
людей сочетать ее с принципами, диктуемыми политической экономией
неуверенности.
Политическая экономия  неопределенности – это набор «правил,
отменяющих всякие правила», навязанный местным политическим властям
мощью экстра-территориальных финансов, капитала и торговли. Ее
принципы нашли свое полное воплощение в печально знаменитом
«Многостороннем соглашении об инвес­ти­циях», в навязанных им
ограничениях возможности правительств сдерживать свободу
передвижения капитала, равно как и в самой обстановке
таинственности, в которой велись переговоры по заключению этого
соглашения, в той секретности, с которой оно сохранялось с обоюдного
согласия политических и экономических властей – до тех пор, пока не
было раскрыто и предано гласности в ходе журналистского
расследования. Принципы этого соглашения просты, ибо они в основном
негативны и предполагают не установление нового порядка, а лишь
демонтаж прежнего; они предназначены для того, чтобы помешать
правительствам заменить упраздненные правила регулирования новыми.
Политическая экономия неопределенности сводится, по существу, к
отмене политически установленных и гарантированных правил и
распоряжений, к разоружению оборонительных институтов и объединений,
стремящихся помешать тому, чтобы капитал и финансы в полном смысле
слова оказались не знающими границ. Конечным результатом обеих мер
является состояние перманентной и повсеместной неопределенности,
призванной заменить действие принуждающих законов и предписывающих
установлений, обеспечить подчинение (или, скорее, гарантии
непротивления) новой, на этот раз надгосударственной и глобальной,
власти.
Политическая экономия неопределенности выгодна для бизнеса. Она
делает традиционные, громоздкие, неуклюжие и дорогостоящие
дисциплинирующие методы излишними, заменяя их не столько
самоконтролем обученных, натасканных и дисциплинированных субъектов,
сколько неспособностью разобщенных и глубоко неуверенных в себе
личностей действовать скоординированно; этот вид бессилия
усугубляется неверием в то, что хоть какое-то действие может
оказаться эффективным, что частные жалобы могут вылиться в
коллективные задачи, а то и в совместные проекты изменения  порядка
вещей. Что же касается пассивного подчинения правилам игры, либо
игре без правил, то всеобщая неопределенность с нижних до верхних
ступеней социальной лестницы оказывается скромной и дешевой, но
весьма эффективной заменой нормативного регулирования, цензуры и
надзора. За исключением техмаргинальных групп, которые исключены из
общества и оказались для него до такой степени лишними, что политике
неопределенности нет до них никакого дела, системы надзора ни­кому
больше не нужны – ни в их старой и громоздкой форме, ни в
современной, технологичной и легковесной версии. В стремлении
добиться такого поведения людей, какое необходило для продолжения
функционирования глобальной экономики, положиться можно лишь на
свободу – причем в том ее виде, что проявляется на потребительском
рынке и реализуется в условиях поддерживаемой рыночными силами
ненадежности.
Силы, обладающие реальным влиянием, сегодня в основном
экстерриториальны, а арена действий политиков остается локальной, и
поэтому последние не могут достичь тех высот, где устанавливаются
пределы суверенитетов и принимаются, запланированно или по
недосмотру, решения, определяющие предпосылки и рамки политических
акций.
Это отделение власти от политики нередко обозначается понятием
«глобализация». Как я уже отмечал [3], сам этот термин утвердился в
современных дискуссиях на том месте, которое на протяжении эпохи
модернити занимало понятие «уни­версализация», причем случилось это
главным образом потому, что «глобализация» акцентирует внимание на
том, что с нами происходит, в то время как «универсализация» – на
том, что мы должны, или что нам следует, сделать. «Глобализация»
возвещает об обретении некоей естественности теми путями, по которым
развиваются события в современном мире: сегодня они по существу
беспредельны и бесконтрольны, носят квази-стихийный,
незапланированный, непредвиденный, спон­танный и случайный характер.
Подобно тому, как пользователь всемирной сети может лишь выбрать
что-то из множества предлагаемых вариантов и едва ли способен
повлиять на правила, по которым действует Интернет, или расширить
диапазон выбора в рамках этих правил, так и отдельные национальные
государства, попавшие в глобализированную среду, вынуждены играть по
ее правилам и идти на риск сурового возмездия, или, в лучшем случае,
сталкиваться с полной неэффективностью своих действий, при попытке
их игнорировать.
Коль скоро силы, управляющие нарастающей «гибкостью» жизненных
ситуаций, и, следовательно, неопределенность, все более глубоко
пронизывающая все человеческое бытие, стали de facto глобальными
(или, по меньшей мере, надго­сударственными), исходным условием
эффективных действий, направленных на ослабление первых двух
элементов триады – неуверенности, неопределенности и небезопасности
– является поднятие политики до уровня, столь же интернационального,
как и тот, на котором действуют основные силы сегодняшнего дня.
Политика не должна отставать от сил, позволяющих себе свободно
странствовать по политически неконтролируемому пространству, – и с
этой целью она должна создать инструменты, позволяющие ей достигать
тех пространств, в которых «перетекают» (пользуясь термином Мануэля
Кастельса) эти силы. Требуется не менее чем  международный
республиканский институт, сформированный в масштабах, сораз­меримых
с масштабами действия транснациональных сил. Либо, как недавно
указал Ален Греш в статье, посвященной 150-летию «Манифеста
Коммунистической партии», нам нужен «новый интернационализм» [4].
Однако у нас очень мало свидетельств того, что сегодня действительно
возникает нечто, подобное этому новому духу интернационализма.
Вспышки межнациональной солидарности печально напоминают карнавалы,
спорадические и недолговечные. Средства информации придумали
исчерпывающий термин – «усталость помощи», обозначающий устойчивую
тенденцию к ослаблению международной солидарности и исчезновению ее
проявлений буквально за несколько дней, даже не недель. Как отмечает
Греш, Босния не стала повторением в конце двадцатого века
гражданской войны в Испании; сегодня, на фоне войны на
истощение,продолжающейся в Алжире а также десятков других
кровопролитных гражданских войн или организуемых правительствами
истреблений чужаков, нежелательных племен­ных, этнических и
религиозных меньшинств, в конференц-залах произносятся лишь
полуискренние слова, на основе которых фактически уже не
предпринимается никаких действий. Существуют благородные исключения,
вроде «Международной амнистии» или «Гринписа», но в целом редкие
идеалистические усилия пробить стену равнодушия в лучшем случае
вызывают символическую или небрежную поддержку со стороны некоторых
правительств (но скрытую или явную враждебность со стороны многих
других) и практически не порождают никаких народных движений в
пользу позиции, которую они бескорыстно выдвигают и отстаивают.
Активисты организации «Врачи без границ», например, горько сетовали
на то, что их инициатива, изображаемая средствами информации как
«гуманитарная акция», цинично использовалась властями предержащими
для оправдания собственной бездеятельности, как это было в Боснии
или Руанде, и для очистки собственной совести перед лицом своих
подданных.
Необходимость в глобальных структурах, достаточно сильных, чтобы
противостоять концентрированной мощи глобальных рынков и финансового
капитала, не вызывает сомнений. Спорный вопрос состоит, однако, в
том, способны ли существующие ныне политические институты –
национальные правительства и связанные с государством политические
партии – либо преобразоваться в подобные структуры, либо создать их
в ходе переговоров. Спорность этого вопроса проистекает из того, что
правительства и партии поглощены по необходимости проблемами своих
стран и вынуждены [по самой своей природе] оставаться локальными.
Возможно, объединения, не связанные подобными ограничениями –
способные обрести характер, выходящий за рамки узких границ, и
сфокусировать свои действия на том, что наиболее болезненно
воздействует на большинство людей – имеют лучшие перспективы. Но и у
них мало шансов на успех в условиях отсутствия представлений об
«общем благе», коренящемся в коллективно гарантированной
безопасности потенциальных субъектов политических действий.
Но, при всем прочем, как сказал в свое время Виктор Гюго, «утопия –
это реальность завтрашнего дня».     

10

            Образование: при, для и несмотря на постмодернити

            Подводя итоги десятилетиям изучения образа жизни, практикуемого
совершенно разными, далекими и близкими, обществами, Маргарет Мид
пришла к следующему выводу:

«Социальная структура общества и то, как структурирован процесс
образования – как знания передаются от матери к дочери, от отца к
сыну, от брата матери к сыну сестры, от шамана к новообращенному, от
прославленных специалистов к начинающим – в гораздо большей степени,
чем собственно содержание передаваемых знаний определяет и то, каким
образом люди учатся думать, и то, каким образом воспринимаются и
используются результаты образования, общая сумма отдельных элементов
навыков и знаний…». [1]

В этом утверждении Мид не прибегает к концепции «вторичного
обучения» или «обучения процессу учебы», предложенной четвертью века
ранее Грегори Бей­­т­соном, ее спутником жизни, но тем не менее
явным образом воздает должное идеям Бейтсона, приписывая
первостепенную и решающую роль в процессе преподавания и обучения
социальной среде и способам, которыми подается материал, а не
содержанию учебы. Это содержание – предмет того, что Бейтсон
называет «протообучением» (первичным обучением или «обучением первой
ступени») – может быть обнаружено невооруженным глазом, отслежено и
записано, да­же запроектировано и запланировано, но вторичное
обучение – это своего рода подспудный процесс, вряд ли даже
осознаваемый, крайне редко отслеживаемый его участниками и
исключительно слабо связанный с заявленной темой обучения. Именно в
процессе вторичного обучения, редко оказывающегося под сознательным 
контролем назначенных или самозванных просветителей, обучаемые
приобретают навыки, несравненно более важные для их будущей жизни,
чем наиболее тщательно заранее отобранные элементы знания,
воплотившиеся в написанных либо естественно сложившихся программах
занятий. Они приобретают:

«привычку поиска  контекста и последовательности именно того, а не
другого типа, привычку ‘разграничивать’ поток событий, чтобы
обнаружить повторяемость тех или иных значимых положений… Состояния
ума, которые мы называем ‘свободной волей’, инструментальным
размышлением, доминированием, пассивностью и так далее,
приобретаются в процессе, который можно представить как 'обучение
процессу учебы’». [2]

Позже Бейтсон поставит точки над «i», утверждая, что вторичное
обучение, или «обучение процессу учебы», является не только
неизбежным, но и необходимым дополнением любого протообучения [3];
без него «обучение первой ступени» приведет к иссушению и
окостенению ума, к утрате способности ориентироваться в изменившейся
или просто неожиданной, ситуации. Еще позже, причем намного позже,
как своего рода разъяснение вдогонку, Бейтсон ощутил потребность
увенчать идею «обучения второй ступени» концепцией «обучения 
тре­тьей ступени», «третичного обучения», в ходе которого обучаемые 
приобретают навыки изменения набора вариантов, которых они научились
ожидать и с которыми научились справляться в процессе вторичного
обучения.
Вторичное обучение сохраняет свою адаптивную ценность и
обеспечивает  необходимые результаты лишь до тех пор, пока обучаемые
имеют вескую причину ожидать, что случаи, которые им встречаются,
сами складываются в определенную картину; иначе говоря, полезность
либо вредность привычки, приобретаемой в ходе вторичного обучения,
зависит не столько от прилежности или талантов обучаемых, от
компетенции или усердия их преподавателей, сколько от характерных
черт того мира, в котором этим бывшим студентам придется провести
всю свою жизнь. По мнению Бейтсона, первые две ступени обучения
соответствуют сформировавшейся в ходе эволюции природе человека, и
потому в том или ином виде они присутствуют в каждой известной
культуре; однако обучение тре­тьей ступени может приводить, и
нередко приводит, к патогенным последствиям, воплощающимся в вялой,
плывущей по течению, шизофренической личности.
О нашем времени, которое пытаются обозначить множеством терминов
типа «поздней модернити», «рефлексивной модернити», «сверхмодернити»
или «по­ст­мо­дернити», можно сказать, что оно поднимает до уровня
нормы то, что Бейтсон даже в конце своей жизни мог рассматривать,
или, скорее, предполагать как ненормальность – определенное
состояние диссонанса с унаследованными и внутренне присущими людям
качествами, состояние, представляющееся патологическим с точки
зрения природы человека. Любая позиция, отталкиваясь от которой
можно было предпринять логичные действия при выборе жизненных
стратегий: работы, профессии, партнеров, моделей поведения и
этикета, представлений о здоровье и болезнях, достойных ценностей и
испытанных путей их обретения – все такие позиции, позволявшие
некогда стабильно ориентироваться [в ми­ре], кажутся теперь
неустойчивыми. Мы вынуждены как бы играть одновременно во множество
игр, причем в каждой из них правила меняются непосредственно по ходу
дела. Наше время исполнено разрушением рамок и ликвидацией образцов
– причем всех рамок и всех образцов, наугад и без предварительного
уведомления. При таких обстоятельствах «третичное обучение», дающее
знания о том, как нарушать общепринятый порядок, как избавиться от
привычек и предотвратить привыкание, как преобразовать фрагментарные
элементы опыта в доселе неведомые образцы, относясь в то же время к
любому из них как к приемлемому лишь «до особого уведомления», – при
таких обстоятельствах «третичное обучение» обретает высшую
адаптивную ценность и быстро становится центральным элементом
незаменимого «снаряжения» для жизни, отнюдь не искажая
образовательного процесса и не отклоняясь от его истин­ной цели.
Людям эпохи постмодернити отказано в роскоши предположить, вслед за
шекспировским героем, что в «безумии есть своя система». Если они
предполагают найти связную и логически последовательную структуру в
путанице случайных событий, то впереди их ждут опас­ные ошибки и
болезненные разочарования. Если привычки, обретенные в ходе
обучения, подсказывают им необходимость поиска логически
последовательных и связ­ных структур, коррекции своих поступков в
зависимости от обнаружения таковых – им не избежать беды. Люди эпохи
постмодернити должны уметь не столько раскапывать скрытую логику в
ворохе событий или обнаруживать скры­тый смысл в случайных
сочетаниях цветных пятен, сколько незамедлите­льно уничтожить
сохранившиеся в их сознании модели и одним резким движением сорвать
искусно оформленные картины; короче говоря, уметь воспринимать свой
опыт на манер ребенка, играющего с калейдоскопом, найденным под
рождественской елкой. Жизненный успех (и тем самым рациональность)
людей постмодернити зависит от скорости, с какой им удается
избавляться от старых привычек, а не от скорости обретения новых.
Лучше всего вообще не проявлять беспокойства по поводу выбора
ориентиров; привычка, обретаемая в ходе «третичного обучения», – это
привычка обходиться без всяких привычек…
Вторичное обучение, как мы помним, лишь косвенно и частично
находится под контролем профессионалов от образования, «людей,
специально за это отвечающих», составителей программ и собственно
учителей. И даже несмотря на это, сознательный контроль над
вторичным обучением и целенаправленное управление им
пре­д­ставляются прямыми и легкими, если сравнить их с ходом
«третичного обучения». Маргарет Мид вполне отдавала себе отчет в
определенной степени бескомпромиссности и неуправляемости вторичного
обучения, но это не помешало ей рассматривать феномен образования в
терминах «от» «к» – от матери к дочери, от мастера – к подмастерьям.
Такая картина образования подразумевает, что в процессе обучения все
имеет на себе четкие ярлыки с адресами отправителя и получателя;
разделение ролей не подвергается сомнению. Однако проницательный
анализ Мид не затрагивает [часто возникающих] ситуаций, в которых
совершенно неясно, кто выступает в качестве учителя и кто действует
как ученик, кому принадлежит знание, предназначенное для передачи,
кто становится его реципиентом, а также кто решает, какие знания
подлежат распространению и достойны усвоения. Иными словами, [он не
касается] ситуаций, лишенных структур, равно как и ситуаций с
неясными последствиями, для которых характерен избыток структур,
частично совпадающих и пересекающихся, не зависящих друг от друга и
нескоординированных, т. е. ситуаций, в которых образовательные
процессы не могут быть тщательно отделены от прочих жизненных
обязательств и связей, и нет никого, кто был бы за все это «в
ответе». Так как со времен эпохи Просвещения образование
воспринималось как строго структурированная система, в которой
уп­равляющие занимают четко определенные позиции и обладают всей
полнотой инициативы, то система, никем не управляемая, и, видимо,
неуправляемая в принципе, не может не привести теоретиков и
практиков образования в замешательство, стать причиной для
беспокойства. Схематичное, но живое описание такого образовательного
контекста, все более значимого и заметного для аналитиков нашего
времени и все чаще признаваемого ими, было предоставлено несколько
лет тому назад Корнелиусом Касториадисом. Заметив предварительно,
что «демократическое общество представляет собой одно гигантское
педагогическое учреждение, место непрерывного самообразования его
граждан», Касториадис печально указывал, что «сегодня сложилась
прямо противоположная ситуация»:

«Стены городских зданий, книги, спектакли, события обучают [людей],
но сегодня они, скорее, дают ложные знания. Сравните уроки, которые
получали граждане Афин (включая женщин и рабов) во время постановок
греческих трагедий, с теми видами знания, которые сегодня впитывают
в себя зрители ‘Династии’ или ‘Perdue de vue’» [4].

Я полагаю, что непреодолимое ощущение кризиса, в большей или меньшей
степени распространившееся среди философов, теоретиков и практиков
образования, – это нынешнее воплощение «жизни на распутье»,
порождающей лихорадочный поиск нового самоопределения, а в идеальном
случае и новой идентичности, –  мало связано с виной, ошибками
недосмотром профессиональных педагогов, равно как и с промахами
теории образования, оно проистекает из всеобщего разложения
личности, из дерегулирования и приватизации процесса ее
формирования, из отрицания авторитетов, полифонии провозглашаемых
ценностей и связанной с этим фрагментации жизни, характеризующей наш
мир – мир, который я предпочитаю называть «постмодернити» (хотя,
повторюсь, не возражал бы против применения понятий «поздней»,
«рефлексивной» или «сверх-» модернити, а также любого иного, при
условии, что мы пришли к согласию относительно обозначаемого им
явления). Условия постмодернити раскололи одну большую игру эпохи
модернити на множество мелких и плохо скоординированных игр, сделали
правила каждой игры хаотичными и резко сократили срок действия
любого из этих правил. За всем этим разрезанием и склеиванием можно
почувствовать крушение времени, уже не непрерывного, кумулятивного и
направленного, каким оно казалось сто и более лет назад;
фрагментарная жизнь в пост­модернити проживается в эпизодическом
времени, и коль скоро события становятся эпизодами, их можно
выстроить в связное историческое повествование лишь после того, как
жизнь завершится; пока же она продолжается, смысл каждого эпизода
можно найти только в нем самом, и только из него самого следуют
цели, позволяющие [человеку] собраться с силами, удержаться в рамках
избранного курса и до конца проследить за развитием эпизода. Итак,
мир, в котором вынуждены жить люди эпохи постмодернити, мир, в
котором они выстраивают свои жизненные стратегии, стимулирует
развитие «третичного образования» – той разновидности обучения, к
которой унаследованные нами образовательные учреждения, рожденные и
сформировавшиеся в суматохе свойственного модернити упорядочивания,
даже не знают как подойти; при этом данная разновидность такова, что
теория образования, отражающая амбиции времен модернити и их
институциональные воплощения, может взирать на нее лишь со смесью
растерянности и ужаса, как на проявление патологии либо как на
признак  развивающейся шизофрении.
Нынешний кризис в сфере образования – это прежде всего кризис
унаследованных институтов и философий. Предназначенные для
реальности иного рода, они находят все более затруднительным для
себя усвоение происходящих перемен, приспособление к ним или их
сдерживание – вне всестороннего пересмотра установленных ими
концептуальных рамок, а такой пересмотр, как учит Томас Кун,
является наиболее трудным и опасным из всех вызовов, которые могут
быть брошены человеческой мысли. Не имея возможности выработать иные
рамки, философской ортодоксии остается лишь отойти в сторону и
махнуть рукой на нарастающую массу новых явлений, объявляя их
аномалиями и отклонениями.
Кризисом эпохи постмодернити поражены все устоявшиеся
образовательные институты сверху донизу, однако на каждом уровне, с
учетом особенностей предписываемых задач и инструкций, он порождает
несколько отличные друг от дру­га предчувствия и беспокойства.
Позвольте мне подробнее проанализировать форму, которую нынешний
кризис принимает на одном из институциональных уровней образования,
на уровне университетов. Такой акцент оправдывается той ролью
учредителя стандартов образования, которая была приписана
университетам, закреплена за ними и до некоторой степени выполнялась
ими на протяжении современной истории.
Хотя история европейских университетов уходит своими корнями глубоко
в средневековье, существующие сегодня представления об университетах
и их роли в обществе являются порождением модернити. Среди многих
черт, отлича­ющих современную цивилизацию от других моделей
человеческого сосуществования, союз знания и власти является,
пожалуй, наиболее бросающимся в глаза и основополагающим.
Современная власть ищет в образовании просвещения и наставлений,
тогда как современное знание следует краткому, но точному
предписанию Огюста Конта: «Savoir pour prevoir, prevoir pour
pouvoir» – знать, чтобы им­еть силу действовать. И поскольку
современная цивилизация изначально была ориентирована на действия,
на изменение прежнего характера вещей, на использование всех своих
возможностей для ускорения перемен, то в результате этого союза
носители знания, исследователи новых и распространители старых истин
приближались к властям предержащим или даже вступали с ними в
конкуренцию, в обоих случаях оказываясь в центре институциональной
сети и в высшем ранге духовного авторитета.
Центральное место знания и его носителей в институциональной системе
обеспечивалось, с одной стороны, национально-государственной опорой
на легитимизацию (Макс Вебер), на руководящие принципы (Гаэтано
Моска) либо на основополагающие ценности (Талкотт Парсонс), опорой,
необходимой для превращения гос­подства в авторитет и дисциплину; с
другой стороны, практикой культуры (образования, воспитания),
придающей отдельным членам общества фо­р­му социальных существ,
способных действовать конструктивно и готовых руководствоваться
предписанными обществом ролями. И в том, и в другом случае ключевую
роль играли университеты, где создавались ценности, необходимые для
социальной интеграции, и где обучались сами наставники, призванные
распространять их и преобразовать в социальные навыки. Сегодня,
однако, положение изменилось. Именно поэтому в претендовавшей на
программный характер «Великой хартии европейских университетов»,
недавно подписанной в Болонье и объявлявшей университеты
«независимыми институтами, занимающими центральное положение в
обществе», сильно заметна тоска по быстро исчезающему прежнему
состоянию дел, и по той же самой причине образ университета,
воспроизведенный кистью исторической памяти, вынуждает нас признать,
что на современной реальности лежит отпечаток кризиса. Как
самостоятельность, так и центральное место университетов и
образованности как таковой находятся сегодня под вопросом.
Можно составить длинный список социальных/культурных/политических
перемен, вызвавших этот кризис. Однако самые существенные из них
тесно связаны с ослаблением традиционных институциональных основ и
гарантий влияния универ­ситетов.
С одной стороны, современные национальные государства повсюду в мире
и по обе стороны недавно возникшего глобального рубежа почти
отказались от большинства интегрирующих функций, выступавшей их
прерогативой на протяжении эпохи модернити, и передали их силам,
которых они не в состоянии контролировать и которые, по большому
счету, находятся за пределами досягаемости политического процесса.
Поступив таким образом, современные  го­сударства потеряли интерес к
идеологической мобилизации, к культурной политике, к популяризации
явлений и образцов культуры, прокламируемых в качестве более
совершенных по сравнению с другими, обреченными на угасание ввиду
недостаточно высокого их качества. К тому же они оставили на милость
разрозненных и нескоординированных рыночных сил формирование
культурных иерархий (и даже саму проблему их определения). В
результате на исключительное право наделять авторитетом людей,
активно проявивших себя в поиске нового знания и его
распространении, на право, некогда дарованное государством
исключительно университетам, претендуют, и не без успеха, другие
учреждения. Репутации все чаще приобретаются и теряются за пределами
университетских стен, а роль научного университетского сообщества,
суждения которого ранее имели важное общественное значение,
снижается. В формировании иерархий влияния известность заменила
славу, публичная известность вытеснила научные дипломы, и потому
процесс не столько контролируется, сколько проталкивается
структурами, специализирую­щи­мися на управлении общественным
вниманием (Режи Дебре говорит о «медиократии»; заключенный в этом
термине каламбур имеет ясный смысл*). Сегодня оценка средствами
информации, а не традиционные университетские стандарты  признания
научных заслуг, определяет иерархию влияния, столь же непрочную и
преходящую, как и «новостная ценность» того или иного сообщения.
С другой стороны, в условиях снижения культурной универсальности,
более не вызывающей энтузиазма и преданности, и с учетом того, что в
обществе укоренился культурный плюрализм, получивший достаточную
институциональную поддержку, монопольная или даже привилегированная
роль университе­тов в создании и отборе ценностей сегодня сходит на
нет. Университеты вынуждены конкурировать на якобы равных условиях с
многими другими организациями, значительно более искушенными в
проталкивании собственных идей и го­раздо лучше понимающими желания
и страхи современной клиентуры. И потому непонятно, зачем людям,
чувствующим, что потенциал навыков и знаний открывает перед ними
новые возможности, и желающим их приобрести, нужно обращаться за
помощью именно к университетам, а не к их конкурентам.
Но и этого удара по статусу и престижу университетов оказалось мало;
вслед за ним институты всех уровней обучения, обладающие законным
статусом, обнаруживают, что некогда неоспоримое право определять
кри­терии профессиональных навыков и компетентности быстро
ускользает из их рук. Во времена, когда все – студенты, учителя и
учителя учителей – имеют равный доступ к видеомониторам,
подключенным к Интернету, когда последние достижения научной мысли,
должным образом переработанные, адаптированные к требованиям учебных
программ, легкие для использования и упрощенно интерактивные,
продаются в каждом магазине компьютерных игр, а последние модели
обучающих игрушек попадают в распоряжение человека в зависимости от
наличия у него скорее денег, чем ученой степени, – кто осмелится
утверждать, что его претензия на обучение несведущих и помощь
потерявшим ориентиры не является его естественным правом? Именно
открытие информационных каналов показало, пусть и ретроспективно,
насколько  заявлявшееся, а в еще большей мере реальное влияние
учителей опиралось прежде на коллективно принадлежавшее им право
осуществлять эксклюзивный контроль над источниками знания и над
всеми ведущими к ним путями. Это также показало, в какой мере их
авторитет зависел от безраздельного права формировать «логику
обучения» – временную последовательность, в которой обрывки и
фрагменты знания могут и должны быть предложены и усвоены. Когда эти
некогда исключительные права оказываются дерегулированными,
приватизированными, а их цена, определяемая «на бирже популярности»,
сделала их доступными всем и каждому, претензия академического
сообщества на то, чтобы быть единственным и естественным прибежищем
всех тех, кто привержен высшему знанию, становится все более пустым
звуком в ушах любого человека, за исключением того, кто ее
провозглашает.
Но и это еще не все. Постоянная и непрерывная технологическая
революция превращает обретенные знания и усвоенные привычки из блага
в обузу и быстро сокращает срок жизни полезных навыков, которые
нередко теряют свою применимость и полезность за  более короткий
срок, нежели тот, который требуется на их усвоение и подтверждение
университетским дипломом. В таких условиях краткосрочная
профессиональная подготовка, пройденная на рабочем месте под
руководством работодателей, ориентированная непосредственно на
конкретные виды деятельности, а также гибкие курсы и быстро
обновляемые наборы материалов для самоподготовки, предлагающиеся на
рынке без посредничества университетов, становятся более
привлекательными (и, признаем, более достойными предпочтения),
нежели полноценное университетское образование, которое неспособно
сегодня даже обещать, не говоря о том, чтобы гарантировать,
пожизненную карьеру. Задачи профессиональной подготовки постепенно,
но неуклонно уходят от университетов, что повсеместно  отражается на
ослабевающем желании государства субсидировать их из общественных
фондов. Возникает подозрение, что если наплыв людей в университеты
еще не сократился достаточно резко, то это в значительной мере
обусловлено их непредвиденной и неожиданной ролью временного убежища
в обществе, пораженном хронической безработицей; структуры,
позволяющей молодым людям на несколько лет отложить момент истины,
немедленно наступающий тогда, когда им приходится столкнуться с
жесткими реалиями рынка труда.
Как и любая другая монополия, порождающая прибыль, монополия на
институциональное «утверждение» приобретенных или присвоенных
навыков, для того чтобы стать эффективной, нуждается в регулируемой
среде; но необходимый в данном случае тип регулирования, как танго,
требует двух партнеров. В обсуждаемом случае условием эффективности
является относительно устойчивая связь между описанием требований,
предъявляемых к работнику, и харакеристикой квалификации
претендента, причем и то, и другое должно быть достаточно
стабильным, чтобы не изменяться на протяжении среднего срока,
необходимого для получения высшего образования. При нарастающей
гибкости и предельной дерегулированности рынка труда это условие
соблюдается редко, а шансы приостановить деструктивные процессы, не
говоря уже о восстановлении быстро исчезающих рамок перспективного
планирования, уменьшаются с каждым часом. Процесс получения высшего
образования, принявший свои исторические формы в ходе
университетской практики, не может быстро приспособиться к темпам
экспериментов, проводимых на рынке труда, а в еще меньше степени – к
слишком очевидному отсутствию каких-либо норм, и, стало быть,
непредсказуемости перемен, которых не может не порождать
бездействие, именуемое гибкостью. Кроме того, навыки, необходимые 
для практического освоения постоянно меняющихся профессий, в целом
не требуют продолжительной и систематической учебы. Последняя
зачастую превращает хорошо спрофилированную, логически
взаимосвязанную массу обретенных привычек из достоинства,
ценившегося в прежние времена, в обузу. Есественно, это существенно
снижает ценность любого диплома. Она уже с трудом конкурирует с
рыночной ценностью повышения квалификации на рабочем месте и даже с
ценностью краткосрочных курсов и семинаров, проводимых в выходные
дни. Утрата общедоступности и относительной дешевизны лишила
университетское образование еще одного преимущества, возможно даже
ре­шающего. При быстро растущей цене обучения в университете и
повышении стоимости жизни не нужно обладать живым воображением,
чтобы догадаться, что университетское образование скоро может,
говоря рыночным языком, перестать предлагать тот товар, который
стоит уплачиваемой за него суммы, – и тем самым окончательно
лишиться конкурентоспособности.
В мире, характеризующемся эпизодичностью и фрагментарностью
социального и индивидуального времени, университеты, будучи
обременены историческим опытом и чувством линейного времени, ощущают
и должны ощущать себя  неуютно. Все, что сделали университеты в
последние девятьсот лет, имело смысл либо при ориентации на
вечность, либо в рамках доктрины прогресса; модернити же избавила от
первой, тогда как постмодернити обесценила вторую. А эпизодическое
время, зажатое между руинами вечности и прогресса, оказывается
чужеродным всему, что мы привыкли вкладывать в понятие университета,
определяемого Оксфордским словарем английского языка как
«сообщество, [создавае­мое] для достижения высшего образования». Оно
враждебно не только к пожизненной академической карьере, но и ко
всем поддерживавшим и оправдывавшим ее идеям: той auspocium melioris
aevi; тому опыту, который, подобно вину, облагораживается с годами;
тем навыкам, которые, по аналогии с домом, строятся этаж за этажом;
тем репутацииям, которые, подобно денежным сбережениям, могут
накапливаться, с годами принося все большие проценты.
Режи Дебре отметил постепенное, но неуклонное изменение оснований,
на которых возводятся и разрушаются научные репутации, публичная
известность и общественное влияние [5]. Эти основания, до поры до
времени казавшиеся коллективной собственностью ученых мужей, еще в
первой половине ХХ века перешли в ведение руководства издательских
домов. Новые владельцы недолго, однако, управляли своей
собственностью; прошло всего несколько десятилетий, и она вновь
сменила владельца, перейдя в руки руководителей средств массовой
информации. Интеллектуальное влияние, говорит Дебре, измерялось
когда-то исключительно размером толпы учеников, собиравшихся
отовсюду, чтобы услышать учителя; позже, и во все возрастающей
степени, – количеством проданных экземпляров книги и оценками,
данными ей критиками; однако оба этих критерия, пусть и не
полностью, но в значительной мере сведены на нет телевидением и
газетами. Для обозначения интеллектуального влияния ныне более
уместна новая версия декартовского «я мыслю»: «обо мне говорят –
следовательно, я существую».
Заметим, что речь идет не только о собственности, поменявшей
владельца, но и о замене одних контролирующих институтов другими.
Сама собственность не может не понести ущерба от смены управляющих,
а замена контролеров не может не преобразовать подконтрольный объект
до неузнаваемости. Издательства  культивируют некий тип
интеллектуального влияния, совершенно отличный от то­го, что пустил
ростки на частном пространстве университетов; а влияние, возникающее
из информации, перерабатываемой газетами и телевидением, слабо
напоминает обоих своих предшественников. Как остроумно заметил один
французский журналист, если бы Эмилю Золя разрешили изложить свои
доводы в телепередаче, у него хватило бы времени лишь на выкрик: «Я
обвиняю!» В условиях, когда общественное внимание стало наиболее
редким из товаров, средствам массовой информации недостает времени,
чтобы взращивать славу, зато им хорошо удается культивировать быстро
созревающую и приносящую богатый урожай известность. «Максимальное
влияние и мгновенное устаревание», как выразился Джордж Стейнер,
стало самым эффективным приемом ее производства. Кто бы ни включался
в погоню за известностью, должен вести ее по установленным правилам.
И эти правила не дают привилегий научным занятиям, сделавшим
академиков знаменитыми, а университеты – надменными; постоянный, но
медленный и идущий окружным путем поиск истины или справедливости не
годится для того, чтобы осуществляться на глазах у публики, он вряд
ли привлечет (а тем более – не удержит надолго) внимание
общественности и уж наверняка не вызовет немедленной бури
аплодисментов. С тех пор, как известность заняла место славы,
преподаватели колледжей вынуждены вступать в состязание со
спортсменами, звездами эстрады, победителями лотерей, террористами,
взломщиками банков и серийными убийцами – и в таких состязаниях у
них мало, а то и вовсе нет, шансов победить.
Само право научных сообществ и их членов на высокий престиж и
исключительное положение подтачивается на корню. Одним из важнейших
предметов гордости университетов эпохи модернити была предполагаемая
связь между приобретением знаний и нравственным совершенствованием.
Наука, как тогда считали, была наиболее мощным гуманизирующим
фактором; с ней могли сравниться лишь эстетическая разборчивость и
культура как таковая; все они в целом облагораживают человека и
умиротворяют человеческие общества. После ужасов ХХ ве­ка,
порожденных наукой такая вера кажется смехотворно и, наверное, даже
преступно наивной. Вместо того, чтобы с благодарностью вверять себя
заботам носителей знания, мы склонны разглядывать их руки с
нарастающей подозрительностью и страхом. Новые представления нашли
яркое выражение в чрезвычайно популярной гипотезе Мишеля Фуко
относительно тесной связи между развитием научного дискурса и
ужесточением всепроникающего надзора и контроля; вместо прославления
за развитие просвещения, современная технологизированная наука
обвиняется в создании новой, утонченной разновидности ограничений и
зависимости. Распространенные в прошлые годы рассказы о «сумасшедших
ученых» отбрасывают ныне гигантскую тень на складывающийся в глазах
населения образ науки как таковой. Совсем недавно, под бурные
аплодисменты Ульрих Бек предположил, что именно хаотически
развивающиеся [в недрах науки] и распространяющиеся подобно
метастазам технологии и порождают те внушающие благоговейный ужас
риски, с которыми сегодня человечество сталкивается в невиданных
доселе масштабах. Знак равенства, традиционно ставившийся между
знанием, ку­ль­турой, нравственными аспектами человеческого
сосуществования и благосостоянием (как общественным, так и личным),
решительно стерт; тем самым перестал существовать основной аргумент,
поддерживавший претензии университетов на общественные фонды и
высокое к себе уважение.
В этом, собственно, и состоит суть нынешнего кризиса: в условиях,
когда все традиционные основы и аргументы в пользу некогда
возвышенного положения университетов в значительной мере ослаблены,
они (по крайней мере в развитых и процветающих обществах; в странах
«модернизирующихся» университеты еще способны играть традиционную
роль фабрик, поставляющих недостающую об­разованную элиту)
столкнулись с необходимостью переосмыслить и заново определить свою
роль в мире, который не нуждается более в их традиционных услугах,
устанавливает новые правила игры в престижность и влиятельность, а
также со все возрастающей подозрительностью смотрит на ценности,
которые отстаивали университеты.
[В такой ситуации] одна очевидная стратегия состоит в принятии новых
правил и игре по этим правилам. На практике это означает подчинение
суровым требованиям рынка и измерение «общественной полезности»
создаваемого универ­ситетами продукта наличием стабильного спроса,
рассмотрение университетов, создающих «ноу-хау», в качестве
поставщиков некоего товара, которому приходится бороться за место на
переполненных полках супермаркетов, товара, теряющегося среди
прочих, качество которых проверяется объемами продаж. Многие
преподаватели радостно приветствуют новую реальность, ожи­дая
превращения университета в коммерческое предприятие и выискивая
обнадеживающие перспективы там, где раньше виделись лишь опасности.
В первую очередь – в Соединенных Штатах, в значительной степени – в
Англии, и менее явно – в других европейских странах, ряды
университетских профессоров, восхваляющих результаты рыночной борьбы
за деньги и статус, устойчиво растут. Возможность носителей знания
претендовать на  превосходство своих точных оценок над оценками,
возникающими в глубинах игры спроса и предложения, оспаривается и
отвергается самими членами академического сообщества. В отчаянном
стремлении выдать необходимость за возможность или, если можно так
сказать, украсть ураган, интеллектуалы, чье общее значение принижено
рыночной конкуренцией, превращаются в ревностных сторонников
привнесения рыночных критериев в университетскую жизнь: то,
насколько тот или иной курс или проект хорош и основателен, ставится
в зависимость от его шансов на рынке, от его продаж; и продаваемость
(«соответствие спросу»; «удовлетворение нужд работников»;
«предложение требующих­ся промышленности услуг») неизбежно
становится высшим критерием оптимальности учебного плана, выбираемых
курсов и присваиваемых степеней. Духовное лидерство – это мираж;
задачей интеллектуалов становится следование развитию внешнего мира,
а не установление стандартов поведения, истинности и вкуса.
Не меньше сторонников и у противоположной стратегии, состоящей в
сожжении мостов, в отступлении с проигрышных позиций на рынке в
крепость, построенную из элементов эзотерического языка и
невразумительной теории; в замыкании за прочными стенами лавчонки,
свободной от конку­ренции, коль скоро супермаркеты недостижимы или
не открывают достаточных перспектив. Такое отступление и замыкание в
себе, а не взрывное развитие вовне может оказаться жизнеспособным в
стране, подобной Соединенным Штатам, заселенным академическими
учеными столь плотно, что это обеспечивает почти самодостаточную и
самоподдерживающуюся (так и хочется сказать – кровосмесительную)
производящую и потребляющую среду, препятствующую выходу на открытый
рынок продуктов, слишком неясных и туманных для широкой публики. В
такой и только такой стране может отсутствовать предел непонятности
и социальной бесполезности, за которым для продукции не найдется
покупателей, а следовательно, издателей и дистрибьюторов.
Каждая по своему, но обе стратегии отвергают традиционную роль, за
кото­рую боролись университеты и которую они пытались исполнять на
протяжении всей эпохи модернити. Обе возвещают конец «автономии»
университетской деятельности (заметим, что блистательная изоляция от
всех обязанностей перед миром, проповедуемая второй стратегией, –
это не автономия, а бесполезность) и «цент­рального места»
интеллектуального труда. Обе стратегии, каждая по своему, означают
капитуляцию: первая предполагает принятие подчиненного, производного
положения слуги в иерархии, формируемой и устанавливаемой рыночными
силами; вторая – согласие с социально-культурной ненужностью,
вытекающей из неоспоримого доминирования этих сил. Обе стратегии
делают воистину сомнительными шансы «Великой хартии университетов»
стать чем-то большим, нежели лишь добродетельной мечтой.
Нынешняя версия теории эволюции утверждает, что «генералистские
(generalistic)», то есть неприхотливые, виды гораздо более живучи,
чем те, что великолепно приспособились к определенной экологической 
нише, сделавшись тем самым крайне зависимыми от окружающей среды и
подверженными ее влиянию. Так и хочется сказать, что университеты
пали жертвой своей собственной совершенной приспособленности и
пристроенности; только случилось так, что они приспособились и
пристроились к иному, ныне исчезающему миру. То был мир,
характеризующийся прежде всего медленным и вялым, по нынешним
меркам, течением времени. Мир, в котором требовались немалые его
промежутки, чтобы навыки устарели, чтобы специализация стала
зашоренностью, чтобы дерзкая  ересь превратилась в реакционную
ортодоксию и, в итоге, чтобы все активы оказались обязательствами, а
вещи перестали называться своими именами. Такой мир, повторю еще
раз, сегодня исчезает, и скорость его исчезновения намного
превосходит способности университетов перестраиваться, приобретенные
ими за долгие столетия. Кроме того, дело не только в изменениях
обстановки, в которой действуют университеты; наиболее сложное, с
чем приходится сталкиваться, это, так сказать, «метаперемены» –
изменение самого способа, которым осуществляется смена ситуаций…
Мир, к которому приспосабливаются институты, накладывает свой
отпечаток на узаконенную рутину, на монотонность воспроизводства
стандартов. Но он изменяет и способ, каким институты борются с
кризисами, реагируют на изменения ситуации, ставят проблемы и ищут
их решения. Как только они попадают в кризис, и задолго до того, как
осознают его природу, институты склонны инстинктивно прибегать к
помощи испытанных, а потому привычных моделей. Это один,
инсайдерский, способ действий; другой, аутсайдерский, основан на
понимании того, что кризисы являются совокупным продуктом как
представлений о критичности положения, так и действий, направленных
на то, чтобы найти возможный или желанный выход, подсказываемый
обстановкой. Поэтому взгляд аутсайдера ищет в открывающейся перед
ним печальной картине самоубийственно-реальную возможность выхода из
сложившегося положения. Ибо чем более успешными становятся действия
того или иного института в борьбе с некоторыми типами кризисов, тем
менее способным он оказывается разумно и эффективно реагировать на
кризисы иного, еще неизвестного вида. Я полагаю, что при­менительно
к университетам это вполне банальное правило позволяет несколько
лучше понять сегодняшние затруднения, немалая часть которых
проистекает из институционализированного нежелания либо
благоприобретенной неспособности признать нынешние изменения в
окружающем мире качественно новыми, новыми в такой степени, что
требуется пересмотреть стратегические задачи и правила их решения.
Я признаю, что шанс приспособиться к новой ситуации постмодернити, к
парадоксальной ситуации, которая превращает идеальную
приспособленность в не­достаток, заключается именно в тех слишком
часто оплакиваемых плюрализме и многоголосьи нынешней массы
«сообществ, посвятивших себя достижению образованности», массы,
мешающей любви законодателей к согласию и гармонии и вызывающей у
них такие же отвращение и презрение, с какими человек относится к
вызовам общества и нападкам на себя лично. Но именно это
многоголосье и дает университетам шанс успешно выйти из нынешнего
критического положения. Университетам повезло, что их так много, что
среди них нельзя встретить двух похожих и что внутри каждого из них
имеется поражающее воображение разнообразие отделов, колледжей,
научных школ, способов ведения дискуссий и даже вариантов решения
стилистических проблем. Университетам здорово повезло, что несмотря
на все усилия самозванных спасителей, советчиков и доброхотов
доказать обратное, они остались несопоставимыми, не могущими быть
измеренными одной меркой и – что самое важное – не говорящими в
унисон. Только такие университеты имеют что предложить многоголосому
миру несогласованных потребностей, самовоспроизводящихся
возможностей и самоумножающихся альтернатив. В мире, где никто не
может (хотя многие и пытаются, порождая либо бессмысленные, либо
разрушительные последствия) предсказать, какие специальные знания
могут понадобиться завтра, какие споры потребуют вмешательства
посредников и какие мнения необходимо будет интерпретировать,
наличие многих разнообразных путей достижения высшего образования и
различных его канонов является необходимым и достаточным условием,
позволяющим университетской системе подняться до ответа на вызовы
постмодернити.
Все сказанное выше об университетах применимо к современному
образованию в целом. Координация (или, пожалуй, даже
предопределенная гармония)  попыток рационализировать мир и усилий,
направляемых на подготовку людей к жизни в этом мире – эта
основополагающая предпосылка образования эпохи модернити – больше
уже не кажется заслуживающей доверия. И по мере угасания надежды на
разумный контроль над социальной средой, в которой проходит жизнь
человека, адаптивная ценность «третичного образования» ста­новится
более чем очевидной. «Подготовка к жизни» – эта вечная и неизменная
задача всякого образования – должна в первую очередь и прежде всего
означать развитие способности сосуществовать в современном мире с
неопределенностью и двусмысленностью, с разнообразием точек зрения и
отсутствием неспособных ошибаться и достойных доверия авторитетов;
прививание терпимости к различиям и готовности уважать право быть
различными; укрепление критических и самокритичных способностей и
мужества, необходимых для принятия ответственности за свой выбор и
его последствия; совершенствование способности «изменять рамки» и
сопротивляться искушению бегства от свободы по причине той
мучительной неопределенности, которую она приносит вместе с новыми и
неизведанными радостями.
Дело, однако, в том, что такие качества едва ли могут быть в полной
мере развиты через тот аспект образовательного процесса, который
лучше всех остальных соответствует возможностям планирования и
контроля, открывающимся перед теоретиками и практиками образования;
через четко выражаемое содержание учебного плана, уходящего своими
корнями в то, что Бейтсон называл «протообучением». Можно возлагать
большие надежды на «вторичнообучающий» аспект об­разования, однако
он печально известен тем, что гораздо хуже поддается планированию и
последовательному, всестороннему контролю. Обсуждаемые качества,
могут возникнуть, таким образом, вначале из того аспекта
образовательного процесса, который связан с «третичным обучением» и
который относится не к одному конкретному расписанию занятий и
проведению отдельного образовательного мероприятия, а по большей
мере – к массе перекрещивающихся и конкурирующих между собой
расписаний и мероприятий .
Если изложенное выше можно считать верным, то философия и теория
образования [6] сталкиваются с незнакомой и бросающей им вызов
задачей анализа такого процесса формирования личности, который
изначально не ориентируется на заранее определенную цель и
представляется моделированием без четкого видения модели (она лишь
под конец должна возникнуть и проясниться); процесса, который в
лучшем случае может быть представлен лишь эскизно и никогда не
приводит к четким результатам, который встраивает это ограничение в
собственную структуру; короче говоря, открытого процесса,
нацеленного скорее на то, чтобы оставаться открытым, чем на создание
какого-то специфического продукта; процесса, для которого
преспектива преждевременного «закрытия» более опасна, чем
перспектива навсегда остаться незавершенным.
И это, пожалуй, величайший вызов, с которым специалисты в области
образования, вместе с коллегами-философами, столкнулись за всю
современную историю своего предмета. 

  
11

Идентичность в глобализирующемся мире


«В последние годы наблюдается настоящий взрыв интереса к концепции
‘идентичности’», – заметил Стюарт Хэлл во введении к сборнику работ,
опублико­ванному в 1996 году [1]. Прошло всего несколько лет с тех
пор, как было сделано это замечание, и этот взрыв породил невиданный
шквал мнений. Пожалуй, никакой иной аспект нашей жизни не привлекает
сейчас такого внимания философов, социологов и психологов. Дело не в
том, что «исследования идентичности» сановятся сегодня независимой и
быстро развивающейся отраслью [знания]; про­исходит нечто большее, и
можно сказать, что «идентичность» становится призмой, через которую
рассматриваются, оцениваются и изучаются многие важные черты
современной жизни. Признанным объектам изучения социальных наук
присваиваются новые формулировки и придается новый вид, чтобы они
соответствовали дискуссиям, ныне вращающимся вокруг оси
«идентичности». Так, обсуждение проблем справедливости и равенства
пошло вдруг в терминах «признания», ку­ль­тура оценивается в
понятиях личностных, групповых или категориальных различий,
креолизации и гибридности; политические же процессы все чаще
сопрягаются с теоретизированием вокруг проблемы прав человека (то
есть прав на собственную идентичность) и повседневного поведения (то
есть оформления, обсуждения и утверждения идентичности).
Я полагаю, что впечатляющее возрастание интереса к «обсуждению
идентичности» может сказать больше о нынешнем состоянии
человеческого общества, чем известные концептуальные и аналитические
результаты его осмысления. Учитывая это и не стремясь составлять еще
одну «оперативную справку» о тезисах и контртезисах, составляющих
данную дискуссию, я намерен сосредоточиться на  отслеживании
эмпирических основ, а через них – и структурных корней того
знаменательного изменения в интеллектуальном климате, наиболее
характерной чертой которого становится центральное место, занятое
«проблемой идентичности».
От Гегеля мы знаем, что сова Минервы, богини мудрости, расправляет
свои крылья, как правило, в сумерках; знание, или то, что под ним
подразумевают, возникает на исходе дня, когда солнце уже зашло и все
вещи вокруг уже не столь ярко освещены, а обнаружить их и
распорядиться ими становится сложнее (задолго до того, как Гегель
сформулировал свою метафору о дожидающейся заката сове, Софокл
сделал остроту зрения монополией слепого Тересия). Мартин Хайдеггер
придал новый смысл гегелевскому афоризму, обсуждая приоритет «вещи в
себе» перед «вещью для нас» и «катастрофическое» происхождение
последней: резкая освещенность и порождает подлинную слепоту –
трудно увидеть слишком заметное, трудно заметить то, об отсутствии
чего даже не помышляешь; о вещах вспоминаешь, только когда они
исчезают либо выходят из строя: нечто должно сначала утратить свою
привычную «данность», чтобы начались исследования его сущности,
происхождения, полезности и роли. Как кратко заключил Эрланд Асшер,
«мир открывается для меня в этом качестве только тогда, когда
нарушается привычный ход вещей» [2]. Либо, как часто повторял
Винсент Висинас [3], из каких бы элементов ни состоял мой мир, я
обращаю на них внимание либо тогда, когда один из них исчезает, либо
когда он вдруг перестает вести себя так, как раньше, утрачивает свою
полезность или оказывается не готовым к тому, чтобы его
использовать. Именно неловкие и неудобные, ненадежные,
сопротивляющиеся или иным образом удручающие вещи заставляют
обращать на себя наши взоры, внимание и мысли.
Итак, открытие того, что вещи не сохраняют навсегда однажды данную
им форму и могут стать иными, чем они были, приводит к неоднозначным
последствиям. Непредсказуемость порождает беспокойство и страх: мир
полон неожиданностей и сюрпризов, и никогда не следует терять
бдительности и опускать руки. В то же время неустойчивость, мягкость
и гибкость вещей способны возбудить честолюбие и решительность: ведь
их можно сделать лучше, чем они есть, и не надо довольствоваться
тем, что выпадает на твою долю, ибо ни один приговор природы не
является окончательным, а никакое сопротивление реальности –
непреодолимым. Человек получает возможность помечтать об иной жизни
– более приличной, терпимой и даже радостной. А если вдобавок он
уверен в своих способностях мыслить и в силе своих мускулов, то он
может действовать в соответствии со своими мечтами и, пожалуй, даже
заставить их сбыться… Ален Пейрефит предположил, что поразительный,
беспрецедентный и уникальный динамизм современного
капиталистического общества, все те впечатляющие успехи, которые
были достигнуты «западной цивилизацией» за последние два или три
столетия, трудно даже представить себе без такой уверенности: без
веры в себя [4], в других людей и в совместно построенные, надежные
институты, с которыми человек может уверенно согласовывать свои
долгосрочные планы и действия.
Тревога и отвага, страх и мужество, отчаяние и надежда рождаются
вместе. Однако пропорция, в которой они перемешаны в человеке,
зависит от имеющихся в его распоряжении ресурсов. Те, кто имеет
надежные корабли и искусных штурманов, смотрят на океан как на арену
волнующих приключений; тем же, кому достались небольшие и непрочные
ялики, предпочтут укрываться за волнорезами и будут с трепетом
думать о том, чтобы выйти в открытое море. Страхи и радости,
происходящие из неустойчивости вещей, распределяются в высшей
степени неравномерно.
Модернити, можно сказать, специализировалась на превращении «вещей в
себе» в «вещи для нас». «Приводя мир в движение», она показывала
хрупкость и непрочность вещей, открывая возможность и необходимость
их изменения. Маркс и Энгельс ставили в заслугу капиталистам,
буржуазным революционерам, то, что они «расплавили твердыни и
обесчестили святыни», которые долгие века сковывали творческие
способности человека. Алексису де Токвилю, однако, казалось, что
твердыни, предназначенные быть расплавленными в огне модернизации,
уже находились в состоянии прогрессирующего распада и непреодолимой
деградации  задолго до начала переворота в природе и обществе,
организованного модернити. Как бы то ни было, человеческая природа,
некогда считавшаяся прочным и неизменным результатом божественного
творения, была брошена, вместе со всеми прочими божественными
творениями, в плавильный тигель. Ничто уже не рассматривалось и не
могло рассматриваться как данность. Напротив, каждая сторона жизни
стала задачей, причем такой, которая не оставляла человеку иного
выбора, кроме как взяться за ее решение, прилагая для этого все свои
способности. «Предначертанность» сменилась «житейскими планами»,
судьба – призванием, а «природа человека», в каковой он был рожден,
– «идентичностью», за которой необходимо следить и которую нужно
поддерживать в соответствующей форме.
Философы эпохи Возрождения прославляли новые захватывающие
перспе­к­тивы, которые «незавершенность» человеческой природы
открывала перед изобретательными и смелыми. «Люди могут добиться
всего, если захотят», – с гордостью провозгласил Леон Баттиста
Альберти. «Мы можем стать тем, чем хотим», – радостно и с
облегчением объявил Пико делла Мирандола. Овидиевский Протей,
который мог по первому своему желанию превратиться из юноши во льва,
в дикого медведя или змею, в камень или дерево, и хамелеон, этот
великий магистр мгновенных реинкарнаций, стали символами этой новой
человеческой добродетели саморазвития и самоутверждения [5].
Несколько десятилетий спустя Жан-Жак Руссо назвал способность к
совершенствованию единственным безальтернативным качеством, которым
природа наградила человеческий род; он утверждал, что способность к
самотрансформации является основой «человеческой сущности» и
единственным свойством, общим для всех людей [6]. Люди свободны
творить самих себя. То, чем они являются, не зависит от приговора
Провидения и не выступает следствием предопределенности.
Все это не обязательно означает, что люди обречены оставаться в
постоянном движении и неопределенности: Протей может символизировать
способность к самосозиданию, но подобная его существованию жизнь не
обязательно долж­на стать первым выбором свободного человека.
Твердыни могут быть расплавлены, но лишь для того, чтобы отлиться в
новые твердыни, более совершенные, более твердые и надежные, и лучше
приспособленные для обеспечения человеческого счастья, чем прежние.
Переплавка твердынь должна была стать не более чем предварительной
стадией предпринятой модернити акции по превращению мира в более
подходящее место для жизни людей. Проектирование новых – прочных,
долговременных, надежных и достойных доверия – условий человеческого
существования должно было стать второй стадией, стадией, которую
прежде всего и следовало принимать в расчет, поскольку именно она и
придавала смысл всему предприятию. Прежний порядок подлежал
демонтажу, чтобы смениться другим, построенным целенаправленно и
отвечающим нормам разума и логики.
Как утверждал Иммануил Кант, все мы – каждый из нас – наделены
разумом, мощным инструментом, позволяющим нам сравнивать
существующие возможности и делать собственный индивидуальный выбор;
но если мы пользуемся этим инструментом адекватно, то все придем к
одним и тем же выводам и примем единый кодекс совместного
проживания, подсказываемый нам разумом как наиболее верный. Не все
мыслители были столь же оптимистичны, как Кант: не все были уверены,
что каждый человек добровольно последует велению разума. Возможно,
людей следует заставить быть свободными, как полагал Руссо? Не будет
ли лучше, если новообретенная свобода станет использоваться скорее
для людей, чем самими людьми? Быть может, нам все еще нужны деспоты,
хотя и более просвещенные и вследствие этого менее сумасбродные,
более решительные и эффективные, чем в прошлом, чтобы создавать и
утверждать диктуемые разумом принципы, гарантирующие, что люди будут
правильно и надлежащим образом использовать свою свободу? Обе
гипотезы звучали правдоподобно и каждая имела своих энтузиастов,
пророков и сторонников. Но идея человеческого самоформирования и
самоутверждения несла в себе не только семена демократии, но и споры
тоталитаризма. Новая эра подвижной реальности и свободного выбора
неизбежно должна была родить непохожих друг на друга близнецов:
права человека, но наряду с ни­ми и то, что Ханна Арендт назвала
«тоталитарным искушением».
На первый взгляд , такого рода комментарии не касаются нашей темы;
если я и прибегнул к ним, то лишь затем, чтобы показать, что их
очевидно посторонний характер есть всего лишь иллюзия, если не
серьезная ошибка. Незавершенность идентичности и индивидуальная
ответственность за устранение этой незавершенности неразрывно
связаны со всеми остальными аспектами модернити. Какой бы она ни
казалось в наши дни и какой бы ни представлялась в наших
размышлениях, «идентичность» не есть «частное дело» или «частная
забота». То, что наша индивидуальность является продуктом общества,
стало сейчас банальной истиной; но оборотная сторона этой истины все
еще заслуживает возможно более частых повторений: форма нашей
социальности, как и форма общества, в котором мы живем, в свою
очередь зависят от того, как ставится и решается задача
«индивидуализации».
Смысл «индивидуализации» состоит в освобождении человека от
предписанной, унаследованной и врожденной предопределенности его
социальной роли, что составляет перемену, справедливо
рассматриваемую как наиболее заметную и основополагаю­щую черту
эпохи модернити. Если говорить более коротко, «индивидуализация»
заключается в преображении человеческой идентичности из «данности» в
«задачу» и в наделении действующих лиц ответственностью как за
решение этой задачи, так и за последствия (включая побочные эффекты)
исполнения ими их ролей; иными словами, она состоит в установлении
автономии индивида de jure (хотя и не обязательно de facto). Место
человека в обществе, определение его социального положения перестало
быть понятием «в себе» и стало понятием «для нас». Оно уже не
выступает в качестве некоего (желанного или нежеланного) подарка.
(Как выразил это в своей знаменитой формуле Жан-Поль Сартр,
недостаточно родиться буржуа, нужно еще и прожить жизнь как буржуа.
Такое не должно было говориться и не могло быть сказано о принцах,
рыцарях, крепостных и горожанах во времена, предшествовавшие
модернити.) Необходимость стать тем, чем ты являешься, есть черта
жизни в условиях модернити (не «индивидуализации, порожденной
модернити»; такое выражение явно тавтологично, ведь говорить об
индивидуализации и модернити – значит рассуждать об одной и той же
общественной ситуации). Модернити заменяет предопределенность
социального положения принудительным и обязательным
самоопределением.  
Это, следует повторить, справедливо для всей эпохи модернити: для
всех ее периодов и для всех слоев общества. Но если это так, то
почему настоящий взрыв интереса к вопросам идентичности пришелся на
последние годы? Что же случилось такого, что повлияло на проблему,
столь же старую, как и сама модернити?
Да, действительно в старой проблеме появилось что-то новое, и этим
объясняется нынешняя обеспокоенность задачами, к которым прежние
поколения, как может показаться, относились как к рутинным. Несмотря
на общую линию «строителей идентичностей», существуют значительные
различия, разделяющие  историю модернити на последовательные этапы.
Задача «самоопределения», вставшая перед людьми, как только в начале
эры модернити строгие рамки сословий  были разрушены, свелась к
ответам на вызов жизни, соответствующей принятым стандартам (как бы
не отстать от соседей): к активному приспособлению к
сформировавшимся социальным типам и моделям поведения, подражанию,
следованию образцам, повышению культурного уровня, попыткам не
выбиться из ряда, не отойти от нормы. Распад сословий не вызвал
свободного дрейфа индивидов. «Сословия» сменились «классами».
Если сословная принадлежность была заранее предписана, то классовая
формировалась в значительной мере в результате собственных усилий; к
классу, в отличие от сословия, нужно было «присоединиться», и
членство в нем приходилось постоянно возобновлять, подтверждать и
доказывать своими повседневными делами. Иными словами, индивидам,
лишенным своего места, внушалась необходимость использования новых
возможностей и права на самоопределение в ходе лихорадочных поисков
места в новой реальности. Что касается этих «мест», то в них не было
недостатка, и они давно ждали своих обитателей. Классовая
принадлежность, хотя она, скорее, формировалась и могла обсуждаться,
а не наследовалась и не определялась от рождения, как это имело
место в сословиях (estates, Staende или états), постепенно
становилась столь же прочной, неизбежной и неподдающейся
индивидуальной манипуляции, как и прежняя принадлежность к сословию.
Признаки класса и пола довлели над возможностями личного выбора;
избежать налагаемых ими ограничений было не намного легче, чем
оспорить чье-то место в ряду «божественных творений». Если и не в
теоретическом аспекте, то, по крайней мере, в рамках системы
практических намерений и целей класс и пол выглядели почти как
«естественные признаки», и задачей большинства самоутверждающихся
личностей становилось «вписаться» в отведенную нишу, демонстрируя
такое же поведение, какое было свойсвенно ее законным обитателям.
Именно это и отличает «индивидуализацию» прежних времен от формы,
которую она приняла сегодня, в наше время «растекающейся» модернити,
когда не только положение индивидов в обществе, но и сами места, к
которым они могут получить доступ и которые стремятся занять, быстро
трансформируются и едва ли могут надежно служить в качестве цели
чьей-то жизни. Эти новые нечеткость и хрупкость целей в равной мере
влияют на всех нас, неопытных и опытных, необразованных и
образованных, лентяев и трудоголиков. Мы мало что можем сде­лать,
если вообще что-то можем, пытаясь «подстраховать свое будущее»
прилежным соблюдением ныне принятых стандартов.
Как указал Даниэл Коэн, «тот, кто начинает свою карьеру в компании
‘Майкрософт’, не имеет ни малейшего представления о том, где он ее
завершит. Поступление же на работу в компанию ‘Форд’ или ‘Рено’,
напротив, предполагало высокую степени уверенности в том, что
карьера человека там же и закончится» [7]. Сегодня в движение пришли
не одни только люди, но также и финишные линии дорожек, по которым
они бегут, да и сами беговые дорожки. Утрата четкого места в
обществе становится ныне опытом, который может сколько угодно раз
повторяться в жизни каждого человека, в то время как лишь немногие,
а то и никакие из возможных статусов оказываются достаточно
надежными, чтобы можно было говорить о длительном пребывании в них.
Те «места», о которых идет речь, напоминают «musical chairs»
различных размеров и форм, во множестве появляющиеся в различных
точках пространства и вынуждающие людей постоянно перемещаться, не
зная ни отдыха, ни радости конца пути, не ожидая никаких удобств в
пункте назначения, где можно было бы опустить руки, расслабиться  и
перестать беспокоиться. Перспектива обретения «стабильного
пристанища» в кон­це дороги отсутствует; быть в пути стало
постоянным образом жизни индивидов, не имеющих (теперь уже
хронически) своего устойчивого положения в обществе.
В начале двадцатого века Макс Вебер предположил, что
«инструментальная рациональность» служит главным фактором,
регулирующим человеческое поведение в эпоху модернити, – пожалуй,
даже единственным, который способен выйти невредимым из борьбы
мотивационных сил. В то время цели казались установленными, и людям
оставалось лишь выбрать наилучшие средства для их до­стижения. Можно
сказать, что в той мере, в какой было истинно предположение Вебера,
неопределенность в оценках эффективности та­ких средств, и даже
самого их наличия, оставалась основным источником неуверенности и
беспокойства, отличавших жизнь в эпоху модернити. Я думаю, однако,
что независимо от того, была или не была точка зрения Вебера
правильной в начале ХХ столетия, ее значение медленно, но верно
таяло по мере движения века к своему концу. И сегодня средства уже
не являются главным источником неуверенности и беспокойства.
ХХ век ознаменован перепроизводством средств; они производились с
неуклонно нарастающей скоростью, обгоняя любые известные
потребности, не говоря уже о наиболее остро ощущавшихся. Избыток
средств провоцировал поиск целей, которым они могли бы послужить;
пришло время, когда готовые решения стали предлагаться для еще даже
не артикулированных проблем, которые таким образом можно было бы
снять с повестки дня. С другой стороны, сами цели становились все
более расплывчатыми, разрозненными и неопределенными, оказываясь
наиболее глубоким источником беспокойств, «великим неизвестным» в
жизни человека. Если попытаться найти кра­ткую, острую и все же
точную и уместную характеристику тех новых обстоятельств, в которых
люди оказались в наши дни, лучше всего подойдет маленькое объявление
в колонке «Ищу работу» одной из британских ежедневных газет: «Имею
автомобиль, могу путешествовать; жду предложений». 
Таким образом «проблема идентичности», преследовавшая человека с
самого начала эпохи модернити, изменила свой облик и содержание.
Прежде это была разновидность проблемы, которая всегда стояла перед
паломниками: «Как попасть туда-то?» Теперь она больше похожа на
вопрос, с которым каждодневно сталкиваются бродяги без определенного
места жительства и документов: «Куда мне идти? Куда заведет меня
дорога, по которой я иду?» Задача состоит уже не в том, чтобы найти
достаточно сил и решимости через пробы и ошибки, победы и поражения
идти вперед по утоптанной тропе. Она заключается теперь в выборе
наименее рискованного поворота на ближайшем перекрестке, в изменении
направления до того как местность впереди окажется непроходимой, или
изменится схема дорог, или же пункт назначения переместится в другое
место, а то и просто потеряет прежнюю привлекательность. Иными
словами, проблема, мучающая людей на исходе века, состоит не столько
в том, как обрести избранную идентичность и заставить окружающих
признать ее, ско­ль­ко в том, какую идентичность выбрать и как
суметь вовремя сделать другой выбор, если ранее избранная
идентичность потеряет ценность или лишится ее соблазнительных черт.
Главной и наиболее нервирующей проблемой является не то, как найти
свое место в жестких рамках класса или страты и, найдя его,
сохранить и избежать изгнания; человека раздражает подозрение, что
пределы, в которые он с таким трудом проник, скоро разрушатся или
исчезнут.
Эрик Х. Эриксон, в своем ставшем сегодня классическом тезисе,
выдвинутом еще сорок лет назад, обозначил недуг, от которого
страдали подростки того времени, как «кризис идентичности» (сам этот
термин был предложен в годы войны и описывал состояние некоторых
психических больных, «потерявших представления о самих себе и о
последовательности событий»). «Кризис идентичности» у взрослого
человека, отметил Эриксон, является патологическим состоянием,
требующим медицинского вмешательства; в то же время это
распространенная и преходящая стадия нормального развития личности,
которая с высокой вероятностью естественно завершается по мере
взросления подростка. На вопрос, каким должно быть состояние
здоровья человека, «как ощущается идентичность, когда человек
осознает тот факт, что она у него безусловно есть», Эри­к­сон
ответил: «Она проявляется как субъективное ощущение некоторой
воодушевляющей целостности и преемственности» [8].
Или мнение Эриксона устарело, как это часто случается, или «кризис
идентичности» превратился ныне в нечто большее, нежели изредко
встречающееся состояние психических больных, а также преходящее
самоощущение подростков, но «целостность» и «преемственность» стали
чувствами, редко испытываемыми в наше время как молодыми людьми, так
и взрослыми. Более того, их больше и не желают испытывать, а если и
хотят этого, то подобное желание, как правило, сопряжено со
зловещими предположениями и страхами. Как отмечают два выдающихся
исследователя культуры, Збышко Мелосик и Томаш Шкудларек [9], беда
всех конструкций идентичности как раз и состоит в том, что «когда я
достигаю цели, я теряю свою свободу; я перестаю быть собой, как
только становлюсь кем-то». В калейдоскопическом же мире
перетасовываемых ценностей, изменяющихся маршрутов и расплывающихся
рамок свобода маневра поднимается до ранга высшей ценности –
метаценности, условия доступа ко всем остальным ценностям: прошлым,
нынешним и даже тем, которые только еще появятся. Рациональное
поведение в таком мире требует, чтобы возможностей выбора было как
можно больше и чтобы они всегда были открыты, в то же время
обретение четкой идентичности, идентичности, раз и навсегда
придающей всем и каждому «целостность» и «преемственность»,
закрывает ряд возможностей либо заранее лишает прав на их
использование. Согласно известному замечанию Кристофера Лэша,
«идентичности», которых жаждут в наши дни, представляются чем-то,
что «может надеваться и сниматься вроде костюма»; если они «свободно
выбраны», то выбор «никак не связан более с обязательствами и
последствиями», – и тем самым «свобода выбора сводится на практике к
воздержанию от выбора» [10], по крайней мере, позвольте мне
добавить, к воздержанию от обязывающего выбора.
В декабре 1997 года в Гренобле Пьер Бурдье говорил о
«неопределенности», которая «присутствует сегодня повсюду» и
«преследует человеческие сознание и подсознание». Зыбкость всех
возможных точек отсчета и тотальная неуверенность в будущем серьезно
задевают как тех, кого уже постигли удары судьбы, так и всех
остальных, кто не может быть уверенным, что будущие удары обойдут их
стороной. «Лишая будущее предсказуемости, – говорит Бурдье, –
чувство неопределенности налагает запрет на любое рациональное
ожидание и особенно на тот минимум надежды и веры в будущее, который
необходим для проявления протеста, особенно коллективного, против
реальности, пусть даже самой нестерпимой». «Для реализации
революционного проекта, т. е. осуществления разумного стремления
изменить настоящее в соответствии с тем или иным представлением о
будущем, необходимо обладать хотя бы минимальным контролем над этим
настоящим» [11], а именно удержание в своих руках настоящего,
уверенность в том, что ты контролируешь собственную судьбу, как раз
и представляют собой то, чего люди в нашем типе общества самым
очевидным образом лишены. Все меньше и меньше мы надеемся на то,
что, объединив свои силы и стоя плечом к плечу, мы сможем изменить
правила игры; возможно, что риски, пугающие нас, и катастрофы,
заставляющие нас страдать, имеют коллективные, социальные корни, –
но они поражают каждого из нас бессистемно и воспринимаются как
индивидуальные проблемы, с которыми можно бороться только
самостоятельно и которые могут быть преодолены, если это вообще
возможно, лишь личными усилиями.
Похоже, нет большого смысла изобретать альтернативные модели
единения, насилуя воображение картинами общества, более успешно
служащего делу свободы и безопасности, рисуя проекты социально
устанавливаемой справедливости, если нет даже намеков на тот
коллективный институт, который был бы способен воплотить эти проекты
в жизнь. Мы зависим сегодня от поистине глобальных [факторов], но
наши действия, как и прежде, локальны. Силы, формирующие условия, в
которых нам приходится противостоять тем или иным проблемам,
находятся за пределами досягаемости любых институтов, изобретенных
современной демократией за два столетия ее истории; как говорит
Мануэль Кастельс, подлинная власть, экстерриториальная глобальная
власть свободно перетекает [в пространстве], а политика, заключенная
сегодня, как и прежде, в рамки национальных государств, остается
привязанной к определенной местности.
Порочный круг, да и только. Быстрая глобализация раскинувшейся сети
[рыночных] сил, похоже, происходит в сговоре и сотрудничестве с
частной, приватизированной политикой; они стимулируют, поддерживают
и укрепляют друг друга. Но если глобализация подрывает возможности
сложившихся политических институтов действовать эффективно, массовый
отход от «большой политики» к узким проблемам повседневной жизни
мешает выкристаллизоваться моделям коллективных действий,
соответствующим по своим масштабам глобальной сети зависимостей.
Кажется, уже все сделано для того, чтобы и глобализация условий
жизни, и «фрагментированность», атомизация и приватизация
повседневных усилий стали бы самоподдерживающимися и
увековечивающими друг друга. Именно на этом фоне должны изучаться
как ло­гика, так и повальная нелогичность современных «проблем
идентичности» и действий, которые вызывается ими к жизни.
Как заметил Ульрих Бек, не существует биографических решений
системного противоречия – хотя сегодня к поиску именно таких решений
нас подталкивают и принуждают. До тех пор, пока такой ответ должен
исходить от действий индивида, он не может быть разумным и
адекватным ответом на нарастающую неопределенность условий жизни
человека; иррациональность возможных ответов неизбежна, особенно
если учитывать, что масштабы текущих проблем и сети [глобальных]
сил, определяющих условия, в которых они должны решаться, совершенно
несравнимы и дис­пропорциональны.
Если человек не верит или не может верить в свою способность сделать
нечто важ­ное, он обращается к менее существенным, или вообще
бессмысленным задачам, которые, как он считает, ему по силам;
обратив же свое внимание на эти проблемы, он может сделать их
значимыми, по крайней мере на время… «Не надеясь, – говорит
Кристофер Лэш, –

«на улучшение своей жизни каким-либо эффективным способом, люди
убеждают себя в значимости психологического самосовершенствования; в
прикосновении к своим чувствам, потреблении здоровой пищи, обучении
балету или танцу живота, погружении в восточную мудрость,
со­вершении пробежек по утрам, изучении взаимоотношений между
людьми, преодолении страха перед удовольствиями. Безвредные сами по
себе, такие действия, поднимаемые на уровень жизненной программы и
упаковываемые в риторику достоверности и осознанности,
свидетель­ствуют об отходе от политики…» [12].

Существует широкий и все расширяющийся спектр «суррогатов
времяпрепровождения», указывающий на переход от значимых вещей,
находящихся за пределами сферы влияния человека, к менее значимым
или вовсе ничего не значащим, с которыми легко иметь дело и которыми
человек в силах управлять. Принудительные покупки занимают среди них
особое место. «Праздники» Михаила Бахтина отмечались обычно в
домашних стенах, в иные времена заполненных обычной жизнью, и это
позволяло высветить скрытые обычно альтернативы, которые заключает в
себе повседневность. В отличие от них, походы в торговые центры –
это экспедиции в иной мир, разительно отличающийся от обыч­ной
жизни, в то самое «куда-то», где можно на короткое время испытать ту
уверенность в себе и ту аутентичность, которых человек тщетно ищет в
рутине повседневного бытия. Походы за покупками заполняют пустоту,
образовавшуюся после того, как воображение перестало предпринимать
путешествия в иное, более безопасное, человечное и справедливое
общество.
Требующая времени и усилий работа по демонтажу, переустройству и
формированию собственной идентичности является еще одним «суррогатом
времяпрепровождения». Эта деятельность, как мы уже видели,
осуществляется в условиях явной неуверенности: цели поступков
настолько же сомнительны, насколько неопределенны и их последствия.
Попытки приводят к разочарованиям столь часто, что боязнь конечного
поражения отравляет радости временных триумфов. Неудивительно, что
стремление растворить личные страхи в людской массе, попытки сделать
их неслышными в гомоне буйной толпы являются постоянным и трудно
преодолимым искушением для множества одиноких «строителей
идентичности». Еще сильнее искушение думать, обманывая себя, что
именно сходство индивидуальных страхов формирует сообщество, и,
следовательно, компании могут возникать как бы из самого
одиночества.
Как недавно заметил Эрик Хобсбаум, «никогда еще слово ‘сообщество’
не употреблялось столь неразборчиво и бессвязно, как в десятилетия,
отмеченные тем, что сообщества в социологическом смысле этого слова
становится все труднее обнаружить в реальной жизни» [13]. «Люди ищут
группы, к которым они могли бы принадлежать, устойчиво и долго, в
мире, где все движется и перемещается, и ничто не является надежным»
[14]. Джок Янг придал остроту и язвительность этому выводу: «Как
только сообщество распадается, изобретается идентичность» [15].
«Иденти­чность» обязана вниманием, которое она к себе привлекает, и
страстями, которые она порождает, тому, что она выступает суррогатом
сообщества, естественного обиталища, которое более недоступно в
быстро приватизируемом и индивидуализируемом, стремительно
глобализирующемся мире, и поэтому она может представляться в виде
удобного прибежища, обеспечивающего безопасность и уверенность и
поэтому столь желанного. Парадокс, однако, заключается в том, что
для того, чтобы предложить хотя бы видимость уверенности и тем самым
сыграть свою целительную роль, идентичность должна создать ложное
представление о своем происхождении, должна отрицать, что она всего
лишь подделка и более всего нуждается в появлении фантома того
сообщества, на смену которому она якобы приходит. Идентичность
пускает корни на кладбище сообществ, но процветает благодаря своему
обещанию оживить мертвецов.
«Эпоха идентичности» полна шума и ярости. Поиск идентичности
разделяет и обособляет; тем не менее рискованность построения ее в
одиночку провоцирует строителей на поиск крючков, на которые можно
подвесить индивидуально переживаемые страхи и беспокойства, и
заняться изгнанием духов в компании других, столь же напуганных и
мятущихся личностей. Способны ли такие «скрепленные крючьями»
сообщества обеспечить то, но что они надеются, – некую коллективную
страховку от индивидуально переживаемых рисков, – вопрос неясный;
однако даже сооружение баррикад в многочисленном обществе
представляет собой короткий отдых от одиночества. Будет от этого
польза или нет, следует что-то предпринять, и человек может
утешиться хотя бы тем, что он принимает удары судьбы не с опущенными
руками. Как выразился Джонатан Фридман, в нашем глобализующемся мире
«если чего и не происходит, так это исчезновения границ; напротив,
они, похоже, возводятся на каждом углу и в каждом квартале
исчезающего в нашем мире единого жизненного пространства» [16].
Границы проводятся не для того, чтобы отгородить и защитить уже
существующие идентичности. Как разъяснил великий норвежский
антрополог Фредерик Барт, дело обстоит совсем наоборот: якобы
разделяемые, «общинные» идентичности являются побочным продуктом
лихорадочной разметки рубежей. Лишь после того, как вкапываются
пограничные столбы, возникают мифы об их старинности, а молодые
культурно-политические истоки идентичности – маскироваться
рассказами об их долгой истории. Этой уловкой пытаются извратить тот
факт, что (вновь процитируем Стюарта Хэлла) если идея идентичности и
не сигнализирует о чем-то, так это о некоем «устойчивом и неизменном
стержне внутри личности, раскрывающем свою природу от начала и до
конца, через все превратности истории» [17].
Пожалуй, вместо разговора об идентичностях, унаследованных или
обретенных, более уместным и соответствующим реальностям
глобализирующегося мира выглядело бы исследование идентификации,
никогда не заканчивающейся, всегда незавершенной, неоконченной,
открытой в будущее деятельности, в которую все мы, по необходимости
либо сознательно, вовлечены. Вряд ли порождаемые ею напря­женности,
конфронтации и конфликты скоро пойдут на убыль. Лихорадочный поиск
идентичности не есть не до конца искорененный рецидив эпох,
предшествующих глобализации, рецидив, который должен быть изжит по
мере развертывания глобализации; напротив, он представляет собой
побочный эффект и неожиданный продукт, порожденный сочетанием
импульсов к глобализации и к индивидуализации, равно как и
проблемами, вызываемыми к жизни этим сочетанием. Связанные с
идентификацией конфликты никогда не противоречат тенденциям к
глобализации и не стоят у них на пути: они являются законным
порождением и естественным спутником глобализации, и не только не
затрудняют ее, но и смазывают ее колеса.

12

Вера и немедленное вознаграждение

Истина ведома была уже древним. В своём диалоге «О счастливой жизни»
Луций Анней Сенека заметил, что, в противоположность целомудренным
удовольствиям, восторги экстаза стихают, лишь только достигнув
высшей точки; их пространство настолько мало, что мгновенно
заполняется до краев. Оживившись на какой-то миг, искатели
чувственнвх наслаждений быстро впадают в вялость и апатию. Иными
словами, их счастье мимолетно, а грезы саморазрушительны. Сенека
предостерегал: награда, приходящая быстрее других, умирает первой.
Античный философ размышлял и о том, кто из людей предпочитает жизнь,
посвященную поиску немедленно реализующихся удовольствий. В другом
диалоге, «О краткости жизни», он писал, что такая жизнь становится
уделом людей, забывших о прошлом, не заботящихся о настоящем и
страшащихся будущего.
Точные наблюдения за человеческой участью надолго остаются
истинными. Их справедливость не подвластна суду истории. К этой
категории, безусловно, относятся и откровения Сенеки. Всеобщая
недолговечность немедленного вознагра­ж­дения, тесная связь между
одержимостью и одномоментной радостью, безразличие к прошлому и
неверие в то, чему предначертано случиться, и сегодня подтверждаются
так же, как  и две тысячи лет тому назад. Изменилось лишь количество
людей, испытывающих на себе несчастье жить в расплющенном и
расчлененном времени. То, что казалось Сенеке не более чем
огорчительным отклонением от истинного пути, – примером того, как
люди сбиваются с толку и понапрасну тратят жизнь, – стало нормой.
То, что раньше было выбором немногих, ныне стало судьбою масс. В
нашем стремлении понять, отчего это происходит, нет ничего лучшего,
чем следовать интуиции Сенеки.
Доклад, сделанный в декабре 1997 года одним из наиболее
проницательных социологов нашего времени, Пьером Бурдье, имел
название «Неопределенность присутствует сегодня повсюду». В нем
отражено все: ненадежность (нестабильность, уязвимость) – это широко
распространенная (равно как и наиболее болезненная) черта
современных социальных условий. Французские теоретики говорят о
precarite, немецкие – об Unsicherheit и Risikogeselleshaft,
итальянские – об incertеzza, английские – об insecurity. Все они
имеют в виду один и тот же аспект людской участи, отмечаемый повсюду
в пределах высокоразвитой, модернизированной и обеспеченной части
планеты, и переживаемый как особенно нервирующий и подавляющий в
силу его новизны и беспрецедентности: явление, которое исследователи
стараются постичь – это совокупный опыт неуверенности человека в его
положении, в правах и доступности средств к существованию,
неопределенности относительно преемственности и будущей
стабильности, отсутствия без­опасности для физического тела
человека, его личности и их продолжений – имущества, социального
окружения, сообщества. Склонность к забвению прошлого, к отсутствию
заботы о настоящем и боязни будущего Сенека осуждал как личные
ошибки и недостатки своих современников; теперь же мы можем сказать,
что в жизни наших собратьев прошлое может не приниматься в расчет,
поскольку оно не предлагает надежных основ для жизненных перспектив,
о настоящем не проявляется достаточной заботы, ибо оно находится за
пределами нашего контроля, а по поводу будущего есть веские причины
бояться, что оно готовит новые неприятные сюрпризы, испытания и
муки. В наши дни рискованность не является делом выбора; это – сама
судьба.
Верить – значит признавать наличие смысла жизни и предполагать, что
все, что делает или отказывается делать человек, будет иметь
долгосрочное значение. Вера приходит легко, когда такое понимание
жизни подтверждается жизненным опытом. Но такое подтверждение можно
найти лишь в относительно стабильном мире, где вещи и поступки
сохраняют свою ценность на протяжении длительного времени,
соразмерного со сроком человеческой жизни. В логичном и
последовательном мире человеческие поступки неизбежно обретают
логику и последовательность. В таком мире, как выразился видный
философ-моралист Ханс Йонас, мы считаем дни, и каждый день имеет
значение. Наши времена трудны для веры – любой веры, религиозной или
мирской; веры в Провидение, в божественную связь всего сущего, равно
как и веры в земную утопию, в перспективы совершенного общества.
Наши времена неблагосклонны к доверию и вообще к далеко идущим целям
и усилиям – по причине очевидной быстротечности и уязвимости всего
(или почти всего), что имеет значение в земной жизни.
Начнем с предварительного условия всего прочего: со средств к
существованию. Они стали чрезвычайно ненадежными. Немецкие
экономисты пишут об «обществе двух третей» (Zwei-Drittel
Gesellschaft) и ожидают скорого его превращения в «общество одной
трети» (Ein-Drittel Gesellschaft), подразумевая, что сегодня все
необходимое для удовлетворения рыночного спроса может быть
произведено двумя третями населения, а завтра для этого будет
достаточно и одной трети, что оставит прочих мужчин и женщин без
работы, сделав их экономически бесполезными и социально излишними.
Между тем, какие хорошие мины ни делали бы политики и какими бы
смелыми ни были их обещания, безработица в процветающих странах
стала «структурной»: работы попросту не хватает на всех.
Легко себе представить, насколько уязвимой и неопределенной стала в
результате жизнь пострадавших от этого людей. Дело, однако, в том,
что и всех остальных касается данная проблема, пусть пока только
лишь косвен­но. В мире структурной безработицы никто не может
чувствовать себя в безопасности. Сегодня уже не существует такого
понятия, как гарантированные рабочие места в надежных компаниях; нет
и таких профессий или опыта, которые, будучи однажды приобретены,
всегда были бы востребованы и раз и навсегда обеспечивали бы рабочим
местом их обладателя. Никто не может считать себя застрахованым от
очередного витка «сокращениЙ», «модернизации» или «рационализации»,
от беспорядочных колебаний рыночного спроса и странных, но мощных
сил «конкурентоспособности» и «эффективности». «Гибкость» стала
девизом дня.  Она означает наличие рабочих мест, не
предусматривающих гарантий прав работника, контракты, ограниченные
по времени и подлежащие возобновлению, уво­ль­нения без
предупреждения и компенсации.
Никто не может считать себя поистине незаменимым; даже самый
привилегированный статус может оказаться временным и внезапно
измениться. И уж если не принимаются в расчет сами люди, то что
можно говорить о днях их жизни? При отсутствии долгосрочной
уверенности, «немедленное вознаграждение» соблазнительно представить
себе в качестве разумной стратегии. Что бы ни предлагала нам жизнь,
пусть она предложит это hic et nunc – здесь и сейчас. Кто знает, что
случится завтра?  Откладывание удовольствий на потом утратило свою
притягательность: в конце-то концов, в высшей степени неясно, будут
ли труды и старания нынешнего дня считаться полезными и тогда, когда
дело дойдет до опредлеления результата; более того, совсем
неочевидно, что награды, сегодня столь привлекательные, будут столь
же желанными, когда их, наконец, вручат. Активы имеют обыкновение
превращаться в обязательства, блестящие знаки отличия – в клеймо
позора, моды приходят и уходят с головокружительной быстротой, а
«предметы желаний» устаревают и выбрасываются прочь еще до того, как
мы успели им порадоваться. Стили жизни, считающиеся сегодня
«шикарными», завтра станут предметом насмешек.
Если ситуация действительно такова, то во избежание разочарований
человеку следует воздерживаться от приобретения привычек и
привязанностей, равно как и от принятия  на себя долгосрочных
обязательств. Вещи, о которых мечтал, особо радуют в момент их
обретения, но скоро от них отказываются; рынки кажутся устроенными
так, чтобы и вознаграждение, и устаревание были немедленными. Не
только содержимое гардероба нуждается в обновлении каждый сезон;
менять следует и автомобили, поскольку дизайн их кабин выходит из
моды, и они более не радуют глаз, исправные компьютеры выбрасываются
на свалку, поскольку новое программное обеспечение делает их
устаревшими, обожаемые коллекции музыкальных записей на пластинках
заменяются кассетами, чтобы затем уступить место компакт-дискам лишь
потому, что новые записи уже не представлены на прежних носителях.
Поэтому людей готовят (заставляя усвоить трудные уроки жизни) к
восприятию мира как контейнера, полного полезных предметов –
предметов, пред­назначенных для одноразового использования. Таким
должно стать восприятие всего мира – в том числе и других людей.
Всякий предмет заменим, таким ему лучше и оставаться: а вдруг в поле
зрения окажется травка позеленее, получше, и к тому же еще не
ощипанная – ведь удовольствие манит издали? В мире, где будущее
исполнено опасностей, любой неиспользованный шанс немедленно
оказывается упущенным; и отказ воспользоваться им непростителен и не
имеет оправданий. Поскольку обязательства нынешнего дня стоят на
пути возможностей завтрашнего, то чем они легче и поверхностней, тем
меньше потенциальный ущерб. «Сейчас» становится девизом жизненной
стратегии, к чему бы таковая ни относилась. По такому опасному и
непредсказуемому миру умудренные путники путешествуют налегке и не
льют слез перед каждым препятствием.
Таким образом, стратегия «ненадежности», проводимая операторами
рынка труда, поддерживается и поощряется «житейской политикой». Обе
приводят к одному результату: увяданию и ослаблению, расчленению и
разрыву человеческих уз, партнерств и сообществ. Обязательства,
действительные «пока не разлучит нас смерть», превращаются в
контракты, действующие «пока испытывается удовольствие», контракты,
временные по самому своему определению и замыслам и легко
нарушаемые, как только один из партнеров сочтет более выгодным для
себя выйти из игры.
Иными словами, узы партнерства рассматриваются как вещи, которые
следует потреблять, а не производить; они подчиняются тем же
критериям оценки, что и все другие предметы потребления. Товары же
длительного пользования предлагаются на потребительском рынке, как
правило, «на испытательный срок», что предполагает возврат денег в
случае, если покупатель не будет полностью удовлетворен. Если на
таких условиях выбирается и партнер, то образуемый союз не может
иметь своей целью создание работающих «взаимоотношений», сохранения
их при любых условиях, он не может обеспечить поддержки пертнерами
друг друга как в светлые, так и в мрачные дни, облегчить
приспособление одного человека к другому, если в этом появится
необходимость, поощрять компромиссы и жертвы во имя сохранения
союза. Вместо всего этого задачей становится получение удовольствия
от уже готового к употреблению продукта; если удовольствие не вполне
соответствует обещанному и ожидавшемуся или же новизна ощущений
уходит вместе с радостью, то нет и причин оставаться приверженным
устаревшему и обесценившемуся продукту: можно найти в магазине
другой, новый и улучшенный.
Отсюда следует, что временный характер партнерств, стоит его только
пред­положить, имеет шансы стать самосбывающимся пророчеством. Если
связи между людьми, подобно другим предметам, не добываются
посредством длительных усилий и периодических жертв, а
представляются чем-то, от чего ожидают немедленного удовлетворения,
что отвергается, если не оправдывает этих ожиданий, и что
проддерживается лишь до тех пор (и не дольше), пока продолжает
приносить наслаждение, то нет никакого смысла стараться и выбиваться
из сил, не говоря уж о том, чтобы испытывать неудобства и
неловкость, ради сохранения партнерских отношений. Даже малейшее
препятствие способно уничтожить партнерство; мелкие разногласия
оборачиваются острейшими конфликтами, легкие трения сигнализируют о
полной несовместимости. Как сказал бы американский социолог
У.И.Томас, если люди рассматривают свои обязательства как временные
и действующие лишь до очередного извещения, эти обязательства и
впрямь становятся таковыми вследствие их собственных же поступков.
В наше время неопределенности и рискованности быстротечность
обретает стратегическое преимущество перед долговечностью. Уже
неясно, что выступает  причиной, а что следствием. Являются ли
хрупкость и уязвимость ситуации, в которой оказались люди,
обобщающим результатом распространенной жизненной практики, не
признающей долгосрочных целей и ценностей, которые так трудно
заработать и сохранить? Или же люди склонны предпочитать
кратковременное удовлетворение, поскольку в мире осталось немного
воистину прочного, и мало на что можно положиться, чтобы вынести
напряжение, связанное с достижением своих целей? Оба эти
предположения частично верны, но каждое содержит лишь долю часть
истины. Мир, полный неопределенности, и жизнь, разделенная на
кра­ткие и приносящие мгновенное удовлетворение эпизоды,
представляют собой две стороны одной медали, поддерживают и
подкрепляют друг друга.
Важнейшим элементом любой веры является наделение ценностью чего-то
более продолжительного, нежели уходящая в небытие и изначально
ограниченная жизнь отдельного человека; чего-то продолжающегося,
неподвластного разрушению временем, возможно, даже бессмертного и
вечного. Смерть индивида неизбежна, но жизнь можно использовать для
«обсуждения условий» обретения места в вечности; жизнь может быть
прожита так, чтобы смертность личности была преодолена, чтобы след,
оставленный жизнью, не был полностью утрачен. Вера может быть
духовной сущностью, но для прочности ей необходим земной якорь,
глубоко погруженный в опыт повседневности.
Семья долгое время служила одним из главных звеньев, соединяющих
смертные существа с бессмертием, своеобразным мостом между буднями
личной жи­зни и долговечными ценностями. Пожелтевшие фотографии в
семейных альбомах, а еще раньше длинные списки дат рождений, свадеб
и похорон в семейных летописях свидетельствовали о долговечности,
которую отдельные члены семьи не смели подвергать риску, а,
напротив, [должны были оберегать и] делать все ради ее продления.
Сегодня же семейные альбомы заменяются видеокассетами, но
видеопленка отличается от фотобумаги тем, что она может стираться
раз за разом, освобождая место для новых, столь же преходящих
записей. Замена фотографии видеотехникой имеет символическое
значение; она соответствует меняющемуся статусу семейной жизни,
которая для все большего числа мужчин и женщин становится событием,
длящимся отнюдь не дольше, чем их земное существование. Сегодня
никого не удивляет, что семьи создаются и разрушаются множество раз
на протяжении жизни одного человека. Семья едва ли может служить
материальным, прочным и надежным мостом к бессмертию.
Сколь бы огромными ни были последствия такого развития событий, они
не исчерпывают всей масштабности перемен; происходящее ныне с семьей
как в зеркале отражает глубокие изменения в иных аспектах
человеческого бытия, прежде способствовавших наведению мостков между
личной смертностью и долговременными, даже вечными ценностями. Можно
сказать, что теперь само бессмертие может стать «сиюминутным». Мы
слышим, как спортивные комментаторы или ведущие музыкальных
фестивалей взволнованными голосами объявляют, что они (и зрители)
присутствуют при том, как «творится история». В новом его понимании
бессмертие есть не что-то, что должно зарабатываться тяжким трудом,
ценою усилий всей жизни, а скорее нечто, чему надо радоваться не
сходя с места, не слишком задумываясь о последствиях и не задаваясь
вопросом, сколь вечным ока­жется «бессмертие», обретенное в одно
мгновенье. Художники [прошлого] работали с величайшей тщательностью,
желая обеспечить своим фрескам и полотнам долгую жизнь, архитекторы
стремились возводить сооружения, способные простоять столетия.
Теперь любимыми материалами в искусстве становятся те, что
рекламируют и афишируют свою недолговечность; любимой формой
визуального искусства являются «хеппенинги» и «инсталляции»,
организуемые для единственного показа, на время определенной
выставки, и подлежащие демонтажу немедленно после закрытия галереи.
Во всех областях культуры (включая и науку, целью которой, как
считается, выступает поиск вечных истин), известность приходит на
смену славе и признается (общепризнанно и бесстыдно) мгновенным
вариантом бессмертия, пренебрегающим всеми другими его формами и
безразличным к ним.
Если приверженность долговечным ценностям находится сегодня в
кризисе, то происходит это потому, что кризис переживает и сама идея
длительности и бессмертия. Но бессмертие оказывается в кризисе в
силу того, что главная, повседневная вера в долговечность вещей,
способных служить некими вехами в человеческой жизни, подрывается
всем современным опытом. Это разрушение доверия порождается, в свою
очередь, всеобщей рискованностью, хрупкостью, неуверенностью и
неопределенностью места человека в обществе.
Возведение конкурентоспособности и «открытой для всех» погони за
максимальной выгодой в ранг основного (и чуть ли не единственного)
критерия, разделяющего подходящие и неподходящие, правильные и
неправильные поступки и действия, породило тот всеобщий страх,
который пронизывает в наше время жизнь большинства людей, то широко
распространенное чувство неуверенности, которое испытывает едва ли
не каждый. Общество уже не гарантирует, и даже не обещает,
коллективных средств избавления от индивидуальных неудач. Людям
предлагается (скорее даже навязывается) беспрецедентная свобода – но
ее ценой становится столь же беспрецедентная неуверенность. А там,
где царит неуверенность, остается мало времени как для заботы о
ценностях, витающих выше уровня повседневных забот, так и для всего,
что выходит за узкие границы скоротечного момента.
Фрагментированная жизнь имеет свойство проживаться эпизодами, как
череда бессвязных событий. Неуверенность как раз и является той
точкой, в которой бытие распадается на части, а жизнь – на эпизоды.
Если ничего не будет сделано в отношении преследующего нас призрака
неуверенности, то и реставрация веры в долговечные и прочные

            ценности имеет мало шансов на успех.