Бодрийар Ж. Америка

ОГЛАВЛЕНИЕ

НЬЮ-ЙОРК

To-morrow is the first day of the rest of your life.(1)

Воздухоплавающий миссионер безмолствующих большинств и
фатальных стратегий, с кошачьей ловкостью прыгающий из одного
аэропорта в другой; сегодня - это лес огней Нью-Хэмпшира,
мгновенный отблеск в зеркале Новой Англии, вчера - это плавная
вертикаль небоскребов, завтра будет Миннеаполис с названием столь
благозвучным, состоящим из паутинообразной цепочки гласных,
полугреческих, полуиндейских, которые напоминают очертания
сверкающих ледников на горизонте обитаемого мира... Говоря о
молчании масс и конце истории, вбирая необъятность и лучезарность
озера, веет нестихающий ветер, стремясь на восток, где исчезает
ночь. Самолеты бесшумно, как ветер, проносятся за окнами отеля, и
первые рекламы постепенно начинают зажигаться над городом. Как
чудесна Америка! На всем печать бабьего лета, прелесть которого -
в ожидании первого снега. Но где же десять тысяч озер, где же
утопия эллинистического города, граничащего со Скалистыми горами?
Эх, Миннеаполис, Миннеаполис! После патрицианской изысканности и
женственной мягкости бабьего лета в Висконтине Миннеаполис
предстает лишь бес-
----------------------------------------
(1) Завтра - первый день оставшейся тебе жизни (англ.).
[81]
цветным сельским конгломератом, ожидающим зимы и холодов посреди
своего силоса и охотничьих угодий, которые составляют предмет
здешней гордости. Но в сердце этой американской глубинки находится
бар "Коммодор" с самым прекрасным оформлением в мире, куда, как
рассказывают, каждый вечер заходил выпить Фитцжеральд. Теперь
здесь пью и я. Завтра на самолете я перенесусь в другой предел
поверхностного, расового, эстетического и господствующего края,
одновременно наследующего Афинам, Александрии, Персеполю - в Нью-
Йорк.

Нью-Йорк

Днем и ночью количество сирен возрастает. Машины мчатся
быстрее, реклама более агрессивна. Проституция, как и
электрический свет, повсеместна. И игра, все игры становятся более
напряженными. Так бывает всегда, когда приближаешься к центру
мира. Но люди улыбаются, они улыбаются все больше и больше,
никогда друг другу, всегда самим себе.
Ужасающее разнообразие лиц, их странность, на всех застыло
непостижимое выражение. Маски, которые в архаичных культурах
изображают старость или смерть, здесь - у молодых, в двадцать, в
двенадцать лет. Но в этом есть что-то общее с самим городом.
Красота, которую другие города достигают в течение столетий, здесь
сформировалась за пятьдесят лет.
Дымчатые стекла уличных фонарей напоминают купальщиц, которые
выжимают свои волосы. Шевелюры в стиле афро или прерафаэлитов.
Банально, многорасово. Город фараонов, весь в обелисках и
указателях. Здания вокруг Центрального Парка, словно опорные арки
- необъятный парк принимает благодаря им вид висячего сада.
[82]
В вышине плывут не облака, а мозг. Облака, подгоняемые
ветром, скользят над городом, как полушария головного мозга. В
головах людей - перистые облака, которые выплывают через их глаза
как вязкие испарения, поднимающиеся от изрытой теплыми дождями
земли. Сексуальное одиночество облаков в небе, лингвистическое
одиночество людей на земле.
Поражает количество людей, которые думают в одиночестве,
jnrnp{e поют одни, едят одни или разговаривают сами с собой на
улицах. Они, тем не менее, никак не пытаются объединиться.
Напротив, они избегают друг друга, и сходство между ними
неопределенно.
Но каждое отдельно взятое одиночество не похоже на другое.
Одиночество человека, который, примостившись у стены, на капоте
машины, около решетки, готовит у всех на виду себе пищу -
единственное в своем роде. Здесь это встречается повсюду: самая
печальная сцена в мире, она печальнее, чем нищета; тот, кто на
людях ест в одиночестве, еще печальнее, чем тот, кто собирает
милостыню. Ничто так не противоречит законам человеческим и
животным: животные всегда с гордостью делят добычу или сражаются
за нее. Тот, кто ест в одиночестве, - мертв (но не тот, который
пьет один, почему?).
Почему люди живут в Нью-Йорке? Они никак не связаны между
собой. Их объединяет разве что внутренняя наэлектризованность,
происходящая от их скученности. Магическое ощущение смежности и
притяжения во имя искусственной централизованности. Вот, что
создает самопритягивающийся универсум, покинуть который никто не
имеет достаточных оснований. Кроме этого экстаза скученности нет
никаких человеческих оснований находиться там.
Красота черных и пуэрториканцов в Нью-Йорке. Помимо
сексуального возбуждения, которое создает
[83]
смешение рас, необходимо сказать, что черное, пигмент темных рас,
оказывается как бы естественным гримом, который усиливается
искусственным гримом для создания красоты - не сексуальной, а
животной и возвышенной, которой так безнадежно не хватает бледным
лицам. Белизна является как бы измождением физической красоты,
нейтральностью, которая, может быть, благодаря этому получает всю
экзотерическую власть Слова, но которой, в сущности, всегда
пренебрегает эзотерическое и ритуальное могущество искусства.
В Нью-Йорке существует двойное чудо: каждое из больших зданий
властвует или когда-нибудь властвовало над городом; каждый этнос
царит или однажды царил - и те, и другие делают это по-своему.
Скученность придает блеск каждой из этих составляющих, тогда как в
других местах она ведет просто к сглаживанию различий. В Монреале
существуют все эти элементы - этносы, здания, североамериканское
пространство, но не хватает того блеска и силы, которое
свойственно городам Соединенных Штатов.
В Европе тучи только напрасно скрывают от нас небо. В
сравнении с безграничными небесами Северной Америки, с их тучами,
наше крохотное небо со своими облачками и наши тучки являют собой
образ нашего низкооблачного мышления и никогда - мышления
пространством. В Париже небо никогда не отрывается от земли, оно
не парит, оно дано как бы в обрамлении хилых зданий, которые
заслоняют друг друга, как мелкая частная собственность, вместо
того чтобы отражать друг друга в головокружительных зеркальных
фасадах, как в великой столице Нью-Йорк... И вот, что начертано в
небесах: Европа никогда не была континентом. Но как только ваша
нога коснется
[84]
Северной Америки, вы сразу ощутите присутствие целого
континента: там пространство - это само мышление.
В сравнении с даунтауном и ансамблем американских небоскребов
Ля Дефанс уже не производит архитектурного эффекта вертикальности
и необъятности, сжимаясь всеми своими зданиями до пространства
итальянской сцены, являя собой закрытый театр, окруженный
бульваром. Что-то вроде французского сада: букет зданий,
опоясанный лентой. Это противоречит возможности американских
lnmqrpnb, порождающих до бесконечности себе подобных, бросать друг
другу вызов в пространстве, которое благодаря этому состязанию
обрело драматизм (Нью-Йорк, Чикаго, Хьюстон, Сиэтл, Торонто).
Здесь рождается чистый архитектурный объект, ускользающий от
архитекторов, объект, который, в сущности, категорически отрицает
город и назначение, отрицает интересы общества и индивидуума,
упорствуя в своем исступлении, и в спеси равный лишь городам эпохи
Возрождения.
Не стоит очеловечивать архитектуру. Подлинная анти-
архитектура вовсе не в Аркозанти или Аризоне, где в самом сердце
пустыни собраны экологически чистые технологии, - нет, дикая,
нечеловеческая архитектура, которая превосходит человека и не
принимает в расчет никакие ниши, уют или идеальную экологию,
создается только здесь, в Нью-Йорке. Она использовала высокие
технологии, она преувеличила все размеры, она поспорила с небом и
адом... Эко-архитектура, как эко-общество - мягкий ад Нижней
Империи.
Чудо современного сноса зданий. Это вывернутое наизнанку
зрелище запуска ракеты. Двадцатиэтажное
[85]
здание целиком, вертикально, скользит к центру земли. Оно оседает
прямо, как манекен, не теряя своего вертикального положения, как
если бы спускалось по трапу, и находящаяся под ним земная
поверхность поглощает его обломки. Вот чудесное искусство
современности, с которым могут сравниться только лишь фейерверки
из нашего детства.
Говорят: в Европе улица живая, а в Америке - мертвая. Это
неправда. Нет ничего более напряженного, более наэлектризованного,
более витального и более подвижного, чем улицы Нью-Йорка. Толпа,
уличное движение, реклама оккупируют улицу то агрессивно, то
развязно. Улица заполнена миллионами слоняющихся, равнодушных,
агрессивных людей, которым словно больше нечем заняться -
возможно, они действительно нужны только для того, чтобы творить
сценарий повседневной жизни города. Повсюду музыка, интенсивное
движение, сравнительно быстрое и бесшумное (оно совсем не похоже
на нервозное и театральное движение по-итальянски). Улицы, авеню
никогда не пустеют, но ясная и раскованная геометрия города
непохожа на артериальное переплетение европейских улочек.
В Европе улица живет лишь урывками, в исторические моменты,
революции, на баррикадах. В другое время люди проходят их быстро,
по ним никто не бродит (никто не прохаживается). Они сродни
европейским машинам: никто в них не живет, для них не хватает
пространства. Недостает пространства и городам - или, скорее, это
пространство считается общественным, ему присущи знаки публичной
сцены, что не позволяет двигаться по нему как по пустыне или
безразличному пространству.
Американская улица, может быть, и не знает исторических
моментов, но она всегда оживлена, ви-
[86]
тальна, кинетична и кинематична, по образу и подобию самой страны,
где мало принимается в расчет собственно историческая и
политическая сцена, но где перемены, как бы они ни обеспечивались
технологиями, расовыми различиями, масс-медиа, распространяются с
силой вирусной инфекции: это сама сила образа жизни.
В Нью-Йорке коловращение жизни настолько сильно, центробежная
сила так велика, что кажется чем-то сверхъестественным думать о
жизни вдвоем, о том, чтобы разделить еще чью-то жизнь. Способны
выжить только различные сборища, банды, мафия, общества
посвященных или извращенцев, но не семейные пары. Это своего рода
анти-ковчег, полная противоположность тому, в котором было собрано
j`fdni твари по паре, чтобы спасти животные виды от потопа. Здесь,
в этом волшебном ковчеге, всех по одному и каждый вечер этим
одиночкам надо искать последних уцелевших для последнего пати.
В Нью-Йорке сумасшедшие свободны. Выпущенные на улицы, они не
так уж отличаются от панков, джанков, торчков, алкоголиков, нищих,
которые его заполняют. Непонятно, с чего бы вдруг город, столь же
безумный, стал бы держать своих сумасшедших взаперти, зачем ему
лишать перемещения этих образчиков безумия, если оно, в той или
иной форме, уже захватило весь город.
Гимнастика в стиле рэп - это своего рода акробатическое
геройство, где только в конце становится ясно, что это танец, в
тот момент, когда танцор застывает в апатичной, безразличной позе
(локоть на земле, голова небрежно опирается на ладонь: поза,
напоминающая изображения на этрусских гробницах). Эта
[87]
внезапная неподвижность заставляет вспомнить китайскую оперу. Но
китайский воин застывает в высшей точке действия, в героическом
жесте, тогда как рэппер - в исчерпанности своего движения, в жесте
ничтожном. Можно сказать, что, скручиваясь спиралью и завязываясь
в узел на уровне земли, рэпперы создают пустоту внутри своего
тела, в глубине которой они принимают ироническую и ленивую позу
смерти.
Никогда бы не подумал, что нью-йоркский марафон способен
вызвать слезы. Это зрелище конца света. Можно ли говорить о
добровольном страдании, как о добровольно взятой на себя
обязанности? Они бегут под проливным дождем, под вертолетами, под
аплодисменты, в своих алюминиевых капюшонах, постоянно поглядывая
на хронометр, бегут полуобнаженные, закатив глаза, ища смерти,
смерти через истощение, которая напоминала бы смерть того, кто
умер десять тысяч лет назад, и кто, не стоит этого забывать,
принес в Афины весть о победе. Может быть, они тоже мечтают
принести победную весть, только теперь она будет посланием слишком
многих и не будет иметь уже никакого смысла: это будет весть о
самом их прибытии, весть, венчающая их усилия - сумеречное
сообщение о сверхчеловеческом и бесполезном усилии. Все вместе
они, скорее, принесли бы весть о конце человеческого рода, ибо
видно, как он вырождается с приближением к финишу - от первых,
хорошо сложенных, которые еще могут бороться, до совершенно
выдохшихся, которых друзья буквально несут к финишной черте, и
калек, которые тащатся на своих инвалидных креслах. Их - бегущих -
17 тысяч, и это напоминает настоящую битву при Марафоне, где даже
и не было 17 тысяч сражающихся. Их 17 тысяч, и каждый бежит сам по
себе, не думая о победе, бежит только ради того, чтобы ощутить
свое существование.
[88]
"Мы победили!" - шепчет, испуская дух, вестник из Марафона.
"I did it!",(1) выдыхает измученный марафонец, падая на лужайку
Центрального Парка.
I DID IT!
Лозунг новой разновидности рекламы, аутистического шоу,
чистой и пустой формы, вызова самому себе, который заменил
прометеевский экстаз соревнования, старания и успеха.
Нью-йоркский марафон стал своего рода интернациональным
символом этого фетишизированного представления, горячки
бессмысленной победы над пустотой, экзальтации бессмысленного
геройства.
Я бежал в нью-йоркском Марафоне: I did it!
Я взошел на Аннапурну:(2) I did it!
Высадка на Луне это тоже самое: We did it! Событие, в
сущности, не столько захватывающее, сколько запрограммированное
p`gbhrhel науки и прогресса. Надо было это сделать. И мы это
сделали. Но это событие не разбудило тысячелетнюю мечту человека о
пространстве, оно в каком-то смысле исчерпало ее. Тот же эффект
бесполезности заложен в реализации любой программы, как во всем,
что делается ради того, чтобы доказать, что мы могли это сделать:
дети, покорения вершин, сексуальные подвиги, самоубийство.
Марафон - это демонстративная форма самоубийства, форма его
рекламы: бегут для того, чтобы доказать, что мы способны дойти до
конца самих себя, чтобы доказать... но доказать что? Что в
состоянии дойти. Граффити тоже не говорят ничего друго-
----------------------------------------
(1) Я сделал это! (англ.).
(2) Горный массив в Гималаях, на котором в 50-х годах впервые
побывали французские альпинисты.
[89]
го, кроме как: "Меня зовут так-то, и я существую!" Граффити делают
экзистенции бесплатную рекламу!
Но надо ли постоянно доказывать, что ты живешь? Странный знак
слабости, предвестник нового фанатизма, знак представлений без
лиц, демонстрирования без конца.

Mystic transportation incorporated

Сине-зеленый грузовик, сверкающий хромовыми частями, едет по
седьмой авеню под первыми утренними лучами солнца по
свежевыпавшему снегу. На его бортах большие позолоченные буквы:
MYSTIC TRANSPORTATION.(1)
В этом весь Нью-Йорк и его мистическая точка зрения на
декаданс: здесь кажутся возможными любые эффекты, от возвышенной
вертикальности до гниения почвы, всевозможные спецэффекты
скученности рас и властей; это четвертое измерение города.
Дальше города станут экстенсивными и неурбанистическими (Лос-
Анджелес), еще позже они спрячутся и не будут иметь даже имен. Все
станет убаюканной искусственными светом и энергией
инфраструктурой. Сверкающая суперструктура и безумная
вертикальность исчезнут. Нью-Йорк - последний избыток этой
барочной вертикальности, этой центробежной эксцентричности, перед
торжеством горизонтальности и имплозией.
Благодаря чудесному соучастию всего населения Нью-Йорк
превращает в комедию собственную катастрофу, и это свидетельство,
скорее, не упадка, а могущества, которому ничто не угрожает извне
- поскольку ему вообще ничто не угрожает. Его плотность, его
----------------------------------------
(1) Мистические перевозки (англ.).
[90]
поверхностная наэлектризованность отвергают саму идею войны.
Каждодневное возобновление жизни - своего рода чудо, ведь столько
энергии тратится накануне. Его напряжение предохраняет жизнь, как
вольтов купол, от всех внешних угроз. Правда не от внутренних
аварий, таких как black-out 76,(1) которые оно, однако, превращает
в катастрофы мирового масштаба, еще больше способствуя мировой
славе города. Эта централизованность и эксцентричность могут
сообщить ему исступленное ощущение собственного конца, который нью-
йоркская "сцена" лишь эстетически транскрибирует в своих психозах,
в своем агрессивном экспрессионизме, и который коллективно
культивируется всем городом в техническом буйстве вертикальности,
в ускорении обычной жизни, в подвижности счастливых или несчастных
лиц, в дерзости жертвы, приносимой человеком чистому движению.
Никто не смотрит на вас, все захвачены страстным напряжением
своих безличных ролей. В Нью-Йорке не видно полицейских - в других
leqr`u именно полицейские придают современный урбанистический вид
еще наполовину деревенским городам (Париж - хороший тому пример).
В Нью-Йорке урбанистичность настолько высока, что нет никакой
необходимости как-то ее особо выражать или сообщать ей
политический характер. Впрочем, Нью-Йорк уже не политический
город; волеизъявления той или иной идеологической группы редки и
всегда малозначительны (этнические группы выражают себя в форме
праздников и чисто расовой демонстрации своего присутствия).
Напряжение не выражает напряжения отдель-
----------------------------------------
(1) Нарушение электроснабжения, произошедшее в 1976 году,
когда на несколько дней крупнейшие американские города остались
без света.
[91]
ных социальных отношений, оно - сила всех отношений и носит чисто
экспоненциальный характер. Даже сексуальность, как форма
выражения, каким-то образом преодолена, и хотя она постоянно
афишируется, у нее больше нет времени на то, чтобы
материализоваться в виде человеческих и любовных отношений;
сексуальность растворяется в постоянной скученности, в
многочисленных эфемерных контактах. В Нью-Йорке ощущение величия
существует в том смысле, что вы чувствуете себя овеянными
коллективной энергией всех; мрачная картина перемен в Европе -
здесь эстетическая форма мутации.
В Европе мы владеем искусством мыслить о вещах, анализировать
их, думать о них. Никто не может отказать нам в исторической
проницательности и концептуальном воображении, которому
интеллектуалы завидуют и по ту сторону Атлантики. Но
неопровержимые истины, чудесные следствия современности находятся
на краю Тихого океана или в Манхэттене. Нью-Йорк, Лос-Анджелес
находятся в центре мира, это следует признать, даже если в этом
есть нечто, что одновременно и воодушевляет, и разочаровывает. Мы
безнадежно отстаем от их ограниченности, их способности к
переменам, от наивного отсутствия чувства меры и социальной,
расовой, морфологической, архитектурной эксцентричности их
общества. Никто не в состоянии проанализировать все это в полной
мере, и меньше всего - американские интеллектуалы, запертые в
своих кампусах, драматически чуждые конкретной, невероятной
мифологии, которая творится вокруг.
В этом обществе, полностью погрязшем в богатстве, могуществе,
старости, равнодушии, пуританстве, ментальной гигиене, нищете и
расточительности, техноло-
[92]
гической тщете и бесполезной силе, я не могу не увидеть утренний
воздух мира. И, может быть, весь мир продолжает грезить о нем даже
тогда, когда подавляет его и эксплуатирует.
На высоте десять тысяч метров, при скорости в тысячу
километров в час подо мной проплывают льды Гренландии, в наушниках
звучит Indes Galantes, на экране - Катрин Денев, какой-то старик -
армянин или еврей - спит, опустив голову на мои колени. "Да, я
чувствую всю силу любви", - поет чей-то божественный голос,
перелетая из одного часового пояса в другой. В самолете люди спят,
скорость не ведает силы любви. Между той ночью, из которой я
вылетел, и той, в которую я приземлюсь, день продлится только
четыре часа. Но божественный голос, голос бессонницы летит еще
быстрее, он пересекает ледяную атмосферу над океаном, движется по
длинным ресницам актрисы, по сиреневому горизонту, над которым
встает солнце, попадает в теплый саркофаг реактивного самолета, и,
наконец, гаснет на просторах Исландии.
Итак, путешествие закончилось.