Перну Р. Крестоносцы

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЛЮДИ

III. Бароны

Армия добровольцев, снаряжавшаяся во всех уголках христианского мира весной 1096 г. для выступления в великий поход, назначенный на праздник Успения Богородицы, не имела ничего общего с армиями нашего времени — национальными, централизованными, с порядком подчиненности. Однако она нисколько не походила и на монархическую армию Старого порядка. Из-за необычности авантюры, в которую ввязалась эта армия, ей было посвящено столько повествований, что сейчас мы без затруднений можем себе представить феодальное войско и действия ее предводителей-баронов.

Каждый барон по отдельности собирал своих людей и приводил в отряд, снарядив за свой счет; другие бойцы — «одиночки» — и довольно многочисленные, могли присоединиться в пути к отряду сеньора родом из тех же мест, что и они; третьи же — мелкие рыцари, которым не хватило продовольствия на весь поход, попадали под командование любого барона, согласившегося взять на себя их содержание. Феодальная армия обеспечивала себя сама; воины брали с собой продовольствие (хлеб, фураж, [48] солонину), но также рассчитывали разжиться провиантом в дороге. Как правило, проблем с продовольствием до крестового похода не возникало, так как боевые действия разворачивались на очень ограниченных территориях; лишь король Франции время от времени устраивал демонстрацию военной силы вдали от своего домена, чтобы подчинить мятежного вассала или провести операцию полицейского характера. Кроме того, военная служба ограничивалась сроком в сорок дней, и по его истечении вассал со своими людьми покидал поле боя, вне зависимости от его исхода. Чтобы еще точнее представить себе временные и географические рамки военной службы в то время, вспомним, что в коммунах, в большинстве своем возникших в XI — XII в., городское ополчение имело право отходить от города на расстояние не дальше дневного перехода.

Таким образом, крестовый поход поставил перед баронами проблемы совершенно иного характера — не только военные, но и экипировочные и продовольственные, которые им удалось преодолеть с несомненным успехом, ибо своей цели они достигли.

Первой причиной этого успеха стало продвижение отрядов по разным дорогам к Константинополю (месту общей встречи), что свидетельствует об общей организации похода, где не было место случайностям: каждый отряд шел по своему особому маршруту, из-за чего возникало гораздо меньше затруднений с продвижением и снабжением провизией. Лотарингцы, валлоны, брабантцы во главе с Гот-фридом Бульонским перешли границы Венгрии близ Тюльна и Землина, пересекли Болгарию, прошли через Белград, Ниш, Софию, Филиппополь. Наконец, минуя Селимбрию, они достигли Константинополя к Рождеству 1096 г. В Венгрии им пришлось вести переговоры с королем Коломаном: там еще была жива память о бандах грабителей, прошедших совсем недавно, и венгры, изначально радушно настроенные, встретили крестоносцев весьма прохладно. Готфрид лично встретился с Коломаном и оставил ему в заложниках своего брата Балдуина с женой и детьми; в войске крестоносцев было объявлено о смертной казни за любой грабеж, и Коломан, со своей стороны, пригрозил той же [49] карой своим подданным, если они осмелятся повысить цены за продовольствие. Все обошлось без происшествий.

Маршрут крестоносцев из Южной Франции, которыми командовал Раймунд Сен-Жилльский (самый старый во всем крестоносном войске — ему исполнилось 55 лет), без сомнения, пролегал через Северную Италию, Далмацию и Албанию (Скутари). В Пелагонии они подверглись нападению печенегов, посланных императором Алексеем, после чего двинулись по древней Эгнатиевой дороге (Салоники, Русия, Родосто) и, в конце концов, прибыли в Константинополь к 27 апреля 1097 г. Сам Раймунд Сен-Жилльский на несколько дней опередил основную часть своих войск.

Третий отряд, из Северной Франции, возглавляемый Робертом Фландрским, Стефаном Блуасским и братом французского короля Гуго де Вермандуа, перевалил через Альпы и прошел через города Италии: Лукку (где крестоносцев ждал прием у папы), Монтекассино и Бари, где они погрузились на корабли, чтобы переправиться через Адриатическое море. Высадка произошла в районе Дирра-хия, и их дальнейший путь пролегал, как и маршрут южан, по Эгнатиевой дороге. Тремя неделями позднее чем Раймунд Сен-Жилльский, войско из Северной Франции подошло к Константинополю. Гуго де Вермандуа опередил основную часть отряда, но, поскольку его судно потерпело кораблекрушение, он прибыл почти один.

И, наконец, четвертый отряд из нормандцев Сицилии и Южной Италии, ставший неожиданным подкреплением крестоносцам, прибыл под командованием знаменитого Бо-эмунда Тарентского и его племянника Танкреда; он также переправился через Адриатику и высадился между Диррахием и Авлоном. Отпраздновав Рождество в Кастории, нормандцы появились у Константинополя 16 апреля 1097 г.

Что же касается дорожного провианта, то часть его перевозили на повозках, сопровождаемых сильным конвоем; передвижение королевских армий этого времени напоминало настоящий переезд с одного места жительства на другое, поскольку король вез с собой казну и даже архивы. (Известно, что Филипп Август потерял и свой архив, и казну в битве при Фретевале в 1194 г., когда [50] бежал, бросив все, от Ричарда Львиное Сердце). С собой в поход брали также материалы для разбивки лагеря, зерно, сухари, сушеные овощи, бочки с вином и маслом, овес и сено для вьючных животных. Однако не могло быть и речи о том, чтобы взять с собой такое количество провианта, которого войску хватило бы на весь путь от берегов Луары или Мааса до Босфора. Поэтому крестоносцы выступили в поход не ранее августа, когда был собран весь урожай. Все необходимое они докупали на марше и в тех местах, где провизия была в изобилии, двигались медленно, давая людям и животным набраться сил.

Ведь, несмотря на ставшие привычными представления, грабежи были редкими — очень редкими, учитывая характер людей, пустившихся в поход, и сложности, связанные с поддержанием дисциплины в отрядах, в которых набор бойцов и командиров (особенно во время народного крестового похода) часто было делом случая За исключением таких настоящих бандитов, как Эмих и Волькмар, которые, как мы еще увидим, только и делали, что с первого дня похода устраивали погромы, грабежи имели место только в Белграде и в Бела-Паланке, учиненные отрядами Вальтера Неимущего и Петра Отшельника Инциденты же в Кастории были делом рук уставшей и оголодавшей армии. На дворе стояла зима, дороги были совершенно разбиты. Армия Боэмунда столкнулась с противодействием греков, которые, заметим, имели все резоны не доверять нормандцам. Тогда их предводитель приказал начать грабеж, правда не без колебаний, так как опасался восстановить против себя местное население. Произошло несколько стычек нормандцев с императорской армией, но. как только поставки продовольствия для крестоносцев были восстановлены, Боэмунд вмешался и прекратил бесчинства, приказав вернуть жителям украденных животных. Местное население в благодарность организовало торжественную процессию.

Самый сложный маршрут достался крестоносцам Рай-мунда Сен-Жилльского, у которых, правда, были хорошие продовольственные запасы. Граф Тулузский взял на себя снаряжение огромного числа бедных крестоносцев, благо[51] доходы ему это позволяли. Поэтому его армия была самой многочисленной и более других отрядов обременена мирными людьми сам граф подал пример, взяв с собой жену и сына Уже в Сербии, скорей всего, из-за медленного продвижения армии, продовольствия стало не хватать. Более сорока дней крестоносцы блуждали в густом тумане по опустошенной земле В Скутари Раймунд попытался договориться с сербским князем Водимом, но узнал, что сербам просто нечего продавать Нужно было любой ценой добраться до византийской границы, в то время как голод становился все сильнее и сильнее. Но ситуация не изменилась, когда Раймунд со своими людьми выбрались на Эгнатиеву дорогу, где перед ними прошли нормандцы и фламандцы, без сомнения, не оставившие и крошки хлеба. К этим несчастьям добавились и столкновения с кавалерийским корпусом, посланным по-прежнему бдительным императором Алексеем для наблюдения за крестоносцами. Все это обеспечило провансальцам репутацию разбойников и драчунов, которую они, наверно, заслужили лишь отчасти.

И, наконец, упомянем о грабежах, устроенных по приказу Готфрида Бульонского в ответ на известие о пленении Гуго де Верманду, заставшее его в Селимбрии, а также о разбое крестоносцев под Константинополем, предпринятом, чтобы сломить негласное сопротивление императора. Но, как только угроза возымела свое действие, предводители крестоносцев тотчас же прекратили грабежи

Вероятно, стоянки крестоносцев напоминали сцены, изображенные на ковре из Байе (почти современном описываемым событиям, поскольку он был изготовлен десятью или пятнадцатью годами раньше), кухни устраивались прямо на открытом воздухе Над огнем на перекладинах, опиравшихся на три скрещенных копья, воткнутых острием в землю, подвешивались котлы — получались треножники, на которых жарилась пища. Здесь же забивали быков, баранов, свиней, мясо которых разделывали на большие куски и жарили, насадив на длинные вертела. Пока кухонная прислуга хлопотала, для знатных особ устанавливали столы на козлах (в домах этой эпохи использовали именно такие столы, поскольку еще не существовало [52] стационарного стола, и прежде чем обедать, нужно было «поставить стол»). Стол накрывался скатертью, на которую клали миски и ножи. Но большинство крестоносцев ели сидя на земле или на корточках. Их еда состояла из «бульона», то есть куска хлеба или сухарей, размоченного в воде, или, по особым случаям, в нескольких стаканах вина, которое перевозили в бочках наряду с маслом и соленой рыбой.

Подсчитано, что отряды проходили двадцать пять миль (примерно от тридцати до тридцати двух километров) в день, что было для них неплохим результатом, поскольку приходилось охранять женщин и детей. Впереди курсировали посланцы, в случае нужды предупреждавшие местные власти о подходе войск. Задолго до крестоносцев по их маршруту прошли тысячи паломников; сохранилось письмо от прево Пассау, в котором тот информирует паломника — уже упоминавшегося епископа Бамбергского Гюнтера — о ходе приготовлений для его размещения в городе.

Вспомним, наконец, о необычайной радости, охватившей, по словам хронистов, отдельные отряды при встрече: предводители обнимались, поздравляли друг друга, рассказывали об обстоятельствах своего путешествия, и огни лагеря еще долго горели в ночи под стенами Константинополя, с высоты которых за ними в молчании наблюдала недремлющая императорская стража.

Именно в Византии впервые проявилась реакция Востока на движение, охватившее всю Европу. Крестоносцы лицом к лицу столкнулись с неведомым им миром греков. Папа назначил град Константина местом сбора для разных корпусов, и, как мы видели, войска поочередно подходили туда с ноября 1096 по май 1097 гг. Однако большинство из крестоносцев по прибытии были настроены против императора Алексея, поскольку почти все они имели стычки с его сановниками и патрулями.

Все началось с трагикомического случая. Гуго, граф Вермандуа, брат французского короля (Филиппа I, который не взял крест, будучи отлученным от Церкви), согласно одной хронике, написал письмо императору, в котором требовал обеспечить себе пышный прием. Эта претензия [53] могла показаться только смешной Анне Комнине, родной дочери Алексея, поведавшей нам об этом послании. Ведь в глазах византийцев, наследников великой Империи, ее блестящей цивилизации, мелкие князьки Севера были попросту вульгарными выскочками, «варварами» без прошлого и культуры.

Тем не менее, Алексей Комнин поручил своему родному племяннику, Иоанну, правителю Дураццо, контролировать передвижение Гуго. Но несчастный граф прибыл в весьма плачевном состоянии: попытавшись переправиться через Адриатическое море в сильную бурю, он потерял много кораблей, и сам был выброшен на берег, сохранив из имущества только свою одежду. Это плохо соответствовало столь желаемой им блестящей встрече, однако Иоанн Комнин сумел снискать расположение Гуго и проводил его с остатками отряда в Константинополь, где первой заботой императора было убедить графа «стать его вассалом и принести обычную у латинян клятву».

Подобная сцена повторялась при приеме каждого отряда, но если Гуго быстро поддался уговорам, то другие бароны проявили упрямство. Сквозь глубокое презрение, которое Анна испытывала к франкам, «кельтам», на страницах ее труда предстающих непостоянными и неуравновешенными гордецами, просматривается атмосфера взаимной злобы и недоверия, царившей во время прибытия крестоносцев в Константинополь:

«До императора дошел слух о приближении бесчисленного войска франков. Он боялся их прихода, зная неудержимость натиска, неустойчивость и непостоянство нрава и все прочее, что свойственно природе кельтов и неизбежно из нее вытекает: алчные до денег, они под любым предлогом легко нарушают свои же договоры. Алексей непрестанно повторял это и никогда не ошибался. Но самодержец не пал духом, а все делал для того, чтобы в нужный момент быть готовым к борьбе. Однако действительность оказалась гораздо серьезней и страшней передаваемых слухов. Ибо весь Запад, все племена варваров, сколько их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столбов, все [54] вместе стали переселяться в Азию, они двинулись в путь целыми семьями и прошли через всю Европу»{8}.

Этот текст очень ясно показывает, как далеко могут завести предрассудки Ведь Анна только понаслышке знала о тех народах, которых называла «кельтами», однако, не колеблясь, обвинила их во всех грехах якобы они на самом деле явились, чтобы захватить Константинополь, а прибытие каждого отряда предварялось нашествием саранчи, и все они ели зажаренными грудных детей Правда и ей пришлось признать, что «люди простые, искренние хотели поклониться Гробу Господню и посетить Святые места». Но она вовсе не скрывает своего отвращения к баронам, смешанного с характерным презрением, которое могла испытывать к «варварам» «порфирородная» — рожденная в том самом багряном зале, где, по традиции, появлялись на свет императоры, читавшая Аристотеля, Платона, Демосфена, Гомера, изучавшая математику и теологию столь же тщательно, как каноническое право и медицину Она видела в толпах, пришедших с Севера, только простых скотов, а их храбрость трактовала как инстинктивный порыв' «Племя кельтов — вообще, как можно догадаться, очень горячее и быстрое — становится совершенное необузданным, когда к чему-то стремится»{9}. Она не скрывает неприязни даже к Готфриду Бульонскому, который был известен своим благочестием. «Он был человеком очень богатым, весьма гордившимся благородством, храбростью и знатностью своего рода — ведь каждый кельт стремится превзойти всех остальных»{10}.

Теперь, наоборот, представим, какова могла быть реакция крестоносцев, сразу почувствовавших недоверие со стороны византийцев Эти «варвары» считали себя «воинами Христовыми», призванными спасти землю, которую сам Константинополь не был в состоянии защитить. Естественно, для крестоносцев большим оскорблением было, что их держат под подозрением, контролируют с помощью печенежских всадников, посланных императором для [55] надзора, помещают вне городских стен и требуют принести Алексею вассальную клятву.

Последнее требование было непомерным в сравнении с другими. Нам известно, какую фундаментальную роль играла клятва в феодальном обществе ведь именно на клятве верности — лично-зависимой связи, обладающей священным характером, который ей придала Церковь, — покоились все социальные отношения, она связывала сеньора и вассала, к примеру, большинство войн, развязанных французскими королями, велись, чтобы заставить их вассалов принести клятву. Вассал, уже однажды принесший клятву, становился человеком своего сеньора и обязался помогать ему советом и помощью (consilium et auxilium). Каждый из предводителей крестового похода уже был связан клятвой со своим сюзереном и не мог обещать верность другому С другой стороны, стать вассалами и верными людьми Алексея Комнина латинянам мешал и принесенный ими обет крестоносца. Получается, что их недовольство требованием императора было полностью правомерным.

Но император располагал верным средством принуждения, он мог прекратить поставку продовольствия крестоносцам. Готфрид, первым прибывший под стены Константинополя, попал в полную зависимость от Алексея. Тем не менее в течение трех месяцев он воздерживался от всяческих действий и, укрепившись в пригороде Константинополя, пытался оттянуть время до подхода остальных крестоносцев. Но голод становился все ощутимее: в апреле 1097 г. начались стычки, не принесшие ощутимого результата, и тогда Готфрид был вынужден принести клятву, которой так жаждал император. Сама клятва сопровождалась договором, свидетельствующим, что император не утратил здравомыслия в сумятице событий' крестоносцы обязывались передать Алексею свои завоевания, а взамен тот пообещал присылать подкрепление. Таким образом, крестоносцы становились императорской армией. Но эта акция подверглась суровому осуждению со стороны «пехотинцев» крестоносной армии, анонимный историк первого крестового похода писал, что простолюдины были раздражены произошедшим и расценивали действия своих предводителей как малодушие [56]

Спустя некоторое время, после заключения мира между лотарингским бароном и византийским императором, под стенами Константинополя появился человек, хорошо знакомый с нравами византийцев и давно уже снискавший средь них известность: нормандец Боэмунд Тарентский. Для многих историков, а особенно для романистов, он стал воплощением крестоносца — беззастенчивый авантюрист, искатель приключений, хитрый и жестокий одновременно, он, по-видимому, присоединился к походу вовсе не из-за благочестивых побуждений, но, скорее, в силу своего воспитания: он был сыном Роберта Гвискара, в свое время почти в одиночку захватившего Сицилию. В нем еще можно было почувствовать ярость викингов, которые двумя веками раньше врывались в русла рек, грабя, опустошая, пленяя все живое на своем пути, заставляя дрожать всю Европу. Боэмунд по своей природе был спор на любой обман ради достижения своей цели, пусть даже ценой невероятных усилий и жесточайшей резни. Но, будучи олицетворением всех пороков крестоносцев (его достойными преемниками стали Фридрих II, Рено де Шатийон и прочие второстепенные персонажи, как Готье Бризбарр, своей жестокостью положивший конец всем добрым отношениям с султанами Гхарба), он же не единожды оказывал крестоносцам неоценимую службу, быстро приспосабливаясь к любой ситуации, пренебрегая условностями и не проявляя даже подобия слабости. Ведь именно благодаря его хитрости и упорству была захвачена Антиохия.

Странное дело, когда Анна Комнина упоминает его в своем труде, то не может скрыть своего восхищения, свойственного женщине преклонных лет, вспоминающей, как в дни ее далекой юности красавец авантюрист вмиг пробудил в ней ужас и сладкие грезы. В книге она не преминула нарисовать его портрет, проявив при этом явную снисходительность:

«Не было подобного Боэмунду варвара или эллина во всей ромейской земле — вид его вызывал восхищение, а слухи о нем — ужас. Но опишу детально вид варвара. Он был такого большого роста, что почти на локоть возвышался над самыми высокими людьми, живот подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные. [57] Его тело не было тощим, но и не имело лишней плоти, а обладало совершенными пропорциями и, можно сказать, было изваяно по канону Поликлета. У него были могучие руки, твердая походка, крепкая шея и спина. По всему телу его кожа была молочно-белой, но на лице белизна окрашивалась румянцем. Волосы у него были светлые и не ниспадали, как у других варваров, на спину — его голова не поросла буйно волосами, а была острижена до ушей. Была его борода рыжей или другого цвета, я сказать не могу, ибо бритва прошлась по подбородку Боэмунда лучше любой извести. Все-таки, кажется, она была рыжей. Его голубые глаза выражали волю и достоинство. Нос и ноздри Боэмунда свободно выдыхали воздух: его ноздри соответствовали объему груди, а широкая грудь — ноздрям. Через нос природа дала выход его дыханию, с клокотанием вырывавшемуся из сердца. В этом муже было что-то приятное, но оно перебивалось общим впечатлением чего-то страшного. Весь облик Боэмунда был суров и звероподобен — таким он казался благодаря своей величине и взору, и, думается мне, его смех был для других рычанием зверя. Таковы были душа и тело Боэмунда: гнев и любовь поднимались в его сердце, и обе страсти влекли его к битве. У него был изворотливый и коварный ум, прибегающий ко всевозможным уловкам. Речь Боэмунда была точной, а ответы он давал совершенно неоспоримые. Обладая такими качествами, этот человек лишь одному императору уступал по своей судьбе, красноречию и другим дарам природы»{11}.

Сам Боэмунд без малейших проволочек согласился принести клятву верности и уговорить других предводителей крестоносцев последовать его примеру. Скорее всего, священный характер клятвы не показался ему существенным препятствием. Несколькими годами ранее он сражался с византийцами и по собственному опыту знал, что они ценят дипломатическое оружие наравне (если не в большей степени) с подвигами на поле брани; к тому же он воспользовался представившимся случаем, чтобы примириться с императором, чья помощь была необходима, даже если [58] сдадут Никею ему лично. Ситуация должна была показаться крестоносцам унизительной, поскольку их первая победа послужила обогащению византийской империи. Но в силу нескольких причин эта победа стала последним дипломатическим успехом Алексея Комнина.

Некоторое время спустя крестоносная армия пустилась в путь к Антиохии. Алексей направил вместе с ней свой военный отряд под командованием военачальника Татикия, «человека с золотым носом» (согласно Гвиберту Ножанс-кому, у него был отрезан нос, взамен которого он носил выкованный из золота). Анна Комнина уточнила в своей хронике, что ее отец послал с крестоносцами эту армию, «чтобы она во всем помогала латинянам, делила с ними все опасности и принимала, если Бог это пошлет, взятые города». Яснее и выразиться нельзя. Напротив, все та же Анна не совсем хорошо представляет себе ситуацию, упоминая на последующих страницах своего труда о дезертирстве Татикия в момент, когда положение осажденных в Антиохии стало невыносимым.

В конце концов, Антиохия досталась Боэмунду, благодаря хитрости и невероятному упрямству которого этот город и был захвачен. Для нормандца это был прекрасный случай продемонстрировать другим крестоносцам, что он первым изменит клятве, данной императору, если она будет противоречить утверждению его власти.

«Можешь быть уверена, любимейшая, что вестник, которого я послал к тебе, оставил меня под Антиохией в добром здравии и, по милости Божьей, в великом изобилии. Вот уже двадцать три недели прошло, как мы вместе с избранным Войском Христовым, которое он одарил необычайной доблестью, продвигаемся постепенно к Дому Господа Нашего Иисуса. Знай же, моя любимая, что золота и серебра и других богатств теперь вдвое больше имею, чем тогда, когда при расставании любовь твоя мне пожаловала, ибо все наши предводители по общему совету всего войска меня назначили распорядителем, интендантом войск и руководителем даже против моей воли{12}. Вы, [61] конечно, слыхали, что после взятия города Никеи мы дали большое сражение вероломным туркам и, с помощью Господа, одолели их. Затем же мы завоевали для Господа Нашего всю Романию и Каппадокию. И узнали мы, что некий князь турков, Ассам, обретается в Каппадокии. К нему мы и направились. Все его замки мы завоевали, а его самого заставили бежать в один хорошо укрепленный замок, расположенный на высокой скале. Землю этого Ассама мы отдали одному из наших предводителей и, чтобы он мог одержать над ним вверх, оставили с ним многих воинов Христовых. Оттуда мы гнали без конца проклятых турок и оттеснили их до середины Армении, к великой реке Евфрату. Те же, бросив свой багаж и вьючных животных на берегу, бежали за реку, в Аравию.

Однако храбрейшие из турецких воинов, попав в Сирию, поспешили ускоренным маршем, идя день и ночь с тем, чтобы войти в царственный град Антиохию перед нашим приходом. Воинство Господне, узнав про это, восхвалило милость Господа всемогущего. С великой радостью мы бросились к городу Антиохии, осадили его и там очень часто встречались с турками и семь раз с превеликой храбростью сражались под водительством Христа с обитателями Антиохии и неисчислимыми войсками, которые подошли им на подмогу, и во всех этих сражениях с помощью Господней победили и убили немалое число врагов. Но, по правде сказать, во всех этих сражениях и в многочисленных атаках на город погибло много наших братьев, и души их с радостью устремились в рай».

Далее следует описание Антиохии, после которого автор продолжает

«Всю зиму возле этого города мы страдали за Господа Нашего Христа от ужасного холода и сильных проливных дождей. Неправдой было, когда нам говорили, что невозможно будет находиться в Сирии из-за палящего солнца, ибо зима здесь во всем похожа на нашу западную. Тогда как капеллан мой Александр на следующий день после Пасхи со всей поспешностью эти строки написал, часть наших людей, подсторожив турок, победоносно вступила с ними в бой, захватила шестьдесят всадников, которые находились во главе армии. [62] Конечно, немного, дражайшая, я тебе пишу о многом, а так как выразить тебе не в состоянии, что на душе, дражайшая, поручаю тебе, чтобы ты хорошо вела дела свои и обширные земли свои содержала в порядке и со своими детьми и людьми с честью, как подобает, обращалась, ведь скоро, как только смогу, ты меня увидишь Прощай»{13}.

Письмо озаглавлено «Граф Стефан Адели, любимейшей супруге, дражайшим своим детям и всем верным, как старшим, так и младшим, желаю здоровья и благословляю» Оно было написано под стенами Антиохии в марте 1098 г Представим себе рыцаря, в перерыве между двумя битвами сидящего на охапке соломы около своего шатра и диктующего капеллану письмо, которое посланец отвезет в Константинополь, а затем на Запад, в замок на берегах Луары Ведь автор письма был не кто иной, как Стефан Блуасский, один из главных предводителей армии из центральной Франции, а адресатом была его жена Адель, дочь Вильгельма Завоевателя

Письмо, датированное мартом 1098 г , само по себе свидетельствует, несмотря на его оптимистический тон, о неуверенности крестоносцев в завтрашнем дне и невероятных препятствиях, встречавшихся на их пути Письмо Стефана можно сравнить с посланием, которое, если верить Гильому Тирскому, султан Сулейман направил жителям Никеи Хотя мы и не уверены в его подлинности, оно, тем не менее, очень точно передает уверенность турок, поджидавших врага на своей территории, в собственных силах

«Нисколько не опасайтесь этих огромных полчищ придя из отдаленных краев, где солнце заходит (рано), устав от долгого пути и трудов, выпавших на их долю, не имея лошадей, чтобы облегчить бремя воины, они даже сравниться не смогут в силе и ярости с нами, пришедшими не так давно в эти края Вспомните к тому же с какой легкостью мы одержали победу над этими огромными [63] толпами, за один день уничтожив более пятидесяти тысяч из них Так воспряньте духом и не бойтесь более уже завтра, в седьмом часу дня вы утешитесь, увидев себя избавленными от ваших врагов»

Крестоносцам угрожала не только опасность проиграть битву более сильному, чем они, врагу, который находился на родной земле, они столкнулись с неисчислимыми природными препятствиями Все было против них климат, заставший врасплох франкских баронов, обливавшихся потом под доспехами в жару, дрожавших в холод и дождь, о чем повествует письмо Стефана Блуасского, расстояния, которые они были не состоянии правильно рассчитать (тот [64] же Стефан Блуасский надеялся проделать путь от Никеи до Иерусалима за пять недель, тогда как на самом деле потребовалось два года, по правде говоря, чуть более года крестоносцы провели под Антиохией). Наконец, они неоднократно сталкивались с самым страшным врагом этой пустынной страны, так сильно отличавшейся от их родной Франции или всего Запада, полных реками, — жаждой. Гильом Тирский в леденящих душу подробностях повествует о страданиях крестоносцев от жажды, чем мусульманское население безжалостно пользовалось при первой возможности. Крестоносцы страдали от жажды на протяжении всего пути, но особенно сильные муки они испытали при подходе к Иерусалиму, когда мусульмане, прежде чем укрыться в городе, засыпали все колодцы и водоемы. Дважды в Антиохии крестоносцам грозил голод, и хронисты не жалеют жутких подробностей, чтобы описать происходящее. К тому же они не располагали никакими сведениями о враге, его тактике, языке, не знали, как в стране, где сосуществовало столько разных рас и религий, можно отличить армянина от сирийца и грека или выявить повсюду проникавших шпионов.

В марте 1098 г., когда Стефан Блуасский написал процитированное нами письмо, истекло два года с тех пор, как армия со всего христианского мира направилась к Святому городу. Но она начала таять уже в марте, за пятнадцать месяцев до того, как достигла своей цели. Многие участники похода познали разочарование и часто с горечью сожалели, что ввязались в бесконечную авантюру.

Именно во время осады Антиохии, наиболее трудного периода крестового похода, продлившейся еще два месяца, с марта по 3 июня, погибло огромное число бойцов, а мораль большинства оставшихся была подорвана. Многие дезертировали за эти два месяца, особенно в июне, когда крестоносцы, едва войдя в город, из осаждавших, в свою очередь, стали осажденными огромной армией султана Кербоги, обрекшей их на голодную смерть.

Поразительно, но в первых рядах дезертиров мы находим самого Петра Отшельника и автора того же письма, графа Стефана Блуасского. Первый, буквально схваченный [65] Танкредом за шиворот, когда выезжал из ворот Антиохии, был силой приведен обратно; второй, застигнутый приступом «хандры», как мы сейчас сказали бы, вернулся домой. Там разыгралась сцена, достойная любой героической песни жена графа Адель, характером напоминавшая воинственную Гибор из «Песни о Гильоме», осыпала его столь горькими упреками, что тот, не выдержав стыда, вернулся в Святую Землю в составе второй экспедиции (1101 г ), и на этот раз до конца выполнил свой обет, пав в бою

Осада Антиохии является центральным эпизодом четырнадцатимесячного крестового похода. Этот город из-за двух его осад, затем отдыха, который князья решили дать утомленной армии в его стенах, как будто стал камнем преткновения, задержавшим крестоносцев в их пути. Конечно, этот отдых был необходим после испытаний, перенесенных бойцами, но он продолжался больше, чем требовалось, и вызвал всяческие распри из-за добычи и завоеванных территорий, соперничество вождей, что, быть может, больше, чем сама бесконечная осада, деморализовало дух крестоносцев. Поход чуть было не закончился в Антиохии сначала из-за невзгод, затем из-за процветания. Вся история латинских королевств наполнена такими перепадами: способные устоять перед лицом опасности и с честью выйти из самых страшных испытаний, бароны частенько будут ссориться между собой в дни побед и изобилия.

Последняя стоянка на пути крестоносцев была самой волнующей, ибо в среду 7 июня 1099 г. вдалеке уже был виден Иерусалим:

«Услышав, как произносят слово Иерусалим, все пролили немало радостных слез. Все были тем более взволнованы, потому что понимали, как близко находятся от Святого града, ради которого претерпели столько страданий и избежали стольких опасностей. Желая увидеть Святой град, все бросились вперед, забыв о преградах и усталости, и достигли иерусалимских стен, распевая кантики, крича и плача от радости».

Осада города началась через несколько дней (первый штурм предприняли 13 июня). Она буквально по часам [66] описана анонимным хронистом крестового похода, который сам принимал в событиях активнейшее участие.

Для начала крестоносцы занялись подготовкой к осаде в жутких условиях, ибо, как мы видели, они очень страдали от жажды и были вынуждены приносить воду с расстояния в шесть миль от Иерусалима в зловонных бурдюках, спешно выделанных из бычьих шкур. Бароны приступили к изучению конфигурации города, затем построили два деревянных «замка» и три дня (воскресенье — 10, понедельник — 11 и вторник — 12 июля) устанавливали их напротив иерусалимской стены, между церковью Св. Стефана и Кедронской долиной.

Первый штурм начался двумя днями позднее:

«Но прежде чем вторгнуться туда, епископы и священники, проповедуя и увещевая всех, повелели устроить Бога ради крестное шествие вокруг укреплений Иерусалима, усердно молиться, творить милостыню и соблюдать пост».

Наконец, пополудни в пятницу, 15 июля, после почти двадцати четырех часов боя, произошел решительный перелом: рыцарь по имени Летольд, родом из Турне, первым взобрался по лестнице, установленной на деревянном замке, где бились Готфрид Бульонский и его брат Евстафий Булонский, на городскую стену:

«Едва только он оказался наверху, как все защитники города побежали прочь от стен, через город, а наши пустились следом за ними, убивали и обезглавливали их, (преследуя) вплоть до Соломонова храма, а здесь уж была такая бойня, что наши стояли по лодыжки в крови»{14}.

В то же время граф Раймунд Сен-Жилльский штурмовал южный участок стены и принял капитуляцию «эмира», оборонявшего башню Давида, находившуюся в западной части иерусалимских укреплений; гарнизон сдался графу, который обещал сохранить всем жизнь и действительно сдержал слово, отправив мусульман в целости и сохранности в Аскалон.

Следующие строки анонимной хроники дают представление о чувствах, которые переживали, как один, все крестоносцы:

[67] «Крестоносцы рассеялись по всему городу, хватая золото и серебро, коней и мулов, забирая (себе) дома, полные всякого добра. (Потом), радуясь и плача от безмерной радости, пришли наши поклониться гробу Спасителя Иисуса и вернуть ему свой долг»{15}.

Взятие Иерусалима и последующая резня являются самой кровавой и черной страницей в истории крестового похода; для славы самих же крестоносцев было бы лучше, если б она никогда не была написана, чего так желал уже неоднократно нами упоминаемый историк XII в. Гильом Тирский. Но эти люди, три года бывшие в пути, каждодневно подвергали опасностям собственные жизни, познали голод и жажду, усталость в дороге, конца и края которой не видели. Их ожесточение достигло своего апогея, когда они увидели, что мусульмане на стенах намеренно подвергают оскорблениям христианский крест. Каждый мог ожидать, что победа будет сопровождаться вспышками насилия; но от этого она тем не менее не стала постыдной.

17 июля 1099 г. — спустя два дня после штурма — бароны собрались в Святом городе, чтобы выбрать средь себя вождя, способного сохранить завоеванную землю и управлять ею наилучшим образом. Особой его задачей, по словам Альберта Ахейского, должна была стать охрана Святого Гроба Господня, что напоминает нам о главной цели крестового похода: все бароны покинули отчий дом и перенесли столько испытаний, чтобы вернуть Гроб Господень христианскому миру. Вне зависимости от амбиций каждого из них — изначальных, как у Боэмунда, или зародившихся по ходу экспедиции у других баронов, — все они хранили верность своему первому обету наравне с бедняками и мелкими рыцарями. Прежде всего, нужно было сохранить то достояние всех христиан, каковым являлась гробница Христа.

Каждый из присутствовавших на военном совете, собравшемся спустя три года после отправки экспедиции, в захваченном наконец городе, должен был ощущать его торжественность. Великий проект папы Урбана II был претворен в жизнь; оставалось только обеспечить ему [68] дальнейшее существование, которое, правда, могло быть исключительно шатким: завоевания крестоносцев состояли всего лишь из территориальной полосы, причем не связанной между собой, поскольку Иудея и Галилея еще не были полностью захвачены, и в любой момент нападение со стороны могущественных городов Дамаска или Аскало-на, расположенных в опасной близости, грозило армии баронов уничтожением. Большинство прибрежных городов, за исключением срочно укрепляемой Яффы, оставались в руках мусульман, и крестоносцы могли ждать помощи только со стороны моря, откуда, в крайнем случае, можно было подвести продовольствие.

На мгновение могло показаться, что Святой город следует передать в руки церковного вождя. Клирики не жалели сил, защищая эту идею вне стен совета — ведь город был церковной вотчиной, а поскольку папский легат умер, не дойдя до него, нужно было бы выбрать среди присутствующих клириков патриарха, который и примет Иерусалим на хранение.

Но всем было ясно, что город еще более нуждается в активном защитнике; по общему мнению участников совета, им должен быть король, умело владеющий оружием, способный организовать оборону, и, как следствие, подчинение еще не завоеванных территорий, а также обеспечить единство среди баронов, остающихся в Святой Земле. После этого совет сделал выбор, который — какими резонами его не объясняли после — продемонстрировал склонность к моральной «чистоте» у этих баронов, хоть и не раз проявлявших насильственные и амбициозные черты характера, но в данном случае не давших повода обвинить их в низости и в наличии личных интересов. Ведь они выбрали не самого богатого — Раймунда Сен-Жилльского, которому много рыцарей было обязано своей экипировкой и дорожными издержками, ни самого рассудительного — Танкреда, характер которого сразу становится понятным для нас, если вспомнить, что он принадлежал к тому же семейству, что и Боэмунд, но самого «благочестивого» — Готфрида Бульонского. Этот человек за три года скитаний, боев и испытаний доказал свою храбрость и мудрость.

Естественно, хватало и других причин, которыми можно объяснить выбор совета: многие бароны предлагали корону Раймунду, который сам отказался от нее; прочих «высокородных баронов», как Роберта Фландрского и Роберта Нормандского, судя по всему, мало привлекала перспектива остаться в Святой Земле. Можно ссылаться на тысячи разных причин и тысячи разных интриг. Но факт остается фактом. Бароны остановили выбор на человеке, обладавшем моральными достоинствами и широтой души, физически крепком — воплощении рыцарского идеала.

Некоторые историки в наше время находят у герцога нижней Лотарингии всевозможные недостатки, считая его «посредственным политиком, скверным правителем и т. д.». Но это всего лишь свидетельствует о том, что наши современные критерии оценки совершенно иные, чем в XII в. Хронисты той эпохи как один сходятся во мнении: для них Готфрид является человеком благочестивым и справедливым, настолько благочестивым, что его соратники [70] часто выходили из себя, простаивая с ним долгие часы в церкви, в то время как их ужин остывал. Он никогда не страшился битвы, и его меч всегда принадлежал Господу.

В любом случае, этот человек доказал, что достоин оказанной ему чести, уже тем, что отказался от нее. Точнее, он согласился занять предложенный ему пост, отказавшись от почестей: он согласился защищать Святые места, но отказался принять королевский титул. Спустя время Гвиберт Ножанский придумал популярную формулу, согласно которой Готфрид просто не желал «носить золотую корону там, где Христос носил терновый венец». Неизвестно, были произнесены в реальности эти слова, но факты говорят сами за себя: Готфрид удовольствовался титулом «защитника Святого Гроба» и 9 августа, через 15 дней после своего избрания (22 июля), начал наступление против египетской армии, направленной каирским халифом на помощь Иерусалиму, но подошедшей слишком поздно (ведь никто не думал, что город будет взят так быстро). Однако египтяне имели хороший шанс отбить город, если бы они задержались еще на несколько дней: в этот момент войска крестоносцев, пустившиеся в обратный путь в Европу, ушли бы слишком далеко. Теперь же, спешно созванные Готфридом, бароны собрали свои рассредоточенные войска и отбросили египетскую армию под стены Аскалона.

Удивителен отъезд крестоносцев, поэтому большинство историков обвиняет их в отсутствии здравого политиче-ского смысла. Ведь всякому понятно, что следовало бы вызвать колонистов, которые действительно заняли бы землю, таким образом упрочив завоевание. Но нужно учитывать одно соображение: крестоносцы никогда даже не помышляли о колонизации, и их поход не имеет ничего общего с экспедициями XVI в. в Новый Свет и попыткой европейцев в XIX в. подчинить себе цветные народы. Наше видение мира очень сильно отличается от средневекового, и потому-то мы так неверно судим о действиях крестоносцев; их оценочные критерии, повторю еще раз, несравнимы с нашими. Иерусалимскому королевству изначально было суждено непрочное существование, поддерживаемое с переменным успехом, по мере возможностей и благодаря [71] прибытию новых крестоносцев, которым приходилось продолжать дело их предшественников. Но никому даже в голову не приходила идея, совершенно естественная для нас: внедрить на месте чиновников и военных, пришедших из метрополии и подчиняющихся ее приказам, чтобы упрочить завоевание, в то время как колонисты начали бы эксплуатацию земли и, соответственно, ее обитателей. Конечно, это вовсе не означает, что завоевание было осуществлено вообще без организации, и ни один крестоносец не стал «колонистом»; но если такое и происходило, то только по воле случая.

То же самое можно сказать о королевской власти, учрежденной франками в Иерусалиме и Святой Земле: к внедрению этого института не были готовы заранее. Просто бароны в силу обстоятельств и устоявшихся правил действовали в духе своего времени. Вот почему, прежде всего, в их действиях отчетливо просматривают основные принципы феодального порядка, так же как они видны и в наиболее законченном памятнике феодального права, каким является составленный гораздо позже сборник кутюмов и обычаев латинских королевств, известный под названием Иерусалимских ассиз. Это детище феодализма, рожденное в пору его наивысшего расцвета и зрелости.

Основным последствием решений, принятых баронами в Иерусалиме, было внедрение принципа личной связи человека с его сеньором. В свою очередь, оно вызвало к жизни любопытный курьез: этот уголок Иудеи по своему устройству стал походить на лотарингскую или, точнее. арденнскую землю, ибо Готфрид роздал земли, составляющие королевство Иерусалимское, что, в общем, было естественно, людям из своего отряда, которые провели весь поход бок о бок с ним. Историк Жан Ришар убедительно доказал это, перечислив имена его иерусалимских вассалов: Герхард д'Авен, Рауль де Музон, Миль де Клер-мон-д'Аргонн, Андре де Водемон, Арнульф Лстарингец и т. д. В их ряды затесался лишь один провансалец, по имени Годемар Карпенель, который наверняка ощущал себя немного одиноко. Все эти вассалы в случае необходимости будут единым фронтом сплачиваться вокруг своего [72] сеньора: только с их помощью Балдуин Булонский смог наследовать своему брату Готфриду, умершему на следующий, 1100, год. Иерусалимский патриарх призвал Боэмунда, но бароны королевства не согласились с его выбором и остались верны своему линьяжу.

Что еще более удивительно, так это феодальный характер королевской власти, который необычайно сильно проявился в Святой Земле, где его наблюдаешь словно через увеличительное стекло. Американский историк Ла Монт видела в нем «чистой воды феодальные институты», отметив к тому же, что в латинских королевствах преобладали \ традиции французского феодализма.

Эта средневековая королевская власть была полной противоположностью абсолютной монархии. Король — а этот титул на самом деле принял только брат и наследник Готфрида — фактически был представителем баронов, одним из них. Конечно, его королевская власть отчасти носила наследственный характер, или, точнее, стала носить, как мы видели, Готфрид был избран, а Балдуин призван править, да и то лишь благодаря верности лота-рингских баронов; после его смерти некоторые из баронов (по-прежнему) захотели возвести на трон его ближайшего родственника, Евстафия Булонского, другие же высказались в пользу дальнего кузена, Балдуина дю Бурга, преимущество которого состояло в том, что он был графом Эдессы и находился в пределах досягаемости, в то время как Евстафий пребывал на Западе. После Балдуина II бразды правления перешли к его зятю, и наследство, таким образом, кочевало от родственника к родственнику, всегда находясь тод контролем баронов, которые иногда вмешивались и противодействовали воле претендентов на трон. Когда, согласно освященному кутюмами порядку наследования, вотчина Балдуина Прокаженного должна была перейти к е~о самой младшей сестре Изабелле, бароны заставили е= развестись, чтобы тут же выдать замуж за человека, более способного, по их мнению, сохранить королевство.

В XIII в юрист Балиан Сидонский перед лицом Фридриха II настаивал на выборном характере королевской [73] власти, чему есть подтверждение в Иерусалимских ассизах. Хотя изначально бароны получили свои фьефы из рук Готфрида, их совет играл существенную роль в принятии решений, жизненно важных для королевства и королевской власти. Подобная солидарность между королем и его советом просто поражает: если король что-либо предпринимал без согласия своих баронов, то только на собственный страх и риск, и такое проявление авторитаризма всегда плохо воспринималось его вассалами. Например, когда Гильом Тирский порицал сенешаля Милона де Планси, некоторое время бывшего фактическим регентом королевства, то заявил, что тот всегда поступал по собственной воле, ни с кем не советуясь.

Когда же Балдуин I решил отправиться в поход на Синай, то волей-неволей должен был отменить его, так как бароны не одобрили его план. Точно так же и «собственные люди» Танкреда принудили своего сеньора примириться с Балдуином и оказать помощь Эдессе. Ответственность за утрату Иерусалима несет Гвидо де Лузиньян, муж королевы Сибиллы, решивший действовать в одиночку, пренебрегая советом баронов.

По представлениям того времени, единоличное правление было злоупотреблением, наказуемым Господом. Великий романист Беццола как-то отметил, что в героических песнях на военных советах у императора бароны всегда шумят, стараясь высказать свое мнение, что часто заканчивается потасовкой, тогда как у «неверных» приказы эмира выполняются беспрекословно. Вот этот эмир и есть монарх, которого немыслимо представить в феодальном и христианском обществе до того момента, как легисты не отыщут его черты в римском праве.

Избрание также нашло отражение и в коронационном церемониале под видом совещания с народом; совещания исключительно символического, но в эпоху, где символы оказывали огромное влияние на повседневную жизнь, этого вполне хватает, чтобы понять природу королевской власти. Сразу после того как король, войдя через ворота в базилику Святого Гроба Господня, приносил клятву защищать иерусалимскую церковь и поддерживать кутюмы и свободы [74] королевства, патриарх обращался к народу с вопросом, является ли тот, кого собираются короновать, «истинным наследником» королевства. Троекратный крик был ему ответом; после чего под пение «Те Deum» король занимал место на хорах, где разворачивалась обычная процедура помазания и коронации.

Так что же представляла собой власть иерусалимского короля' Прежде всего, это старые привилегии сюзерена его вассалы были обязаны ему «советом и помощью», особенно в случае, когда король выбирал заложников, чтобы освободиться из плена после поражения; бароны не могли ни продать свой фьеф, ни покинуть королевство раньше чем через год и один день без разрешения короля, ибо феодальный сеньор был привязан к своему домену так же. как и серв, и не мог повести себя подобно собственникам нашего времени, ни один сеньор не мог ни продать, ни уступать свой фьеф другому лицу (по крайней мере, свой основной фьеф, «главный манор», как его называли); к тому же фьеф был не столько землей, которую можно было использовать в сделках и описать за долги, а совокупностью прав, и сеньор был не в силах их изменить, ибо эти права определялись кутюмами. И, наконец, король был судьей. Заседая в высшей палате (совете баронов), который часто судил вместо него, король наказывал за нарушение и отклонение от кутюмов. Добавим, что баронов часто призывали подтвердить дарения, сделанные королем и гарантировать выполнение его обещаний (для чего они прикладывали свои печати к королевским актам), что заставляет нас подумать о своеобразном разделении власти в Иерусалимском королевстве.

Король и придворные бароны занимались тем, что в наше время называется законодательной деятельностью' они по-своему толковали кутюмы, в результате чего на свет появлялись законы. Конечно, не следует думать, что имела место законодательная работа, заложившая определенные правовые принципы: дела рассматривались по мере их поступления и подозреваемого судили по правовым установлениям его родной страны (в это время было принято каждого человека судить по его праву) или же [75] попросту исходя из здравого смысла. «Ассизами — то есть постановлениями, имеющими силу кутюмов, — являются лишь те, что применялись в течение долгого времени или о которых известно, что они уже использовались как ассизы». В конце концов, все подобные постановления были собраны вместе, записаны и составили уже упоминавшийся нами сборник Иерусалимских ассиз. Его самая древняя часть была записана в самом конце XII в., между 1197 и 1205 гг.

Но хотя в этой области король и так был ограничен в своих действиях, он все равно не мог поступать по собственной воле Жан Ришар приводит пример с одной довольно мало распространенной ассизой (касавшейся подметания улиц), которую в XIII в. считали незаконной, поскольку король ее утвердил без согласия с баронами и горожанами. Войны, договоры, налоговые сборы должны были обязательно проходить обсуждение в высшей палате: во всех этих делах, затрагивавших интересы всего королевства, король предлагал, но не располагал.

Для простонародья существовала палата горожан, регулярно собиравшаяся три раза в неделю в Иерусалиме (по понедельникам, средам и пятницам). Она рассматривала мелкие преступления и имела в своем распоряжении отряд сержантов, обеспечивавших порядок в городе. Палата, состоявшая из двенадцати присяжных во главе с виконтом, представлявшим короля, также обладала правом судить за уголовные преступления, воровство, похищение или измену.

Чтобы получить наиболее полное представление о судебных учреждениях Иерусалимского королевства, необходимо упомянуть еще об особых судах: денежной палате — суде по торговым делам, состоявшем из двух присяжных от франков и четырех от коренного населения, и палате Цепи, где разбирались мореходные и таможенные вопросы Арабский путешественник Ибн-Джубаир, несмотря на свою ненависть к франкам, которую он выказывал при любом случае, признавал, что у него не возникало хлопот с таможенниками: сарацин принимали арабские «писцы», франки же разбирались со своими соотечественниками Добавим, у всех крупных феодалов, живших вне Иерусалима и в других важных городах, были свои палаты [76] баронов и горожан: всего в королевстве можно насчитать двадцать две палаты баронов и тридцать три палаты горожан. Человек, судившийся в палате, всегда появлялся в сопровождении «советника», члена палаты, игравшего роль адвоката И, наконец, коренное население сохранило свои законы и суды

Ближайшее окружение короля составляли, как и во Франции, великие чины короны, сенешал, церемониймейстер, который также выполнял особую функцию — контролировал крепости и ведал королевскими финансами; коннетабль, осуществлявший верховное командование во время сражений и распоряжавшийся войсками, стал на Востоке главным чином королевства; маршал, который был помощником коннетабля, отвечал за состояние конюшен — закупал коней, фураж и овес; шамбеллан находился при королевской особе и прислуживал за столом, лишь канцлер стал играть малозначительную роль, вместе с писцами и нотариями ведая королевской перепиской. На это место, как правило, назначали клирика.

Что же до самого королевства («Я его называю баронией, так как оно очень невелико», — говорит переводчик Гиль-ома Тирского), то это всего лишь модель, созданная на Востоке по подобию Франции и Англии — агломерат фьефов, пожалованных баронам в ходе завоевания.

Сами бароны существовали за счет доходов с пожалованных им земель, налогов и таможен, взимаемых с городских торговцев. Точно так же в своих владениях поступал и король. Правда, он располагал исключительными налоговыми сборами, такими, как особая дань, выплачиваемая бедуинами, и дорожной пошлиной, взимаемой с караванов, пересекавших Иерусалимское королевство по пути из Египта в Багдад.

В особо важных случаях собирали всеобщую подать: на поход короля Амори в Египет, на усиление фортификаций Иерусалима во время наступления Саладина и после Гаттинской катастрофы, фактически парализовавшей все королевство.

Гораздо позже, в Греции, мы встречаем довольно интересную практику земельных пожалований. После захвата Константинополя франками и венецианцами в 1204 г., [77] победители назначили двадцать четыре человека распределителями земель, из них двенадцать были венецианцами, остальные — крестоносцами, которые первым делом углубились в изучение официальных документов, византийских налогового кадастра и списка земель, подлежащих обложению поземельной податью; спустя некоторое время, в Морее, двое рыцарей «взяли в свой отряд двух рассудительных греков, которые хорошо знали земли, деревни, виноградники и сервов и все то, что творится в земле, называемой Пелопоннесом», чтобы определить размер земли, предназначенной для раздачи каждому из баронов Как и в Святой Земле, в захваченной Византии крестьяне были оставлены на своих участках, более того, историк Жан Лоньон даже доказал, что некоторые владения принадлежали на совместных правах франкским баронам и знатным грекам.

Однако завоевание Византии происходило в совершенно иных условиях, чем завоевание Святой Земли Для иерусалимского королевства главным было защитить и сохранить свои земли от угрожавших им опасностей ценой неимоверных усилий, и поэтому его падение было неотвратимо.