Аинса Ф. Реконструкция утопии

ОГЛАВЛЕНИЕ

III. БЕСКОНЕЧНОЕ ШЕСТВИЕ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИХ УТОПИЙ

1. ВООБРАЖАЕМЫЕ ПРИЗНАКИ ОТКРЫТИЯ АМЕРИКИ

Хотя современная мысль изъяла признаки утопии из историографического, политического и философского анализа, в перспективе латиноамериканской истории эффективность такого изъятия далеко не очевидна. Утопическая функция, удаленная из коллективного воображения европейцев по-прежнему присутствует в размышлениях о Новом Свете, где нетрудно заметить напряжение между "топией" реальности (бытием) и противоположной ей онтологией должного бытия (утопией). Напряжение между реальным и идеальным объясняется не только двойственным характером любого утопического дискурса; в равной мере оно проистекает из самой природы расколотой американской идентичности, ориентированной не только на то, что есть Америка в реальности, но и на то, какой она "себя считает" или даже какой она "хотела бы быть".
Если утопия есть "результат сделки, заключенной на основе тех понятий, которые предлагает реальность"1, то проистекающий из нее диалог, построенный на напряжении и конфронтации, имеет решающее значение для понимания связей американца со своей историей. Именно этим напряжением объясняется характерный для Латинской Америки разрыв между теорией и практикой, разного рода программами и объективным анализом их результатов. Такое "смешение желаемого с действительным" — плод ежедневного, зачастую драматического столкновения безмерных упований, рожденных в порывах энтузиазма, с безжалостно опровергающей их реальностью.
1 Roig Arturo Andres. La experiencia iberoamericana de lo utopico y las primeras formulaciones de la utopia para si // Revista de Historia de las Ideas, Quito, 1981, p. 56-67.
124


Подходящее место для встречи мечтаний и надежд
Благодаря такому напряжению территория Америки всегда была и остается самым удобным местом встречи индивидуальных мечтаний и надежд с реалиями общественной жизни. В этом мы находим объяснение не только многих значительных эпизодов ее истории, но и "замалчиваемой" истории диссидентского движения и инакомыслия, различных мечтаний и проектов "косвенно возможного", словом, всего того, что составляет "скрытый потенциал" Америки. Напряжение между реальным и идеальным также задает направление практическим экспериментам по "претворению утопии в жизнь", ставшим вехами на ее пути в будущее.
В самом деле, история Нового Света в значительной степени складывается из обманутых надежд, из нереализованных, чаще всего едва намеченных утопий, однако их направленность и "латентность" бесспорны, во всяком случае, в глазах остального мира. Стремление выработать иные, отличные от существующих, модели всегда оказывалось в Латинской Америке сильнее страха и фрустраций, рожденных жестким столкновением с реальностью.
Американский утопический дискурс возникает из намерения преодолеть "завершившую становление" реальность, и эти попытки, воплотившиеся в многообразных и бурных эпизодах, одним представляются "великой энциклопедией американской надежды", а другим — настоящим "кладбищем любых идеологий". Это дискурс контрастов, неустраненных оппозиций и антиномий, и его семантическая поливалентность не допускает усеченной либо односторонней интерпретации.
Имплицитные утопические упования и модели в Латинской Америке следует изучать в "энциклопедическом" ракурсе: лишь такой всеохватный подход, благодаря своей "антропологической ненасытности", способен сохранить — как предлагает Эрнст Блох в "Принципе надежды" — все, что остается лишь наброском и не получает воплощения в мысли, в политике и в художествен-
125


ном творчестве. Лишь он может выявить скрытый подтекст конкретных утопических моделей, рожденных при благоприятных исторических обстоятельствах.
Потому-то утопическая функция так мощно заявляет о себе в различных областях культуры, от искусства до философии, от идеологических платформ до альтернативных типов политической практики, последовательно сменяющих друг друга и составляющих часть богатой истории всеобщего утопического воображения. "Нельзя понять Америку, забыв, что мы представляем отдельную главу в истории утопий", утверждает Октавио Пас.
Постоянное присутствие утопической "интенции" в эссе, в программах, в речах и просто в чаяниях людей станет еще очевиднее, если мы вспомним, что испано-язычный мир — в отличие от прочих языковых миров, французского, английского и даже итальянского и немецкого,— оказался не слишком привержен утопическому жанру. Любопытно, что количество чисто утопических сочинений на испанском языке крайне ограничено. Недавно начатая программа восстановления забытых текстов и создания "топологии испанского воображения"1 не смогла опровергнуть факт, очевидный после публикации в 1516 г. творения Томаса Мора: испано-язычный утопический жанр отличается чрезвычайной скудостью.
Чем же объяснить тогда, что американская культура, столь богатая утопическими образами, породила столь малое число собственно утопических произведений? Как понять контраст между систематизированной утопией и спонтанными утопическими порывами и "пульсациями"?
1 Марселино Менендес и Пелайо и Хавьер Руис подчеркивали значение инакомыслия, маргинального и визионерского способа мышления в воображении испанца проторенессансной эпохи, в частности, в таких произведениях, как "Режим одинокого человека" арабского философа Абемпаса, "Сад познания" Ибн-Джатиба, "Книга о Бланкерне" Раймунда Луллия, а также в творениях арагонских еретиков и лукенской и кордовской школ каббалы, которые обосновываются в Толедо. См. интересное исследование Марселино Менендеса и Пелайо: Menendez y Pelayo Marcelino. Historia de los heterodoxos espanoles. Mexico, Porrua Editores, 2 vol., 1982.
126