Фаминцын А. Божества древних славян

ОГЛАВЛЕНИЕ

III. Основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и пелазгов, древних италийцев и народов литовского племени

Первым, главнейшим поводом к поэтически-музыкальному творчеству каждого народа, в особенности в младенческом периоде его развития, служат религиозные обряды, у всех народов с древних времен обыкновенно сопровождавшиеся пением, звуками инструментов и нередко плясками, и обнимавшие, так сказать, всю шкалу народного творчества. Религиозные обряды естественно возникали и складывались соответственно мировоззрению, религиозным понятиям и верованиям народа. Присматриваясь к явлениям окружающей его природы, первобытный человек не мог не заметить в ней чего-то могучего, постоянно влияющего на его собственное существование. «Отделив себя от остального мира, человек увидел всю слабость и ничтожность свою перед тою неодолимою силою, которая заставляла его испытывать свет и мрак, жар и холод, наделяла его насущною пищею или карала голодом, посылала ему беды и радости. Природа являлась то нежной матерью, готовой вскормить земных обитателей свою грудью, то злой мачехой, которая вместо хлеба подает твердый камень, и в обоих случаях всесильной властительницей, требующей полного и безотчетного подчинения. Поставленный в совершенную зависимость от внешних влияний, человек признал ее за высочайшую волю, за нечто божественное, и повергся перед ней со смиренным, младенческим благоговением». Он не ограничился, однако, поклонением стихийным силам и явлениям природы; в воображении своем он населял весь окружающий мир личными божествами, добрыми и злыми, как представителями наиболее выдающихся, наиболее влияющих на его жизнь, обусловливающих его существование явлений. К ним, этим стихийным и личным божествам,

67

взывал он о помощи в молитвах и песнях, в честь их воспевал" он благодарственные или хвалебные гимны, им приносил он благодарственные или умилостивительные жертвы; их же, с другой стороны, в наивном убеждении, что боги, подобно человеку, нуждаются в пище, подчиняются молитве людской, воодушевляются воспетыми им гимнами и исполненными в честь их обрядами, — он заклинал и сковывал силою молитвенного слова, силою религиозного обряда.

«Религиозное миросозерцание древних ариев, — говорит Дункер, — усматривало в благодетельных, благосклонных человеку явлениях природы силу добрых духов, в явлениях же, вредящих его благосостоянию, — силу злых духов: свет составлял для ариев радость и жизнь, мрак — страх и смерть». 1 С другой стороны, опустошительному действию палящих лучей солнца, производящих засуху, противопоставлялась благодатная сила дождевой влаги. Основой религиозного мировоззрения древних ариев служила противоположность и борьба между добрыми богами света и влаги и злыми—мрака и засухи. Религиозный культ их заключался в испрашивании света и влаги, в ограждении себя от мрака и засухи. Но было время, еще более древнейшее, когда и засуха не могла страшить их, — время, когда прародители древних ариев обитали еще в той мрачной и холодной стране, воспоминания о которой сохранились в Авесте: «Десять было там зимних месяцев, — говорится в Авесте о первой, созданной Агурамаздой стране, — и два летних, и были они холодны водой, холодны землей, холодны деревьями... Когда же наступала зима, наступали и всякие бедствия». 2 В этой стране мрака и стужи, разумеется, главнейшую божественную отраду составлял свет небесный, как благое начало, как победоносный поборник мрака и злых сил, олицетворившийся в образе единого верховного владыки вселенной, живущего на небесах. В Риг-Веде встречается намек на существование, в древнейшие времена, бога D у aus, имя которого означает небо и воздух,— бога, великого отца, ниспосылающего на землю лучи дневного света. От одного корня с Dyaus происходят названия бога: 1 Duncker. G. d. Alt. Ill, 29. Величайшая масса света проявлялась в том блаженном саду, у горы богов (т. е. на небе), куда, по верованию иранцев, когда кончился золотой век, удалился Иима (индийский Иама), где одновременно светили солнце, луна и звезды, где царил вечный свет и никогда не наступало мрака. Может быть, воспоминание об этом светлом жилище Иимы сохранилось в наших колядках, где очень часто, в форме, сделавшейся почти стереотипною, говорится о тереме, в который через три его окошечка в одно и тоже время светят солнце, луна и звезды.

2 Vend. I, 9, 10, 12.

68

греческое — ????, ????, латинское — deus, литовское — diewas и т. д. Из этого можно заключить, что все названные народы, до их отделения от общеарийского корня, для обозначения своего небесного бога имели одно название. «Бог Dyaus был рано забыт, — замечает Велькер, — поэты и жрецы вводили, вместо него, новые имена: Агни, Индры, Митры и т. п. Признание этого факта внезапно озаряет лучом света темный мир древнейшей мифологической идеи, лежащей в основании верований арийских народов». 1

Основная идея древнеарийского верховного бога, представителя небесного света, поборника тьмы и злых демонов, выразилась в Иране в лице бога Ормузда или Агурамазды, т. е. премудрого владыки, «величайшего из богов», как именует его древняя надпись. 2 Геродот, описывая религию персов, говорит, что они имеют обыкновение приносить Зевсу жертвы на высших вершинах гор, «причем призывают весь небесный круг».3 Без сомнения, Геродот под именем Зевса понимает бога небес Агурамазду. Последний, по словам Авесты, есть высший из богов, создатель неба и земли, податель всех благ. Его называют, в гимнах Авесты, блестящим, величественным, источником радостей и добра, святейшим, мудрейшим, всеведущим, чистым. Он не только создал мир, но и постоянно управляет им, он — владыка всего творения, превысший царь: «Восхваляю Агурамазду, — читаем в Авесте, — создавшего скот, создавшего чистоту, воду и добрые деревья, создавшего блеск света, землю и все благое. Ему принадлежат царство, могущество, власть». Митра, обращаясь к Агурамазде, с воздетыми к небу руками, называет его «небесным, святейшим, творцом мира, чистым». 4

Явление небесного света самым осязательным образом проявлялось в ослепительном блеске солнца. Поклонение солнцу, как небесному светилу, как физическому явлению, засвидетельствовано многими гимнами Авесты, где неоднократно встречаются молитвенные обращения к солнцу: «Взойди, блестящее солнце, снабженное быстрыми конями, — взывают к нему в Авесте, — поднимись на Нага berezaiti (высокую, небесную гору) и свети тварям..., на

1 We 1с k er. Gr. Gotterl. I, 135.

2 Duncker. G. d. Alt. IV, 66.

3 Herod. I, 131.

4 Spiegel. Avesta Ш, V—VII; Onnazd-yast; Jacna XXXVII, 1—3; Mihr-yast. 73—74.

69

пути, созданном Агурамаздой, (на пути) обильном влагой, в воздухе, созданном богами!»1 Солнцу приписывали, как и звездам, очистительную силу:2 «Восхваляем солнце бессмертное, блестящее, снабженное сильными конями, — восклицает певец Авесты. — Когда солнце светит, когда блистает его свет, то являются небесные добрые гении (Yazatas). Они собирают блеск, они распространяют блеск, они распределяют блеск по созданной Агурамаздой земле... Когца солнце возрастает, то земля, созданная Агурамаздой, бывает чиста, бывают чисты воды рек, вода семен, вода морей, вода прудов, тогда очищаются чистые творения, принадлежащие Cpenta Mainyu (т. е. Агурамазде). Если же солнце не взошло бы, тогда Дэвы (злые духи) убили бы все живущее; тогда ни один небесный Yazata не был бы в состоянии отстранить их, противостоять им». Авеста называет солнце «оком Агурамазды». — Народы Ирана поклонялись и богу солнца, в лице Митры, которого почитали владыкою света и правды, победителем тьмы и стужи, подателем урожая полям, пищи и плодородия стадам, наконец, богом войны и подателем побед над врагами: «Я сотворил его (Митру), —говорит Агурамазда, — столь же достойным почитания и поклонения, как я сам». Митра появлялся с востока, восседая во всем своем величии на блестящей колеснице, запряженной четырьмя быстрыми белыми конями. Никогда не дремлющий, всегда бдящий, он следил за всем происходящим в мире тысячью ушей, десятью тысячами очами. Он в одно и тоже время и милостивый, и ужасный, мстительный бог; деятельность его в том или другом случае бывает настолько же благодетельна, сколько и разрушительна. И в этическом отношении он великий бог, враг лжи, он же — покровитель договоров: «Восхваляем Митру... приказывающего водам бежать, деревьям расти. (он) податель тучности стад, владычества, детей, жизни». «Быстрых коней дарит Митра, обладающий пространными пастбищами, если ему не говорят лжи... Пусть он придет к нам и подаст защиту, радость, милость, исцеление, победы... Митра, поддерживающий столбы высокого жилища, делает его сильным, непоколебимым, подает этому жилищу множество скота и людей, если он бывает удовлетворяем; другие жилища, гце ему наносится оскорбление, он разрушает. Ты и злой и благой в одно и тоже время; о Митра, для стран, для людей; ты владыка, о Митра, над миром и раздором в странах... Даруй нам богатства, силы и победоносности, насыщения и исцеления, добрую славу и чистоту души, величие и познание

1 Vend. XXI, 20, 22.

2 Spiegel. Avesta III, XX; Qarahet-yast 1—3; Jacna. I, 35.

70

святости». «Митра стоит во главе битвы; стоя в битве, он разгромляет ряды борющихся». 1 Он, могущественный, насылает на них наказание и страх, он сносит головы людей, обманывающих Митру. Митру, в его блестящей поездке по небу, сопровождают божественные герои, поражающие злых духов: ему предшествует Верефрагна (Verethraghna), с правой стороны несется Craosa, «святой», с левой — Rasmus, сильный, с Митрой же шествует и огонь. Колесница Митры защищается тысячью луков, тысячью златоконечных стрел, тысячью коней, тысячью метательных дисков, тысячью ножей, тысячью палиц. Митра сам держит в руке страшную палицу, «сильнейшее из оружий, победоноснейшее из оружий», которой страшатся Ариман и все прочие злые духи. Этой же палицей он карает страны, противные Митре: он избивает ею коней и людей. Ему, богу солнца, приносились в жертву белые кони (Ксенофонт). В войске персидского царя Дария (последнего) содержался «солнцев конь», украшенный золотой сбруей, покрытый белой попоной. 2 В войске Ксеркса, отправлявшегося на войну против греков, по свидетельству Геродота, находилась священная колесница, в которую было запряжено восемь белых коней; управитель колесницы шествовал за ней пешком, держа вожжи в руках, так как ни один смертный не смел садиться на нее.3 Геродот называет ее колесницей Зевса, но не может быть сомнения, что это была колесница, посвященная Митре.

Хранительницей небесной влаги Авеста называет женское божество Ardvi-cura Anahita, т.е. высокую, чистую (незапятнанную) богиню. Она описывается в виде сильной, красиво сложенной девы, с блестящим ликом и прекрасными руками, «более блестящими и большими, чем кони». На голове ее красовалась золотая диадема, украшенная ста звездами, в ушах — золотые серьги, на шее — золотое ожерелье; широкое золотое одеяние, спускавшееся многочисленными складками, обхватывало ее стан, на ногах надеты были золотые сандалии. Груди ее свешивались через пояс. Верхняя одежда ее была сделана из блестящего бобрового меха (т.е. из гладкого меха водного животного). Она ехала в колеснице, в которую запряжены были четыре белых животных. Анагита была богиня самая благодетельная: источник небесных вод есть в то же время и источник плодородия и жизни. К ней обра-

Spiegel. Avesta III, XXV—XXVI; Mihr-yast. l, 3, 28, 33, 36, 65, 70, 96, 97, 100, 101, 125, 127, 132.

2 Duncker. G. d. Alt. IV, 126. Herod. VII, 40, 55.

71

щались с разными молитвами, преимущественно же беременные женщины молились ей, прося от нее помощи в родах. Она давала девицам мужей, очищала мужское семя, очищала тела женщин для родов и даровала женщинам благополучные роды и надлежащее молоко. Высокое значение ее доказывается тем, что к ней обращались с жертвоприношениями и молитвами самые знаменитые божественные герои, и сам Заратустра, и даже Агурамазда; ей поклонялись не только в Иране, но и в Каппадокии, именно в Армении, даже в Бактрии, Дамаске и Сарде. К ней взывали о помощи и иноверцы.1 Богиня эта, очевидно, сделалась прототипом позднейших малоазийских и греческих богинь луны, которым приписывались разные благодетельные качества, особенно же покровительство родам и дарование здоровья и жизни. — Другим хранителем или источником небесной влаги был «великий владыка, Пуп вод», божество мужского пола, творец и благосклонный покровитель человека, живший в водах небесного озера Воуру-Каша, по выражению Авесты, «приносящий пользу призывающим его», «имеющий самый чуткий слух», по отношению к предлагающим ему жертвы.2 Непосредственным же подателем дождя Авеста называет блестящую звезду Тистрию, вступающую в ожесточенную борьбу со злым демоном Daeva ApaoSa, представителем засухи. 3

Агурамазде, по учению Авесты, подчинялась толпа добрых духов. Все они жили на востоке, на высоте, вблизи солнца и звезд. Им противополагалась толпа злых духов, обитавших на западе или холодном севере, в темных подземельях, во мраке ада, самом дурном месте. Во главе их стоял Ариман, Angro-mainyus, т. е. злое мыслящий, названный так в противоположность Агурамазде, которому давался эпитет Cpenta-mainyus, т. е. святое или доброе мыслящий. Добрым духам (bagha) принадлежали: свет, вода, плодородная земля, добрые растения, нивы и пр.; злым духам (daeva) принадлежали: тьма, холод, засуха, ядовитые травы, болезни, смерть и пр. Все звери, живущие в норах и вредящие нивам (крысы, мыши, муравьи и т. п.), пресмыкающиеся животные (черепахи, ящерицы и пр.), насекомые (комары, вши, блохи и пр.) суть твари злого духа. Оттого величайшей заслугой считалось истребление животных Аримана; вследствие того, жрецы всегда носили с собой трость для убивания гадов. «Маги, — говорит Геродот, — соб-

1 Spiesei. Avesta. Ш, XVU—XIX; Aban-yast.

2 Yacna. LXIX, 19; Zamyad-yast. 51—52.

3 Tistar-yast. Cv. также ниже ст.: «Духи тьмы и пр.».

72

ственноручно умерщвляют все, кроме собак и людей; они считают своей обязанностью избивать муравьев, змей и вообще все ползущее и летающее».1

Идея о боге небесного света не утратилась и у той ветви арийского племени, которая заселила долину Инда, перерезанную многочисленными его притоками, — «страну пяти потоков».

Представителями небесного света являются у индусов

несколько богов: Бага, Арьаман, Митра и Варуна, из которых В а р у н а считался богом высшего неба, стражем правды, верности, прав и обязанностей человеческих, по отношению к богам. Варуна — по воззрению Вед — есть высший бог неба и земли. Одетый в золотые латы, живет он в небесных водах, в своих золотых палатах с тысячью воротами. Он указал путь солнцу и течение рекам, изливающимся в море. Живительное дыхание его (ветер) носится в воздухе. Владыка мира, он называется «четырехлицым», т. е. взирающим на все страны света. Близкое сходство Варуны с Агурамаздой очевидно.2 И в Ведах еще сохранилось древнеарийское представление Митры как высшего бога света: гимны Вед восхваляют его могущество и славу, его владычество над небом и землею, на которую он взирает никогда несмыкающимся оком. Но, в то время, как в Иране присущая богу света идея борьбы выразилась в лице Митры, светлого, сияющего сына бога небесного. Митры — победителя тьмы и стужи, — в Индии, под влиянием иных климатических условий, идея эта получила иное выражение. Здесь она воплотилась в лице бога гроз, бурь и ливней, И н д р ы, величественный образ которого в значительной степени заслонил собой образ как Митры, так и Варуны, между тем как функции сих последних, по представлению Вед, слились воедино. Так, и солнце называется в Ведах «оком Митры и Варун ы». В этом слиянии светоносная природа Митры понималась уже не столько в смысле физическом, сколько в смысле нравственном: божество Митры-ВаРуны сделалось представителем света истины, честности, справедливости, верности. — Природа страны, орошаемой пятью потоками, способствовала тому, что древнему представлению о борьбе

140

Spiegel. Avesta. Ill, XLVII.-Duncker. G. d. A. IV, 129.-Herod. I,

Впоследствии идея высшего божества и всемогущества выразилась у индусов в лице Брамы— «души мира», источника всего бытия. Брама изображался с четырьмя лицами, обращенными на четыре стороны света.

73

светлого духа против демона тьмы были приданы существенно новые, своеобразные черты, — замечает Дункер. Здесь в середине лета засыхают пастбища, сгорают нивы, иссякают ручьи и источники, пока, наконец, могучие грозовые бури не принесут с собой желанного, долгожданного дождя. Явления столь величественные, как тропические грозы, были неизвестны ариям, пока они не вступили в эту страну... В темных тучах, поднимавшихся перед грозою, арии видели черных духов (Вритру и Аги), превращавших небесный свет в ночную тьму, тушивших солнце, как бы уносивших 1 с собою небесные воды. Буря, предшествовавшая разражению грозы, молния, рассекавшая темные тучи и тем проливавшая на землю дождь, восстанавливавшееся вновь сияние солнца на небе, — все это представлялось воображению ариев спасительными подвигами победоносного бога, который разбивал козни злых демонов, отнимал у них похищенные воды, возжигал вновь солнце, посылал на землю небесную влагу, наполнял ею ручьи и реки, давал новую жизнь иссохшим пастбищам и нивам. Эти воззрения лежат в основе величественного образа, который принял у ариев на Инде поборник демонов, бог бурь и гроз, Индра. Сонмы ветров окружают его и борются вместе с ним. Индра — борец, вооруженный копьем. Небо и земля содрогаются при треске, сопровождающем полет его копья. Этот треск есть гром, само же благодетельное копье его— молния. В многочисленных, посвященных Индре песнях Риг-Веды, он является разрушителем вражьих городов и крепостей^ победителем царей и многотысячных вражьих полчищ. К нему молятся о победе над врагами. Ему, как и Митре, приносят в жертву коней, но преимущественно быков. Индра несется на золотой колеснице, запряженной рыжими или булаными конями, или лисицами. «Хочу воспеть победы Индры, которые бог одержал своим копьем, — возглашает Риг-Веда. — У горы поразил он Аги; он излил воды и спустил реки с гор; как телята спешат к своим матерям — коровам, так воды бегут к морю. Подобно быку, Индра устремился на жертву и трижды испил приготовленного ему напитка (сока Сомы), потом он поразил перворожденных злых духов. Победив их, Индра, ты победил искусство хитрых и создал солнце, день и утреннюю зарю. Могучим ударом поразил Индра мрачного Вритру, раздробил ему плечо; как срубленное секирой дерево, Аги пал на землю. Теперь воды бегут через труп Аги и враги Индры спят тяжким сном; Индра открыл вновь пещеру вод». «Веди нас, Индра, — читаем в другом месте, — пусть толпа Марутов (ветров) предшествует поражающему, победоносному оружию богов! Подними, богатый боже, оружие, возвысь души наших воинов, укрепи силу сильных, пусть победный клик вознесется с боевой

74

колесницы. Будь с нами, Индра, когда развеваются знамена; пусть стрелы наши будут победоносны, даруй победу нашим воинам, защитите нас, боги, в битве! Пусть страх обуяет сердца наших врагов, овладеет их членами!»

И так, независимо от существования и в Иране, и в Индии небесного верховного бога вселенной (Агурамазды и Варуны, выступившего на место бога, великого отца, Dyaus), особенно выдаются и в значительной степени заслоняют собою образ последнего, с одной стороны, (в Иране) сияющий ослепительным блеском бог солнца. Митра, с другой (в Индии) — потрясающий молниеносное копье, несущийся в вихре, разражающийся ливнями бог-громовник, Индра, именуемый Риг-Ведой сыном небесного бога Dyaus, как Митра в Авесте — созданием Агурамазды.

Бога солнца Веды величают именами Surya и Savitar; под первым именем подразумевают преимущественно восходящее, под вторым — заходящее солнце: «Уже лучи воздымают С у ? ь ю, дабы все его видели. Вместе с ночью, звезды бегут, как воры, от Сурьи, всевидящего. Лучи его светло сияют над народами, подобно пылающим огням. Взойди, Сурья, перед богами, перед людьми! Своим взором ты смотришь на народы, ты шествуешь по небу, по пространным облакам, измеряя день и ночь. Твою колесницу везут семь желтых коней, светлый Сурья, далеко видящий, с сияющими волосами на голове. После мрака, взирая на тебя, мы взываем к тебе, высший свет! Разгони страдания и страх моего сердца; мы бледный страх уступаем дроздам и попугаям. Со всею победоносною силою восстал сын Адити (Aditi — вечная, бесконечная богиня) ; он попирает врага моего». «Взываю о помощи кСавитару, зовущему на свои места всех богов и людей, когда он возвращается к темному небу. Он шествует по пути поднимающемуся, он шествует по пути спускающемуся; блистая издали, он прогоняет преступление. Бог, снабженный золотым жезлом, садится в украшенную золотом колесницу; желтые кони с белыми ногами, запряженные в золотое ярмо, приносят свет. С золотыми руками Савитар шествует между небом и землею. Златорукий, обновитель, богатый, приди к нам, отгоняй от нас злых духов, приди, ты, которого мы призываем каждую ночь, приди по своему старому, крепкому воздушному пути, всегда свободному от пыли; защити нас и ныне!»

При высоком почитании света у древних ариев, естественным является и боготворение не только небесных светил вообще, но и утреннего сумрака и зари, предвестников солнца, также огня (agni), сына Агурамазды, по преданиям Вед, скрывающегося в дереве, из которого добывается посредством трения, рождающегося также в молнии, а, следовательно, и из небесных вод. Естественным

75

оказывается и боготворение воды, изливающейся из небесных источников. По учению Зороастра, все реки берут свое начало на «высокой небесной горе» (Нага Berezaiti), жилище Митры: здесь «не бывает ни ночи, ни мрака, ни холодного, ни теплого ветра, ни смертельных болезней, ни нечистоты, творения Дэв, и туман не поднимается на высокой горе». Воду молят в Авесте о даровании счастья, всяких благ, здорового потомства; вода и травы, по свидетельству Вед, изгоняют болезни. К воде, деревьям и земле молятся в гимнах Авесты. По словам Геродота, персы поклонялись, кроме Зевса (т. е. неба, или небесного бога Агурамазды), солнцу, луне, земле, огню, воде и ветрам. Поклонение ветрам засвидетельствовано также Ведами и Авестой. 1

Обращаюсь к основным положениям религиозных верований древних греков .

При заселении западных берегов Малой Азии и Балканского полуострова, греки застали здесь родственные им племена, из которых многие известны под общим загадочным названием пелазгов. Греки принесли с собою из азиатской прародины своей, вместе с понятием о боге небесном (????, ????, Зевс = Dyaus), также и известные зародыши политеистических идей, свойственных всем народам арийской семьи. Из этих элементов, при слиянии их с верованиями и культами коренных жителей занятых ими стран — пелазгов, малопомалу развилась и сложилась религиозная система греков, в том виде, в каком мы находим ее у Гомера. Олицетворение отдельных сил природы привело к культу нимф, с древнейших времен вошедшему в состав религии греков. Отличали нимф водных, горных и лесных. Богослужение связывалось с видимыми предметами: источниками и рекам и, пещерам и, деревьям и, камнями; это открывало путь к дальнейшим олицетворениям и, наконец, к созданию целого легиона личных богов, которые все почти возникли из божественных сил. Распадение греческого народа

1 Duncker. G. d. Alt. Ill, 36 и ел.; IV, 88, 89, 168. -Ludwig. D. phil-rellg. Ansch. d. Veda. 29, 54. — Mihr-yast. 50; Yacna. XXXVII, l, 2; XU, 19—25; Vend. XIX, 56, 62. —Herod. I, 131. —Подробнее о поклонении древними ариями Ирана и Индии стихийным божествам будет говорено позже, в соответствующих статьях.

2 Источниками для нижеследующего краткого очерка религиозного мировоззрения греков служили мне, кроме цитируемых мест из эпоса Гомера, Истории Геродота, Описания Греции Павсания, еще соотвествующие места из Теогонии Гесиода, Гимнов Гомера, также из сочинений: Curtius. Gr. Gesch., Weber. Allg. Weltg., Weicker. Gr. Gotterl., Preller. Gr. Myth. и др.

76

на отдельные племена и поколения повело к соответствующему расширению религиозного его сознания; еще большее осложнение и видоизменение первоначального, доэллинистического, или пелазгийского, религиозного мировоззрения произошло вследствие соприкосновения греков с иноземными народами, в особенности семитами. Широко и своеобразно разрослось, с течением времени, родословное древо греческой мифологии, много дало оно ветвей и побегов, заслонивших собою, до известной степени, общеарийскую основу их религиозной системы. Однако, все это богатое разнообразие богов значительно сокращается и упрощается, если принять в соображение, что большое число названий богов происходит вследствие того, что те же самые божества у различных племен получали различные названия (иногда, отчасти, и различный характер) ; кроме того, нередко случалось, что имя одного и того же бога снабжалось в разных местах эпитетами, относившимися к нему, как видовые наименования к общему родовому.

По древнему верованию, изложенному в теогонии Гесиода, в начале был Хаос, пустое, зияющее пространство. Из Хаоса произошла Земля, всеобщая мать (Гея), родившая Небо (Урана, Uranos = Warunas), Горы и Море (Понт) и заключавшая в недрах своих Преисподнюю (Тартар). Из Хаоса же возник Эрот, представитель производительной силы, любви, похоти. Земля и Небо вступают в брачный союз 1 и производят поколение Титанов, из которых Гиперион рождает Гелиоса (солнце), Селену (луну), Э о с (зарю), в свою очередь производяющую ветры. Младший из Титанов, Кронос, производит Зевса, в древнейших культах имеющего, подобно старинному пелазгийскому богу Гермесу, также в древнейшем его проявлении, — исключительно характер представителя небесной влаги, как Гелиос и Селена были представителями небесного света, дневного и ночного. Гром и молнию доставляют Зевсу циклопы, также рожденные Землею от Неба. Богом огня, земного и небесного, обнаруживающегося в вулканических явлениях и в молнии, издревле почитался сын Зевса, Г е фее т. Затем Земля сочетается с Понтом. Из этого союза происходит поколение разнообразных морских божеств, частью благих, привлекательных, частью злых и отвратительных. Таковы добрый царь ? е ? е и и дочери его, морские нимфы — Нереиды, Радуга (Ирис), смертоносные богини бурь и вихрей—

Отношение неба к земле, как типа мужского к женскому, выразилось в греческой мифологии в сочетаниях Урана и Геи, Кроноса и Реи, Зевса и Геры, также Деметры.

77

Гарпии, морские страшилища: Сцилла, Грей, Горгоны, живущие, подобно злым духам, подвластных Ариману, на краю мира, где заходит солнце, ще обитает ночь. Мрак и Ночь, вместе с Землею и Эротом, возникают из Хаоса. Ночь производит целый ряд представителей преимущественно печальных, безотрадных явлений: богинь насильственной смерти (Кер), сон, сновидения, богинь судьбы (Мойр), всякие бедствия и горе: голод, страдания, убийства, раздор, ложь, беззакония и пр. Идея противоположности и борьбы света и мрака, так определенно и резко выразившаяся в религиозном сознании азиатских, в особенности иранских, ариев, проявилась, как видно, и в миросозерцании древних греков. Только у греков резкость контраста между областями света и тьмы значительно сгладилась. Идея о верховном боге небесном, управляющем светом и небесною влагою (Агурамазда, Варуна), в Греции, даже еще у пелазгов, выразилась в лице внука неба, Зевса, перед величественным образом которого совершенно стушевался бледный образ бога неба — Урана. Зевс восседает на вершине Олимпа, врезывающейся в облака, живет, следовательно, на небе. Все небесные явления исходят от него: он собирает тучи, посылает дождь, снег и град; потрясая щитом своим, он производит гром и молнию, бурю и непогоду. Он же, наоборот, укрощает бушующие стихии, посылает попутный ветер, дарует ясный день. В этом образе нельзя не видеть божества, в основных чертах сходного с индийским Индрою. В то время, как последний только значительно заслоняет собою образ небесного бога Варуны, Зевс Олимпийский, в первоначальном значении своем, как бог небесной влаги, вступает в борьбу с представителем неба, Ураном, в лице детей его, титанов, и побеждает его, приобретая первенство между богами, сам делается верховным небесным богом, царем или богом богов. Такое превознесение дождевого бога в Греции, стране, столь сильно подверженной губительному действию палящих, иссушающих почву лучей солнца, а потому столь нуждающейся в дождевой влаге, — весьма естественно и понятно. Возведенный в достоинство верховного небесного бога, Зевс сам становится родоначальником целого ряда богов, представителей различных явлений небесных и земных, — богов, в которых, однако, согласно с общим характером греческого духа, естественная, физическая сторона представляемых ими явлений отступает на второй план, уступая первое место стороне этической. От Зевса происходят: Афина, богиня ясного неба, поражающая грозовые тучи молниеносным копьем своим, богиня борьбы, покровительница гражданского благоустройства; Феб (т. е. светлый, чистый) Аполлон, слившийся с Гелиосом, бог солнечного света, лучом своим сокрушающий дракона Пифона, представителя мрака, согревающий

78

и освещающий весною скованную зимним холодом природу и вызывающий в ней новую жизнь и деятельность; покровитель засеянных нив, способствующий созреванию на них плодов, покровитель лесов и стад; вещий певец, предводитель муз; строгий, величественный бог нравственной чистоты. Все эти черты представляют близкое сходство с качествами и свойствами Митры. Сходство это подтверждается еще следующей характерной чертой: подобно Митре, Аполлон в одно и тоже время бывает милостив и ужасен, благодетелен и мстителен. Оружие его — разрушительные стрелы (лучи палящего солнца), приносящие чуму и опустошение в среду людей. 1 Артемида, слившаяся с Селеной, богиня луны, первоначально представляла воплощение, в женском образе, идеи Аполлона, ее брата. Скитаясь по горам и преследуя своими золотыми стрелами кабанов и оленей, она сделалась богиней охоты, покровительницей лесных зверей и стад; она же — подательница свежей, цветущей жизни, покровительница родов, кормилица детей. Далее следуют еще дети Зевса: Г е фее т, бог огня; Apec, бог войны; Афродита, богиня красоты; Гермес, покровитель стад и пастухов, искусный посредник в делах небесных и земных, вестник богов, представитель красноречия, бог дорог и перекрестков, проводник душ мертвых в царство Аида. Сыном Зевса был, наконец, и Д и о н и с, который у афинян, и соплеменных им жителей островов и,Малой Азии, почитался как представитель возрождающейся ежегодно, весною, растительной силы природы, и, специально, как представитель виноделия и связанного со вкушением вина веселия. Рядом с Зевсом стоят: жена его Гера, в древнейшем, пелазгийском, культе почитавшаяся как владычица земли и неба (ср. ниже, в ст.: «Земля» — Гера Аргивская), сестра его Деметра, богиня земли, и брат Посейдон, бог моря, игравший важную роль у прибрежных жителей Греции и Малой Азии, — мореплавателей по преимуществу; Аид (Плутон), царствующий в недрах земли, бог преисподней, владыка подземной обители мертвых, сочетающийся с дочерью Де-

Независимо от Аполлона, почитание солнца, как светила дня, у греков подтверждается многими свидетельствами древних писателей: в клятвах, вместе с реками и землей, призывалось в свидетели и солнце — Гелиос (Ил. III, 277 и ел); ему приносились жертвы (Гомер, Атеней) ; у Эсхила — Прометей призывает «всевидящий круг солнца»; Пифагор признавал солнце за бога, и вообще философы охотно называли солнце, луну и звезды богами (Цицерон); Сократ, проведя целую ночь, до утренней зари, в размышлении, помолился солнцу и пошел; греки у Лукиана приветствуют восходящее солнце движением руки. Солнцу приписывалось, как и У древних ариев, очистительная сила: в честь Гелиоса-Аполлона с древнейших времен устраиваемы были очистительные и умилостивительные торжества, для отвращения голода, болезней, чумы. We Icke r. Fr. Gotterl. I, 402, 412—413, 459—460.

79

метры, Персефоной, представительницей, в женском образе, весеннего плодородия; ежегодно весною последняя является на поверхность земли, покрывая ее зеленью и цветами, а на зимнее время похищается обратно Аидом в подземное царство мрака и стужи. Около этих богов группируются еще многочисленные божества второстепенные и третьестепенные. Кроме того, боги вступают нередко в близкие сношения со смертными, производя на свет полубожествевных героев, из которых некоторые даже удостаиваются быть принятыми на Олимп.

Гораздо проще и первобытнее была, разумеется, религиозная система весьма интересных для славянской мифологии пелазгов.

По свидельству Геродота, пелазги первоначально молились и приносили жертвы богам своим, не называя их даже специальными именами.1 Не было у них также ни истуканов, ни храмов; естественными же алтарями служили им высшие горные вершины. Бог, Зевс, к которому они возносили свои молитвы, то являлся как специально дождевое, то как световое божество. В последнем случае, соответственно различным фазам солнцестояния, обусловливающим теплое или холодное, ненастное время года, ему иногда придавали различные эпитеты, или даже происходило соответствующее расщепление божества солнца на два особых божества, с разными названиями. Так, напр., Зевс, святилище которого находилось в Мессене, был представителем исключительно дождевой влаги. Нет возможности перечислить все те реки,— замечает Павсаний, — у которых, по уверению местных жителей, увидел свет и воспитался Зевс. Зевс Мессенский, по местному преданию, похищенный куретами новорожденным ребенком, был воспитан на горе Ифоме двумя нимфами, которые искупали его в протекавшем у названной горы источнике. Клепсидре. Из этого источника ежедневно носили воду в святилище Зевса.2 К древнейшим и замечательнейшим культам принадлежит культ Зевса в Додоне (в Эпире), на горе Томаре, у подошвы которой находился знаменитый его оракул. Воспитанный Дриадами (Додонскими нимфами), Зевс Додоиский жил на небе, откуда посылал на землю оплодотворяющий ее дождь. В Берлинском музее хранится

1 Herod. ?, 52.

2 Pausan. IV, 33.

80

бюст Зевса, украшенного венком из дубовых листьев, с влажными волосами и бородой. Зевса Додонского вопрошали в разных случаях частной и общественной жизни. Волю свою он проявлял в шелесте листьев посвященного ему дуба, стоявшего у подножия горы Томара.1 Служившие Зевсу жрецы угадывали и предвещали будущее и по полету голубей, которые также были посвящены Додонскому богу2, и по воде струившегося у подножия дуба священного источника. К Зевсу, со временем, приобщена была, в качестве жены, Диона, олицетворявшая собою, в женском образе, ту же мысль, как сам Зевс , почему ее и назвали «Дождящею» (???). Диона отождествляется с Герой, владычицей земли и неба и всех небесных явлений, в том числе туманов, дождей и грозовых ливней (Ср. ниже в ст.: «Земля»), а также с Геей, древнейшей представительницей матери земли. Упомянутые Дриады также назывались едождящими нимфами». Жрицы, служившие при Додонском святилище, именовались Пелеядами или Плеядами (от ???????" дикий голубь); вероятно, название это находилось в связи с преданием, по которому голуби приносили Зевсу амброзию.3 Плеяды пели в честь своего бога: «Зевс был, Зевс есть, Зевс будет! О величайший боже Зевс: Гея производит плоды, потому величайте землю матерью!»

Почитавшийся в Аркадии Зевс (Ликейский) является, с одной стороны, как бог света, а с другой — как податель освежающего и напояющего землю дождя, напоминая тем собою индийского Варуну. Ему приносили жертвы на вершине Ликейской горы, где воздвигнут был, в честь его, алтарь. Когда наступала продолжительная засуха, жрец аркадского Зевса, по совершении предписанного жертвоприношения и молитвы, слегка погружал дубовую ветвь в воду источника Гагны (названного так по имени одной из нимф, вскормивших Зевса): вода приходила в движение, поднималась облако, к нему присоединялись другие, и начинал идти дождь, орошавший аркадскую землю.5

На острове Крит в культ Зевса выдвинулась преимущественно световая сторона небесного бога, представителя солнечного блеска и тепла: весною отправлялся сопровождавшийся военными плясками

' Одисс. XIV, 327—328.

2 Pausan. I, 17; VII, 21.

3 Одисс. XII, 62—63.

4 Pausan. X,12.

5 Там же. VIII, 38.

81

и шумной музыкой веселый праздник, в честь его рождения, а позже (вероятно, зимою) с печалью оплакивалась его смерть.1 В Аттике почитали Зевса также, главным образом, в двух образах, олицетворявших собою явления летнего света и тепла, с одной стороны, и зимнего мрака и стужи — с другой: в первом смысле его чествовали весною, как ласкового бога (???? ????????), во втором — как бурного, неистового (?. ?????????). Кроме того, в Аттике же сохранились и более специальные отношения Зевса к природе: его молили об урожае полевых плодов, в особенности же плодов масляничных дерев; как покровитель нив и маслин, он получил эпитеты: ?. ??????? и ??????.

Во Фракии, по свидетельству Геродота, народ поклонялся только Аресу, Дионису и Артемиде, цари же, кроме того, Гермесу, — которого считали своим родоначальником.2 Apec, встречающийся у Гомера как олицетворение войны, первоначально был богом солнца, сохранившим, с течением времени, из первоначальных своих качеств только качества воителя, которые, как мы видели выше (стр. 71), играли столь важную роль в представлении Митры в Иране. Очевидно, образ бога солнца у фракийцев разделился, подобно аттическому Зевсу, на два лица, но уже носившие разные названия: Ареса и Диониса. Первый был представителем солнца, действующего палящими лучами своими во время весны и лета, второй, именно во Фракии, как и в некоторых других местах, в отличие от аттического культа (см. выше стр. 79), — представителем страданий скованного зимней стужей светила.3 Артемида была богиней луны.—Итак, в лице Ареса, Диониса и Артемиды, единственных, по словам Геродота, народных богов в древней Фракии, видим раздвоение бога света на бога солнца (в свою очередь распадающегося на два лица, соответствующие летней и зимней фазам солнца) и богиню луны. О Зевсе, как боге небесном, Геродот вовсе не упоминает в числе фракийских богов. Тем не менее, однако, трудно допустить, чтобы и фракийцы не имели первоначального божественного представителя дождевой влаги. Та-

Фригийцы, по словам Плутарха, верили, что бог солнца зимою спит, а летом бодрствует, а потому весною шумным торжеством встречали его пробуждение от сна. Пафлагоняне же представляли себе, что он зимою бывает скован, а весною освобождается от оков. We Icke r. Gr. Gotterl. I, 430. 2 Herod. V, 7.

В Элиде, по словам Макробия, представителями солнца служили Аполлон и Дионис: первый — в светлой, летней половине года, второй — в темной, зимней. На монетах в Митилене вместе изображались Аполлон и Дионис. В Дельфах, по свидетельству Плутарха, четыре зимних месяца посвящены были Дионису. W е 1 с k e г. Gr. Gotteri. I, 431, 432.

82

ковым, несомненно, является Гермес, древнепелазгийский бог, воспоминание о котором во Фракии, во времена Геродота, сохранилось лишь как о боге, которому поклонялись только цари. На этом, в высшей степени интересном для славянской мифологии, божестве следует остановиться несколько долее.

Гермес прежде всего представляет собой олицетворение оплодотворяющей силы Неба-отца по отношению к матери-Земле, — орудием этой силы служит дождевая влага. Вот почему Гермес в древнейшие времена, именно в тех местах, где издревле жили пелазги, изображался обязательно с выдающимися естественными принадлежностями,1 а в Аркадии, главнейшем центре Гермесова культа, древнейшим и простейшим символом Гермеса служил фаллос,2 который, как эмблема божественной оплодотворяющей силы, играл столь важную роль и в разных тайных культах, распространенных на островах Лемносе, Имбросе, Самофракии, словом, в местах, где издревле существовало почитание Гермеса. В этом отношении Гермес сходен с Гесиодовым Эротом и некоторыми мифологами даже отождествляется Гимэроту (??????), близкородственному Эроту3. Сообразно такому основному характеру своему, Гермес сделался представителем плодородия скота, а отсюда покровителем скота и погонщиком стад, и, вследствии того, стал изображаться у греков с бараном, или стоящим возле него, или схваченным им под мышку, или вскинутым на плечи (из последнего образа заимствовано известное изображение «доброго пастыря» в христианском искусстве). Целый ряд свидетельств древних писателей4 несомненно доказывает, что Гермес оказывал особенное покровительство пастухам, которые, в свою очередь, чествовали его жертвоприношениями и молитвами. Как олицетворение небесной влаги, ниспадающей с неба на землю и проникающей в ее недра, он получил значение посредника между небом, землею и преисподней, а отсюда — гонца или вестника богов, посредника между бессмертными богами, смертным человеком и подземным царством мертвых, куда он переправлял и сопровождал души

t Herod. ?, 51.

2 ? a usa n. VI, 26: «В Келлене (в Аркадии)... —говорит Павсаний, — Гермес, пользующийся там высоким уважением, изображен в виде детородного уда, стоящего на пьедестале».

3 «На острове Имбросе называли Гермеса "????????, —название это, кажется, тождественно с "??????». (Preller. Gr. Myth. I, 297.) — «Эрот —есть другой Гермес, вариант его», —говорит Велькер: "?????? - "??????, "????. (Welcker. Gr. Gotterl. I, 349.)

4 См. Welcker. Gr. Gotterl. I, 334.

83

усопших. Он, однако, предпочитал общение с людьми,1 заботясь о делах людских, способствуя их преуспеянию и выгодному завершению, почему получил эпитет «благословляющего», «прибыльного». На том же основании он способствовал людям и в деле открытия зарытых в земле кладов (??????? = находка). Как гонец, пробегающий по разным путям и дорогам (в качестве бога дождя, он, разумеется, поспевал всюду), он сделался богом дорог, покровителем спутников. На дорогах и перекрестках, в честь его, воздвигались кучи камней или столбы, называвшиеся: первые —гермеями (??????, ???????), вторые —гермами. О таких кучах, воздвигнутых у дорог и на границах земель, упоминают Гомер (Одисс. XVI , 471), Страбон (VII, 343), Павсаний (VIII, 34). Проходящие путники считали долгом наваливать на эти кучи новые камни, делали на них возлияния или приносили жертвы. Гермы, т. е. ставившиеся в честь Гермеса столбы, снабжались изображением на них фаллоса. На вершину столба надевалась голова Гермеса. Гермы, ставившиеся на перекрестках, иногда получали, соответственно числу перекрещивающихся дорог, по нескольку голов, смотревших каждая по направлению одной из дорог, отсюда т ? е х- и даже четырехголовые гермы ('?????, ??????????, ????????????) . Быстрота и легкость движений герольда богов нашла себе выражение в маленьких крыльях, которыми на статуях Гермеса обыкновенно бывают снабжены его ноги или шляпа. Как хитрый и ловкий устроитель всяких дел, Гермес сделался представителем искусной речи, красноречия (??????). Он же первый построил лиру, натянув струны на выдолбленном спинном щите черепахи, но затем уступил изобретение свое Аполлону, взамен того указавшему Гермесу на вещих Фурий, от которых Гермес мог узнавать, в известных пределах, будущее; Аполлон подарил ему также чудодейственный * золотой жезл счастья и богатства, мановением которого Гермес мог усыплять смертных и навевать на них сны. Этот жезл составляет нередко атрибут статуй Гермеса. Итак, Гермес был божеством весьма разносторонним и притом благосклонным, благодетельным по отношению к человеку, которому в разных сферах и отраслях его деятельности даровал счастье, обилие, благополучие.2

Сын мой, Гермес, (говорит Зевс) тебе от богов наипаче приятно с сыном Земли сообщаться; ты внемлешь, кому пожелаешь. Гомер. Ил. XXIV, 333—335.

См. гимн Гомера в честь Гермеса, где в весьма забавной форме изложены похождения и проделки хитрого и умного новорожденного бога. —О Геракле, в некотором отношении сродном с Гермесом, упомяну ниже, когда буду говорить о римском Геркулесе. (См. ниже ст.: «Единый верховный небесный бог» — Святовит.)

84

В заключение следует упомянуть еще об одном древнепелазгийском загадочном божестве женского рода, отчасти сродном Гермесу, —Гекате (?????, далеко мечущая), богине луны, принадлежащей, следовательно, к Артемидину циклу. В древнейших культах, тайных и явных, Геката прежде всего почиталась как божество благодетельное, отклоняющее бедствия и дарующее благословение с неба, как на море, так равно и на · суше. В этом смысле ее впоследствии даже отождествляли с богиней счастья, Тихе. Одним из характерных свойств ее было покровительство роженицам. Эсхил называет ее богиней родов. В Артосе ей приносили в жертву собак, моля ее о легкости родов.1 Павсаний свидетельствует, что колофонцы приносили в жертву Гекате, богине «скитающейся по дорогам, стоящей на перекрестках», ночью—черную собаку (самку).2 Ей же предлагались в жертву черные овцы. Черных зверей обыкновенно приносили в жертву богам подземным (хтоническим). Геката действительно вступает в близкое соотношение с землею и подземным миром, делается божеством подземным, страшной властительной богиней в среде теней преисподней. Все ее существо имеет характер демонический, и она сама делается предметом темных суеверий; она блуждает, вместе с душами умерших, по перекресткам и около могил, находящихся в старину именно у дорог и перекрестков. Близость ее возвещается воем собак. Она покровительствует чаровницам, которые ночью, при лунном свете, отыскивают волшебные травы и произносят страшные заклинания.3 В рассказанном Гесиодом4 мифе о похищении Плутоном Персефоны — олицетворения рождающейся весной и умирающей зимой растительности — Геката одна слышит вопли похищаемой и делается ее спутницей в царство Плутона и ее слугою. Высоко почитаемая Зевсом, Геката получает от него власть над небом, землею и морем (????????? = трехвидная) . Она — покровительница путников на суше (оттого вышеприведенные эпитеты ее: «скитающаяся по дорогам», «стоящая на перекрестках») и на море, доставляет людям благосостояние, приплод стад. В честь ее, как подательницы добра и отвратительницы зла, также как и в честь Гермеса (во многих отношениях ей

1 Плутарх, в «Вопросах о римских обычаях» (77), замечает, что у римлян способность помогать родам приписывалась светящейся Юноне (Juno Lucina) и луне, так как, по народному поверию, роды совершаются легче всего во время полнолуния.

2 P a u sa п. Ill, 14.

3 Ср. Theocr. Id. II, 12 и ел.

Theog. 411 и ел.

85

сродного), воздвигались перед домами или внутри их, также на дорогах, площадях и перекрестках, изображения ее, предохранявшие дома и их обитателей, а также путников от бедствий. В честь ее выставлялись на перекрестках же, в конце месяца, кушанья, которые обыкновенно съедались бедными. Вследствие могущества ее на небе, на суше и на море, ее нередко изображали о трех головах: орфические гимны приписывают ей головы: коня (эмблемы воды), льва (эфира) и собаки (земли). Порфирий говорит, что Гекату называли по имени характеризовавших ее трех голов: быком, собакой, львом или даже четырьмя названиями: конем, быком, львом, собакой. На том же основании трехвидной природы древнепелазгийской богини луны, ее призывали иногда в трех лицах: как Селену — богиню небесную, Артемиду — богиню земную, и Гекату — богиню подземную. Таким образом, Геката, собственно небесная богиня луны, отождествлялась с богинями земли: Кибелой, Реей или Деметрой, и в этом случае ей иногда приписывалась власть на небе, на земле и уже не на море, как выше, а в преисподней.1

Первобытному аллегорическому изображению Диониса и Гермеса в виде фаллоса, изображению Гермеса и Гекаты с тремя или даже четырьмя головами, соответствует фигура описанного Павсанием древнего деревянного истукана «черной Деметры», воздвигнутого фигалийцами в Аркадии, следовательно, опять в одном из главных центров древнепелазгийских поселений в Греции. Богиня Деметра, названная черной, — по цвету платья, в которое была облечена — изображена была сидящею на скале, в виде женщины, но с конской головой; у головы ее висели змеи и другие дикие звери, на одной руке она держала дельфина, на другой — голубя. 2 Фигуры голубя, дельфина и земных животных служили, разумеется, эмблемой различных областей мира: воздуха (неба), воды и земли, происшедших из лона земли — общей матери. Черное одеяние богини выражало хтонический ее характер. Во всех приведенных случаях аллегорического изображения божеств очевидно обнаруживается отпечаток каких-то древнеазиатских традиций и влияний. К этой же категории аллегорических изображений богов принадлежит описанный Павсанием истукан Зевса, стоявший во храме Афины в Лариссе, привезенный сюда будто бы из Трои. Зевс этот был изображен с тремя глазами: двумя — на обыкновенных местах и третьим — на лбу. Павсаний высказывает предположение, 1 Vos s. Myth. Br. Ill, 190 и ел.

2 VIII, 42.

86

что три ока Зевса служили выражением владычества его над тремя областями мира: небом, морем и преисподней, ссылаясь на то, что имя Зевса давалось писателями не только богу небесному, но и властителю преисподней («подземный Зевс» у Гомера, Ил. IX, 456) и владыке морей (Эсхил).1 Зевс в данном случае получает такую же трехсоставную природу, как Геката. Мы увидим далее, что идея эта олицетворяется и в вероучениях других народов. Уже в одном из ведических гимнов Варуна восхваляется как властитель земли, неба и воды.2

Италийцы.

Мифология римлян в том виде, как мы встречаем ее в произведениях древнеримской литературы классического и позднейших времен, на первый взгляд является как бы снимком или переводом с греческой: Юпитер и Зевс, Юнона и Гера, Минерва и Афина, Аполлоны Римский и Греческий, Диана и Артемида, Меркурий и Гермес, Нептун и Посейдон, Веста и Гестия и т. д. во многих отношениях отождествляются, в связи и одновременно с процессом общей эллинизации, постигнувшей римлян, особенно в течение 2-го и 1-го веков до Р. X. Но если мы снимем это позднейшее эллинское наслоение, то открывается совершенно своеобразная древнеиталийская мифология, которая, в свою очередь, может быть разложена на разнообразные составные части, соотвественно разнородным, вошедшим в нее еще до общей эллинизации Римского государства, элементам. Население Рима произошло из различных племен. Главнейшие из них были, с одной стороны, латины и сабины (и родственные последним умбры, оски и др.), с другой — резко отличавшиеся от тех и других этруски. В то время как религия первых отличалась светлым, ясным, в значительной степени рассудочным характером, религия этрусков, напротив того, окрашена была мрачным, фантастическим

P a u s а п. II, 24. — Самое широкое развитие получили фантастические изображения богов у индусов: «Божества (в Индии) противопоставляются простым смертным посредством противоестественного нагромождения членов: голов, рук и ног, — говорит Любке. — Так, бог Равана имеет 4 головы и 20 рук; Брама и Вишну изображаются с 4-мя, Шива с 4-мя или 5-ю головами, последний иногда с одной головой, но с 3-мя глазами (ср. выше: 3-х и 4-х головые Гермы, 3-х годовая Геката, 3-х окий Зевес). Иногда Вишну получает львиную или кабанью голову, Генеша — даже слоновью голову (ср. выше Геката с 3-мя или 4-мя звериными головами, «Черная Деметра» с конской головой); наконец, встречаются трехголовые фигуры, изображающие не что иное, как индийскую Троицу (Тримурти): Брама, Шива и Вишну». Lubcke. Gesch. d. Plast. I, 10—11. 2 Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 49.

87

колоритом, выражалась в жестоких обрядах, в таинственных гаданиях и чарах. Римская (собственно латинская) мифология, по выражению Моммзена, есть результат отражения земного Рима в высшей, идеальной области, в которой с мелочной точностью воспроизводится все — и малое, и великое. Государство и род, каждое явление природы и каждая отрасль духовной деятельности, каждый человек, каждое место или предмет, даже каждое действие в области римского права, находят себе отражение в мире римских богов. Дух, покровительствующий отдельному действию, существует не дольше самого действия; дух, покровительствующий отдельному человеку, живет и умирает вместе с человеком; и только в том смысле божества эти существуют вечно, что постоянно возобновляются подобные действия и однородные люди, а вместе с ними постоянно возникают и однородные духи... Отвлеченные понятия и олицетворения составляют сущность как римской, так и греческой мифологии; но, в то время как у греков каждый значительный мотив тотчас облекается в известные образы, в форму мифа или сказания, у римлян основная мысль сохраняет свою первоначальную неподвижность. Национальная римская теология старалась во всех отношениях схватывать понятия важных явлений и качеств, снабжать их определенной терминологией, схематически их классифицировать и, согласно этому, призывать богов или группы богов и научать толпу верному способу их призывания. Римская теология вращалась в таких, внешним образом извлеченных, понятиях, отличавшихся столько же почтенной, сколько смешной простотой; представления, как, напр., осеменение (saeturnus) и обработка полей (ops), цветение (flora), война (bellona), граница (terminus), молодость (juventus), благополучие (salus), верность (fides), согласие (concordia), принадлежат к древнейшим и священнейшим римским божествам. Может быть, искреннейшим из всех римских культов был культ духов-покровителей домов и клетей: в общественном богослужении — почитание Весты и пенатов, в домашнем — боготворение лесных и полевых богов, преимущественно же собственно домовых богов, Лар (Lares), которым постоянно посвящалась часть от семейной трапезы и поклонение которым, еще во времена Катона-старшего, составляло одну из первейших обязанностей хозяина дома. Но в иерархии богов вообще, эти домовые и полевые боги занимали скорее последнее, чем первое место; в религии римлян, исключающей идеализацию, народное благочестие естественно находило наибольшую пищу не в широкой и общей, а в простейшей и индивидуальнейшей абстракции.

Богопочитание у народов сабинского племени, насколько можно судить по скудным, дошедшим до нас сведениям, основывалось на подобных же началах, как и религия латинов, хотя и не было

88

тождественно с латинским: это доказывается тем, что в Риме существовало особое общество, заботившееся о сохранении сабинских обрядов. Боги и латинов, и сабинов имели сходный в основе, отвлеченный, безличный характер, но отличались совершавшимися в честь их обрядами. Характеристическое различие между теми и другими в настоящее время трудноуловимо.

Средоточием не только римского, но вообще италийского богослужения, в древнейшую эпоху, был бог Мамерс, Маворс или Марс, покровитель стад, божественный, победоносный защитник от врагов. Ему посвящен был первый месяц в году (март, — до введения Юлием Цезарем нового, «юлианского» календаря, по которому первым месяцем стал считаться январь). Рядом с Марсом почитались и получили первенствующее значение в римской государственной религии: Юпитер, в качестве гения римского народа, и К в ирин (т.е. копьеносец), впоследствии слившийся с возведенным в божественное достоинство Ромулом. Этим трем богам служили жрецы, избиравшиеся из древнейших родов граждан и называвшиеся, в отличие от жрецов прочих богов, —высшими, Flamines majores. В то же время культ богини Весты, представительницы очагов каждой из вошедших в состав города Рим курий, получает высшее значение: возжигается один, общий, городской очаг, которому служат шесть целомудренных дев — весталок; это служение огню, как общественной святыне, принадлежало к священнейшим римским культам и удержалось в Риме при введении христианской веры долее всех прочих языческих культов. Затем учреждены были святилища Дианы, как представительницы латинского союза, и некоторых других богов, в честь которых устанавливались специальные празднества, к которым приставлялись жрецы, в отличие от вышеназванных, высших, носившие уже наименование низших. Flammes minores.1 Главнейшими из этих богов были: Янус— представитель всякого начинания, Сатурн— бог посева и земледелия вообще, Меркурий—бог торговли, Вулкан—бог огня и очага, Юнона—богиня неба, Минервабогиня мысли, One—богиня земли, Венера—богиня весны и красоты, Ц е p e p а — богиня плодородия и др. Большинство этих богов и богинь, соответственно разнообразию оттенков представительствуемых ими явлений и действий, получали множество разнообразных эпитетов, в свою очередь возводившихся в значение наименований самостоятельных божеств. Все эти божества пред-

Mommsen. Rom. Gesch. I, 161 и ел.

89

ставляли, как видно, олицетворения известных явлений и сторон народной жизни, но они лишены были личности; они, пока не укоренились в римском народе греческие сказания и мифы, впоследствии перенесенные на римских богов, не имели ни предков, ни ? ? ? о м к о в. Взаимные отношения их ограничивались лишь сопоставлением некоторых богов и богинь во взаимные супружеские отношения, остававшиеся, однако, бесплодными: супругой Юпитера была Юнона, Янусу противопоставлялась Диана, Сатурну — One, Марсу — Венера, Вулкану — Веста. Следует заметить, что такое божественное олицетворение известных явлений и понятий в соответствующих мужских и женских образах весьма свойственно древнеиталийскому религиозному мировоззрению и проводится последовательно, именно в области наиболее близких сердцу древних италийцев, наиболее искренно почитавшихся ими богов, полевых и лесных; так, кроме вышеназванных сочетаний главнейших богов и богинь, Faunus, Lupercus, эпитеты Марса, сочетаются с богинями Fauna и Luperca; лесные боги Silvii — с такими же богинями Silviae^ Liber, соответствующий греческому Дионису, с libera; Ruminus, пастуший бог — эпитет Юпитера — с богиней Rumina и т. п.

Вникая ближе в значение главных древнеримских богов, мы и в них узнаем первоначальное, основное значение их, как олицетворения главнейших явлений природы, наиболее влияющих на жизнь земледельцев и пастухов, каковыми были в старину и древние латаны и сабины, обусловливающих их благосостояние: небесного света и небесной влаги. Представителями небесного света были, кроме солнца и луны, как явлений физических, — Ma p с, который, подобно греческому Аресу, был первоначально богом солнца, покровителем стад и растительности, представителем плодородия, и Диана (также Юнона светящаяся, Juno Lucina), как божественное олицетворение луны. Представителем небесной влаги, подобно Индре и Зевсу, был Юпитер. Над названными богами стоял, в первоначальном, древнейшем значении своем, Янус, бог начала и конца всякого дела, имя которого в древнейших молитвенных формулах произносилось перед именем Юпитера, называвшийся в гимне салийцев «богом богов», — Янус, властитель над небом и небесными явлениями, над всеми делами, происходящими на суше и воде, источник рек и потоков, творец всего бытия, всяких дел, времен, богов.1 Нетрудно узнать в нем, следовательно, божество, в основном значении своем весьма

1 Preller. Rom. Mylh. I, 166 и ел.

90

сходного с индийским небесным богом Dyaus и заступившим, впоследствии, место его Варуной, с иранским Агурамаздой, с греческим Ураном, вытесненным и замененным Зевсом. Янус обыкновенно изображался с двумя лицами, смотревшими в разные стороны, вперед и назад, в будущее и прошедшее. Но древние писатели упоминают и о четырехлицем Янусе, который, как свидетельствует лидиец Иоанн, по толкованию Варрона, у этрусков олицетворял небо. Толкование это известно и Макробию.1 В лице Дианы почиталась богиня жизни, здоровья и плодородия, преимущественно в смысле деторождения, подобно греческой Артемиде и иранской Анагите, культ которых, как известно, был чрезвычайно распространен в Греции и Малой Азии. 2 Доказательством такому пониманию Дианы служит древнейшее изображение ее в Риме, по образцу Эфесской (Малоазийской) Артемиды,3 вся фигура которой была покрыта бесчисленными сосками, — аллегорическим выражением обильного питания и плодородия. Юнона представлялась покровительницей женщин и девиц во всех обстоятельствах их жизни (ср. эпитеты ее: Jugalis, Pronuba, Virginensis, Domiduca и пр.). Как олицетворение луны, в качестве светящейся (Juno Lucina), она покровительствовала родам и браку. Марс, как бог солнца, был покровителем растительности: эти качества его выразились в эпитетах Silvanus и Faunus (от Silva и favor = лесной, т. е. сельский и благосклонный), получивших затем самостоятельное значение: и Сильван, и Фавн уже в древнюю эпоху были самостоятельными божествами. Сильваны являются и во множественном числе, и им сопоставляются лесные девы: Virae, Virgines, Silviae. Рядом с Фавном стоит Фавна, носящая также разные другие названия: Maia (умножающая), Вопа Dea (добрая, благая), Carmenta (вещая) и др. Точное так же специализировалась и богиня весны и любви, цветов и красоты, M u 11 е r. D. Etrusk. II, 58- — В гимнах Вед Варуна восхваляется в выражениях, почти буквально совпадающих с приведенной только что характеристикой древнейшего Януса: «Я, царь Варуна..., воле Варуны подчиняются все боги», —ив другом месте: «Он (Варуна) распростер землю пред солнцем, он устроил весь мир, он владыка вселенной, он распределил времена, дни, месяцы, годы, священные обряды. По его законам текут реки и наполняют море, которое, однако, не выходит из берегов; в водах его золотой чертог». Мы видели выше, что Варуна называется «четырехлицым» (ср. Janus quadrifrons). Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 48, 50, 54.

В Греции божество луны почиталось в лице Артемид ы, С е л е н ы, Г е к а т ы, отчасти—Геры Аргивской; в Малой Азии— в лице Анаиты (в Армении, в Цели Понтийской), Мена (???), бога луны (в Кабире Понтийской, во Фригии), Ma (??), богини луны (в Каппадокии), и т.д. S t га bo. XI, 532; XII, 535, 557, 559, 577.

3 Mommsen. Rom. Gesch. I, 233.

91

получившая разные названия: ферония (греческие писатели объясняли ее как богиню цветов, любящую венки, или сближали с Персефоной, которая была одновременно богиней весны и смерти), Флора, почитавшаяся как богиня весны и цветов, в широком смысле этого слова — как покровительница и благодетельная мать плодов земных и даже плодов, созревающих в материнском чреве, символом которых служит цветок; Венера, прекрасная представительница весны, цветов и природных прелестей, как предыдущие две сродные ей богини, в свою очередь получавшая разные эпитеты, определяющие те или другие, более специальные стороны богини по отношению к человеку. Названные божества, при своей отвлеченности, безличности и бесплотности, не могли, разумеется, представляться вполне обособленными, но, смотря по более широкому или узкому представлению их свойств и качеств, более или менее взаимно сливались или перекрывали друг друга, отличаясь друг от друга не столько присущим им внутренним значением, сколько особенностями установившегося в честь их культа. Божества весеннего плодородия весьма близко родственны божествам-представителям земли и земледелия, плодородия почвы вообще, в свою очередь образующим цикл богов и богинь, очень сходных между собой и также нередко перекрывающих друг друга, несмотря на неменьшее разнообразие даваемых им наименований. Во главе их стоят Сатурн и One; последняя тождественна с матерью-землей, Tellus, с богинями Асса Larentia, Матерью Лар, принимающею в недра свои как семена посевов, так и прах умерших, с De a Dia, называемою так в гимнах Арвальского братства, наконец с Церерой, богиней плодородия и жатвы, в свою очередь составляющей одну группу с uber и libera, божествами веселой свободы, обильного плодородия, которое, как и у греков, во время празднеств в честь Диониса (также в древнейших изображениях бога дождевой влаги и похоти, Гермеса), находило себе символическое выражение в образе фаллоса (fascinum), чествуемого, возимого в торжественной процессии, приносящего, по народному представлению, изобилие и благополучие, отвращающего всякую беду, чары и сглазы. В мрачной преисподней, в царстве мертвых, властвовали, рядом с только что названною Матерью Лар, боги смерти: Orcus и Dispater.

Вышеупомянутая (стр. 87) идея владычества одного божества над тремя областями мира в римской мифологии выразилась не только в образе заимствованной от греков трехвидной Дианы (Diana trivia, triformis, ср. трехвидная Геката), но и в виде какого-то темного, самостоятельного и могущественного подземного бога: одной угрозой назвать его страшное имя можно было, по народному верованию, подчинить своей власти всех прочих

92

богов ночи и преисподней. Этот властитель над тремя царствами — triplicis mundi Suminus — по выражению Стация, живет в Тартаре; 1 перед именем его, по словам Лукана, трепетала земля. 2

В то время как в городах божествам воздвигались храмы и идолы (первые идолы, по свидетельству Варрона, воздвигнуты были в Риме около 170 лет после основания города: до того молились богам без вещественного их изображения), сельские жители продолжали, по древнейшему обычаю, воздавать почести богам в природных святилищах: на вершинах гор, в священных рощах, у священных источников. Плиний называет деревья древнейшими храмами богов, перед которыми возносились молитвы более искренние, чем перед идолами, блещущими золотом и слоновой костью. Водам рек и источников приписывалась очистительная, питательная, оплодотворяющая и воодушевляющая сила. Характерную особенность такого древнейшего богопочитания составляет олицетворение богов не в виде идолов, но символами или атрибутами из растительного или животного мира, или иными предметами, напр., орел служил символом Юпитера; волк, бык, конь, дятел, также копье, щит и т. п. — символами Марса; копье — символом Квирина; бык, козел и коза в культе Фавна, Юноны и др. служили эмблемою плодородия; наконец, змея, скрывающаяся под землей, ежегодно обновляющая свой покров, сделавшаяся предметом бесчисленных сказаний, служила эмблемою гениев и домовых духов и принадлежала, вследствие того, к обычным домашним животным в Риме. Животные и птицы получали еще тем более важное значение, что в среде всех древнеиталийских народов были сильно распространены гадания и предвещания по ходу, полету, движениям, крику, также по внутренностям животных, составляющие занятия и обязанности особенного класса волхвов, — авгуров (avis — птица, augur — птицегадатель).—В этом последнем отношении особенно сильно проявилось влияние на римское волхвование, т. е. искусство гадания и предвещания (divinatio), со стороны этрусков, между которыми чрезвычайно была развита техника гаданий по внутренностям животных, угадывания и изложения воли богов, проявлявшейся в разных чудесных явлениях природы, в особенности в явлениях

" Statlus. Theb. IV, 514.

2 Lucanus. Phrasal. VI, 743.

3 Mommsen. Rom. Gesch. I, 233, прим.—В открытых в долине реки По многочисленных свайных постройках древних италийцев, при новейших раскопках не найдено ни одного предмета, который бы имел соотношение с культом богов, а равно и ни одного идола. Heibig. Die Ital. 24.

93

молнии и грома, сделавшихся у этрусков предметом особенной науки или учения о молниях.

Наиболее сильно было, однако, влияние греков на римлян, приведшее к полной эллинизации религиозных представлений последних. Впоследствии римская религия приняла в себя еще массу божеств и культов иноземных, а именно: египетских, фригийских, сирийских, персидских и др.

При рассмотрении славянских божеств и сличении как природы, так и наименований их, с божествами прочих древних народов, нам не раз придется останавливаться на аналогиях, всегда поразительных, между явлениями из религиозной жизни славянских и древнеиталийских народов, преимущественно сабинов, которые, и независимо от мифологии своей, в некоторых проявлениях народной своей жизни обнаруживают замечательное сходство с народами славянскими. Вспомним, прежде всего, древнюю легенду о колонизации сабинов, — легенду, проливающую неожиданный свет на близкое отношение между народами этого племени и славянами, и обратим внимание, с одной стороны, на связанную с этой легендой номенклатуру сабинских поколений, с другой — на общинный строй жизни главнейшей отрасли сабинского племени — самнитов, в отличие от Латинского государства, централизованного в Риме. Теснимые умбрами, сабины, по словам легенды, дали обет «священной весны», т. е. поклялись посвятить богам родившихся в год войны детей своих (сыновей и дочерей), с тем, чтобы они, достигнув совершеннолетия, направились за пределы сабинской земли для отыскания себе новых жилищ. Во главе одной из выселявшихся партий, направившихся первоначально в горы, в окрестностях реки Загра, шел бык (bovis) Марса: эта партия получила название сафинов или самнитов. Основанный ими город получил название Bovianum в честь священного быка. Вторую партию вел дятел (picus) Марса; эта толпа переселенцев заняла нынешнюю область Анконы, под именем пицентов. Третью партию вел волк (hirpus) Марса; она заняла область Беневента, под именем гирпинов. По имени самого Марса получило название поколение марсов (Marsi). Подобным же образом, по словам Моммзена, из общего ствола отделились и прочие народы или поколения. Во всех их сохранилось сознание родства и общего происхождения из сабинского отечества. В то время как умбры погибли в неравной борьбе, и западные отпрыски этого поколения слились с латинским и греческим населением страны, сабинские племена, замкнутые в отдаленных горных местностях и свободные от влияния этрусков, латинов и греков, сохраняли свою самостоятельность. Из всех народов сабинского племени самниты (от которых отделились и направились на юг и на запад

94

поколения кампанцев, луканцев и бреттиев) достигли первенствующего значения в восточной Италии, как латины — в западной. В Самнии мы не встречаем преобладания одной какой-либо общины, также не было здесь какого-либо городского центра, который бы сдерживал самнитский народ, как Рим — латинский; но сила страны лежала в отдельных сельских общинах, в собрании представителей сих последних. В связи с этим, и политика этого союза была не наступательная, как римская, но ограничивалась обороною своих границ. Вся история обоих народов, — продолжает Моммзен, — была предначертана в диаметрально противоположной системе их колонизации. Что приобретали римляне, то делалось достоянием государства; что занимали самниты, то завоевывали толпы добровольцев, отправлявшиеся на захват земель, предоставлявшиеся отечеством своим на произвол судьбы, и в счастье и в несчастье.1

Взглянем теперь на разительную аналогию между названиями только что перечисленных поколений сабинского племени и наименованиями многочисленных народов и народцев славянских. Название самниты, Samnites (ср. греч. ????????) означает копьеносцев (то же значение имеет и название квириты, которое давалось сабинам) и может быть приравнено к имени одного из главных племен балтийских славян —ведет о в (ср. ниже ст. «Велес»). Основанный самнитами город Bovianum (ср. также названия городов: Tauracia [Taurus — тур, бык ] в Самнии, Taurania в Кампании и Лукании, Bovinum в Апулии, Bovillae и Vitellia [vitulus — теленок ] в Лациуме, и пр.), по имени соответствует городу Волыни и многочисленным географическим названиям, производимым от слова вол или тур (бык), весьма часто, повсеместно, встречающимся в славянских землях (см. ниже ст.: «Олицетворение солнца» — Тур). Отделившимся от самнитов поколениям: кампанцам и л у к а н цам, т.е. обитателям полей и лесов, соответствуют, между славянскими племенами, на западе: л у чане (лука [серб.], loka словин.], lauka, lucina [чеш.], laka [польс. ] = луг, поляна) и древа не (ср. древляне), на востоке: поляне и древляне (названные так, по словам Нестора первые: «занеже вполе седях у», а вторые: «зане седоша в лесех»).2 Третьим поколением, отделившимся от самнитов, были бреттии. Если принять происхождение этого племени от одного корня с греч. ????? = шумлю, бушую, свирепствую, и серб. в ? е т и = кипеть, свирепст-

Mommsen. Rom. Gesch. I, 115 и ел. 2 П. С. Р. Л. 1, 3, 12.

95

вовать, то имя бреттиев или вреттиев соответствовало бы названию балтийско-славянского племени лютичей (лютый = свирепый) . 1 — Вещему Марсову дятлу, в честь которого, по словам сабинской легенды, получило свое название поколение пицентов, у славян соответствует вещий ворон (символ бога солнца, Аполлона, как у греков, так и у римлян); по имени ворона называется поколение балтийских славян враны или варны (Warnabi, Vamovi), занимавшие Вранью землю (terra Wamowe), в нынешнем герцогстве Мекленбургском. 2 Имя ворона звучит и в бесчисленных географических названиях славянских местностей. Ворон называется также krkawec (чеш.), k г u k (польс.), каркун (Владим. губ). Вероятно, в связи с этим именем ворона находится название племени корконтов, упоминаемого Птолемеем.от которых Исполиновы горы получили название Крконоше.3 Наконец, в чешских преданиях, сообщаемых Козьмою Пражским, важную роль играют мудрый народный правитель К r a k или К г о k, имя которого, по словам Богухвала, означало ворона (Krak, qui legitime corvus dicitur).4 По имени Крака был назван город Краков.5 Крак (Ворон) напоминает собою Пикуса (Дятла), который в древнеиталийском сказании также является в образе правителя, а именно царя и храброго витязя,6 с тою, впрочем, разницей, что Пикус, бездетный, превращается в дятла, а Крак оставляет своему народу трех мудрых и вещих дочерей — прорицательниц; последняя черта опять сближает Крака с Пикусом, отличавшимся именно вещей природой своей.—Гирпины, названные в честь Марсова волка, находят себе соответствующее название в имени вильцев (волков).7 Не сюда ли следует отнести и хорутан? [ср. hert (словин.), хрет (болг.), хрт (серб.), хорт (русс.) = борзая собака; на Украине волки называются хортами или хартами св. Юрия]. Отождествление хорта (собаки) с волком естественно: оба животные суть только разные виды одного рода (canis). Собака и волк отождествляются и в великорусском заклинании, произносимом во время святочного гадания о суженом: «Залай, залай, собаченька! Залай, 1 Лютичи и велеты обыкновенно признаются за разные названия одного и того же племени.

2 KIihnel. D. SI. Ortsnam. 155—156.

3 Эрбен. О ел. мифол. 112, пр. 1.

4 Там же. 121.

5 С о s m a s. Chron. Bohem. 10.

6 Virgil. Aen. VII, 170 и ел. -Ovid. Metam. XIV, 313 и ел.

7 Вильцы — третье название, дававшееся поколению велетов. Вероятно, однако, лютичи, вильцы и велеты были разными ветвями одного поколения.

96

серенький волчек!» 1 — Название поколения марсов (Марс = светлый, сияющий бог, соответствует славянскому Белбогу или Белину) находит себе аналогию в имени славянского поколения б едино в. —Обращаюсь, наконец, к первоначальному имени всего племени: сабины. По объяснению Феста, оно произошло от почитания и славления богов (Sabinia cultura deorum dicti, id est ??? ??? ????????2 [??????? = уважаю, почитаю]). Понятия честь, почитание, восхваление на разных славянских наречиях обозначаются словами слава, славление, отсюда, следуя объяснению Феста, смысл названий обоих народов: сабинов и славян весьма близок. С другой стороны, название «сабины» совпадает с именем венетов (энетов, антов или вантов [= вятичей? ]). Имя это производят от корня в а н (также в а н д), означающего у индусов чтить, выражать почтение, хвалить, отсюда венеты = почтенные, достохвальные, славные. Такое значение древнего имени славян подтверждается и свидетельствами Иордана и Павла Диакона, которые переводят название энет словом: достохвальный, славный (Enetici namque laudabiles dicuntur, — говорит Павел Диакон).3 В связи с таким значением названия энетов находится и производство некоторыми писателями имени их от ???? = хвала, слава, ??????? = достохвальный, славный. Итак, названия: сабины, энеты и славяне служат выражением одной мысли, что, ввиду и других, общих названным народам черт, дает, в свою очередь, повод к сближению сабинов со славянами. Такое толкование имени славян, конечно, противоречит общепринятому производству этого названия от «слов о», т. е. «говорящие», в отличие от «немцев» (немых), не говорящих на славянском языке.

Снегирев. Рус. пр. праз. II, 44. —Вспомним, чтоАресу, близкородственному Марсу, приносились в жертву собаки (Preller. Gr. Myth. I, 257). He произошло ли и название сербов (Serbi, Sirbi, ?????? древних писателей): срб, србин от одного корня с сабинским hirpus, hirpinus? В таком случае, имена славянских народов: вильцев, хорутан и сербов были бы синонимами и находились бы, подобно названию италийских гирпинов, в ближайшем соотношении с культом божества солнца, одним из главнейших символов которого, у большинства древних народов, был волк. Вспомним стоявшее во служении Марса древнее товарищество или братство «Волков» (Luperci) в Риме, святилище этих «Волков» находилось на Палатине CLupercal); рядом с ним существовало еще другое товарищество «Волков» (Фабийское), имевшее свое святилище, вероятно, на Квиринале (Momrnsen. Rom. Gesch. I, 50, 53). Достойно внимания, что в Этрурии, при слиянии рек Тибра и Пара, на сабинской границе, стоял город Horta или Horlanum, ныне Orti <М asselin. Diet. gen. de geogr. I, 628).

2 Festus. De verb. sign. 342.

3 См. у Гильфердинга. Древ. пер. ист. ел. II, 156, 157, прим. 14 и 15.

97

Общинный строй народной жизни самнитов, лишенной централизации, в отличие от латинов, группировавшихся около Рима и сильно тяготевших к этому могучему центру, в свою очередь сближает народы сабинского племени со славянским. — Замечательно также, что, по словам римских ученых, древние латины носили только по одному, личному имени; под влиянием же сабинов, вошло в употребление называться двумя именами: собственным и родовым, из которых второе даже получило более важное значение, чем первое, 1 — черта, хотя и свойственная многим европейским народам, но, во всяком случае, довольно резко отличающая сабинов от латинов.

В то время как греческий язык дошел до нас в четырех главнейших диалектах, замечает Бреаль, «латинский язык задушил своих братьев, так что, не случись некоторых счастливых находок, можно было бы подумать, что это был единственный язык древней Италии».2 Менее всего оставил по себе следов язык сабинский, из которого до нас дошло только несколько слов; о сабинском происхождении этих слов мы узнаем из свидетельств некоторых древних ученых (Варрона, Сервия, феста). Некоторые их этих слов 3 представляют сходство со славянскими, или по крайней мере служат для выражения сходных или родственных понятий, таковы, напр., сиpencus = sacerdos, жрец—слово, близкородственное древнерус. кобьник, серб. к о б н и к = предрекатель, предсказатель (= волхв, жрец: ср. к о б ь (древнерус.) = колдовство, волхвование). В герцогстве Мекленбургском (возникшем на месте древних поселений балтийских славян) есть город, под названием Kuppentin, который в актах 13-го столетия называется: Kobandin, Cubbandin, Cobendin и т. д. 4 — Catus =acutus, острый,—k a t (чеш., польс.), кат (великорусе., малорусе.) = палач (ср. Scharfrichter): «щоб тебе кат сиконув...»—бранятся малоруссы 5. — Alpus = albus, белый. Гора Mons Albanus, город Alba longa, река Albula (Тибр) — названия, соответствующие многочисленным славянским названиям: Бе л а гора, Белые горы, Белый камень, Белград, Белгород, Белградчик. Бела, Бела вода, Белый колодезь (ручей) и т. п.6 Кроме того, река Эльба в старину называлась славянами Л а б а

1 M о mm se n. Rom. Gesch. I, 25.—Deecke. Etr. Stud. Ш, 367.

2 В real. Les tab. Eugub. XXVI.

3 Перечень сабинских слов см. у Не по р. De ling. Sab. 52—54; M u Ile r. D. Etrusk. I, 34—35. пр. 97.

4 K u h n e l. D. SI. Ortsnam. 78.

5 Hомис. Укр. приказ. 3689.

6 Голевацки и. Геогр. слов. 39—43.—Кн. больш. черт. 61.

98

("Белая), отсюда пол а б с кие славяне; Л а б—река в Сербии; Лаба, Лабань— реки на западном Кавказе; л а б у д (серб.), l a b u d (словин.), l a b u t (чеш.), l a b e d z (польс.) =лебедь (= белая птица)1.—S cens a или scesna, умбр. cesna^cena, coena, ужин, вечеря, кушанье, обед, — у сербов ч есница= обрядный хлеб, приготовляемый к рождественской трапезе. 2 —Hernici (dicti a saxis, quae Marsi hern a dicunt, — поясняет Фест) = горные жители, — h о r n i k (чеш.), г о p а н и н (серб.) = горный житель, gorenec = житель Верхнего Крайна (Obercrainer).—Sol=solnce (словин.), слънце (болг.), сунце (серб.), slunce (чеш.), si once (польс.), со л н ц е (рус.).—Mamers— самнитское название Марса. Герборд, как мы видели выше (стр. 30), говорит, что Я p о в и т полатыни называется Марс: у сербов мама значит ярость. Несомненно найдутся и другие, подобные же параллели 3.

Следует, однако, заметить, что слово «белый» в старину не только служило обозначением белого цвета, но выражало приблизительно то, что ныне означает «красный» т.е. красивый, прекрасный. Титмар (Chron. VIII, 3) пишет: «Belek ne gin i, id est p u lehr a domina slavonice dicta». В жизнеописании Отгона Бамбергского (S. Crue. ?, 20) читаем: «ad... civitatem, quae a p u lehr о loci illius in barbara locutione vocabulum trahens, Belgrod nuncupatur». См. у Гильфердинга. Ист. балт. слав. I, 233.

2 Впрочем, чесница может быть называется так потому, что в нее запекается монета: кому достанется кусок печения, заключающий в себе монету, тот считается счастливым —«честит». В Свищове, в Болгарии, подобный же хлеб с запеченной монетой называется «бугувица» (боговица), там его разрезают и едят 20 декабря. Ч о лаков. Българ. н. сб. 56.

Должно ли считать простой случайностью совпадение имен некоторых древнеиталийских городов с названиями древних городов и поселений преимущественно западнославянских, напр: Taete, Cures, Bovianum (ныне Bojano) в Самнии, и Тетин (Tetin), Курим (Kourim) — древнейшие чешские городища (В о ц е л ь. Древ. быт. ист. слав. 239, 244), Bojaneviz (в акт. XIII в., ныне — Jennewitz) в герц. Мекленбургском (К u h n е l. D. si. Ortsnam. •62), ср. также местечки: Бояново в Познан, обл., Б о янов в Чехии, Бояны в Буковине (Го левацки и. Геогр. слов. 29). — V u 1 с i ( - Wici), в южной Этрурии (прежде занятой народами умбрийского или сабинского племени), и VI ci ? (чеш.), В у чин (серб.) и т.п. Ср. Vuilci (Вильцы или Лютичи) у Гельмольда. —Luna, Luca на северо-западной, Perusia—на восточной окраине Этрурии (последняя—на умбрийской границе), и древнеславянский город Луна (ныне Люнебург, в бывш. корол. Ганноверском: «castrum Luna, quod hactenus Lumbork vocitatur», —говорит Длугош, причем прибавляет, что славяне называли лунный свет, сияющий в ночную пору, «lunam vocant». Hist. Pol. I, 84 (Ср. древнеслав. лоунь, рус. лунь); Лукф, Лукавец, Лукавицы—многочисленный ряд названий местностей в землях западных и южных славян (Головацкий. Геогр. слов. 191—192), Кривая Лука, Турьи Луки, Великие Луки и т. п. в России (Кн. больш. черт. 22, 234, 266); Perun.Peron (в акт. XIII в., позже Pron, Prohnstorf) в Балтийском Поморье, Перан в Истрии, Перущица в Болгарии, Перун, Перуново и т. п. в разных

99

Будучи далек от мысли, на основании приведенных сближений, которые пока могут показаться только случайными, делать какие-нибудь выводы или хотя бы продолжение о более близком соотношении или родстве сабинов со славянами, я, однако, счел необходимым отметить бросившиеся мне в глаза приведенные на предыдущих страницах общие черты и тем заранее подробнее мотивировать сделанные мною ниже сближения между некоторыми божествами древних славян и древних италийцев и римлян вообще, в религиозных верованиях и представлениях которых нередко проглядывают весьма древние черты, повторяющиеся и в религии славян-язычников и имеющие, вследствие того, очевидно, одну, общую точку исхода.

Не следует упускать из виду и то, что в древнейшем разделении римских граждан сохранились следы слияния воедино трех, вначале, вероятно, независимых, общин: рамнов, луцеров и тициев, из которых первые две принадлежали латинскому племени, последняя же, несомненно — сабинскому.1 Итак, независимо от самостоятельного развития сабинского племени, в лице вышепоименованных народов и поколений, занимавших всю восточную часть средней Италии и значительную долю южной, сабинские элементы легли в основание и римской жизни, в лице одной из трех древнейших римских общин — тициев. Преллер приписывает сабинам не меньшее влияние на религию и обычаи Рима, чем латинам.2

местах России (см. ниже ст.: «Перун»).—Buxenthuin, Velia в Лукании, и Б у конец (ныне Любек. «Castrum et civitatem Bukowyec, quam Almanni Lubyk appellant», —говорит Длугош. Hist. Pol. I, 84); Головацкий (Геогр. слов. 35—36) называет еще 9 местечек этого имени в Лужицах, Чехии, Галиции; кроме того Буковина, также Бук, Букова, Буково, Буковско и пр.; Буки в Киевской губ.; Вилия, деревня на реке того же имени в Волынской губ. (Welija польс.). В Ипат. летоп. упоминается Велия (Головацкий. Геогр. слов. 56); в Воскрес. летоп., в списке городов литовских, называется река Велия (П. С. Р. Л. VII, 240).—Croton в Бреттии, Crotona в Этрурии, и Krtov, Krten, Krtenoy и т. п. в Чехии (См. у Эрбена. О слав. миф. 96). —Очевидно, римское влияние в названиях городов в славянских землях, каковы, напр.. Villa Rome, Roma (в акт. XIV в.) в герц. Мекленбургском (Roma, река в Венгрии); Mamerow (в акт. XVII в.), Marsowe (в акт. XVIII в.) в герц. Мекленбургском, M a r-m а г u s ska stolice — уезд в Венгрии (Головацкий. Геогр. слов. и К u h n е l. D. si. Ortsnam. См. соответствующие названия). Ср. Mamertium в Бреттии. 1 Mommsen. Rom. Gesch. I, 45.

Rom. Myth. I, 7.

100

На юго-восточном побережье Балтийского моря, перерезанном реками Вислою, Неманом и Западной Двиной, гранича с запада, юга и востока со славянскими народами, жили языческие народы

литовского племени: пруссы, литва, жмудь, жемгала, летгола, корсь, обращение которых в христианскую веру последовало в эпоху уже довольно близкую к нашему времени, а именно в 14-м и 15-м столетиях. От природы поставленные в условия жизни, сходные с теми, в каких жили соседние с ними славяне северо-западные (балтийские) и восточные (русские), представляя, кроме того, племенное родство с народами славянскими, а также значительное с ними сходство в языке, песнях, преданиях, обрядах, приметах и суевериях, народы литовского племени, еще во время своего язычества, служили предметом тщательного изучения современных писателей. Прусские, германские и польские летописцы 15-го, в особенности же 16-го и 17-го столетий, в подробности описывали разные черты из жизни, верований, обрядов народов литовских, которые случалось им видеть самим, или о которых они слышали от очевидцев. В сочинениях их изложены многие подробности церемонии жертвоприношений, сообщены некоторые тексты молитв и гимнов, воспевавшихся в честь богов, описаны послежертвенные трапезы и связанные с ними народные увеселения, наконец обряды и обычаи свадебные, погребальные и поминальные. Все эти песни, обряды и обычаи, разумеется, продолжали существовать в народном обиходе литовцев и много лет после официального обращения их в христианство, а потому еще во всей чистоте своей могли быть наблюдаемы и описываемы вышеназванными летописцами, из сочинений которых нам не раз придется извлекать примеры, долженствующие проливать свет на дошедшие до нас обломки славянской языческой старины, способствовать легчайшему восстановлению, воссозданию картины обрядных действий языческих славян. «Ни у кого в Европе не сохранилось столько старого, первобытного, деревенского, — замечает Костомаров. — С этой точки зрения разработка литовской старины и существующей до сих пор их народной поэзии и обычаев их быта чрезвычайно интересна и важна для науки. Близость этого племени к нашему, славянскому, делает необходимым изучение явлений старой литовской жизни».1 Наиболее обстоятельные и полные сведения мы имеем о верованиях и обычаях пруссов. Впро-

Русс. инор. I, 6.

101

чем, немало собрано и сведений, касающихся народных верований литвы, жмуди, летголы (латышей).

Из древнейшего дошедшего до нас письменного источника — прусской летописи Петра Дусбургского (XV в.) — узнаем, что пруссы поклонялись явлениям природы, а именно: солнцу, луне и звездам, грому, птицам, также четвероногим животным и даже жабам; они имели священные рощи, поля и воды, в которых запрещалось рубить деревья, пахать землю, ловить рыбу. О священных рощах и источниках пруссов упоминает уже Адам Бременский: посещение этих святилищ воспрещалось христианам, так как, по убеждению пруссов, это осквернило бы святыню 1. Грунау (XVI в.) свидетельствует о поклонении пруссов змеям (к ним обращались женщины, прося о плодородии мужей своих), также о почитании деревьев, как жилища богов, наконец о признании огня за божество. 2 Анонимный автор Ordens-Chronik свидетельствует, что некоторые из пруссов поклонялись солнцу, другие — месяцу, иные — звездам, людям, животным, змеям, жабам, грому. Иные почитали за святыню леса и кусты, другие — воды.3 Почитание пруссами огня подтверждает и Лука Давид (XVI в.), по свидетельству которого огонь овина, куски горящего дерева, угли играли важную роль при известных заклинательных обрядах; по его же словам невеста, покидая родительский дом, обращалась с молитвою к «святому огонечку» очага. 4 — Весьма сходные сведения имеем и о древней религии латышей: «До сих пор еще, — писал в 1590 г. Вундерер, — встречаются (между латышами) люди, которые почитают и боготворят солнце, месяц и звезды, красивые деревья и thoten». (Todten? мертвых?) 5 Эйнгор в 1649 г. писал, что латыши «поклонялись солнцу, луне, грому, молнии и ветрам». б Латыши почитали дуб божеством мужского, а липу — женского рода. Такую священную липу видел еще в нынешнем столетии Крузе в северной Курляндии, близ Анцена, также другое священное дерево — близ Эрмеса, стоявшее на холме, рядом с жертвенником, имевшим вид четырехугольного камня. Множество подобных языческих святилищ, помещавшихся близ жилищ, и в которых, по народному верованию, 3 Почитание пруссами

1 Petrus de Dusburg. Chron. Pruss. V, 78—79.—Adam Brem. Hist. eccl. IV. 18.

2 G r u n a u. Preuss. Chron. I, 63.

3 Hartknoch Sel. diss. VIII, 144.

4 L. David. Preuss. Chron. 108, 134.

5 K r use. Urgesch. d. Esthn. V. 48.

6 Einhorn. Hist. Lett. Ill, 584.

102

обитали домовые боги, разрушены были в первой половине нынешнего столетия пастором Карлбломом. Почитание змей до сих пор оставило глубокие следы в среде латышей и даже эстов. По словам Крузе, и те и другие, если они не совершенно онемечены, неохотно едят угрей, вследствие змееобразного их вида.1 Поклонение явлениям природы, несомненно, было распространено и в среде прочих литовских народов. Что поклонение деревьям составляло вообще главнейшую черту литовских верований, замечает Костомаров, это подтверждается и известием, что когда Ягейло приводил в христианство свой народ, то он должен был прежде всего рубить священные леса, чтобы разлучить народ с предметами прежнего почитания. Следы языческого поклонения деревьям и камням долго сохранялись в Пруссии среди народа. После принятия христианства долго еще оказывали уважение к священному у язычников дубу близ Ромова. Когда для искоренения языческих суеверий эрмеландский епископ Ансельм приказал его срубить, то никто из некрепких в новой вере христиан не осмелился поднять на него топор, и тогда сам Ансельм срубил его. На месте нынешнего Торна, по преданию, рос огромный дуб, которому поклонялись. Неподалеку от Растенбурга предание помещает священную липу, под которую язычники приносили больных для исцеления, непременно при лунном свете. Впоследствии на том самом месте почитали Божью Матерь. Также сохранялась память о священных камнях. Недалеко от Рагнаты был на горе камень, к которому, по старой привычке, переходившей от прадедов к правнукам, оказывали уважение даже в XIX веке.2 Близ Дондангена, по словам Крузе, недавно еще на холме находился грубо обтесанный камень (ныне хранящийся в Дондангенском замке), к которому приходили с жертвенными дарами молодые девушки, желавшие выйти замуж. 3

К г use. Urgesch. d. Esthn. V. 48—49, 52. —«13 мая, —пишет еще в 1836 г. пастор Карлблом, — я предпринял первый крестовый поход против Mahjas-Kungi или домовых богов, которые у латышей этого (эрмесского) прихода отчасти пользуются еще большим уважением и которым два раза в год, в праздники св. Георгия и св. Михаила, хозяева, в ночную пору, приносят жертвы. Эти Mahjas-Kungi считаются злыми духами (разумеется, это уже позднейшее, искаженное представление), которых можно такими дарами умилостивлять и делать безвредными» («Inland» 1836, № 39: Heidn. Opferd. in Uvl.).—Почитание змей, по замечанию Костомарова, сохранялось в силе до XVI века, и следы его остаются до сих пор. Домашний уж был гений - покровитель дома. Почитание домашних ужей перешло к кривичам и сохраняется до сих пор в народных обычаях белоруссов. Русс. инор. I, 20. (Ср. тоже у римлян, стр. 93).

Русс. инор. I, 14. 3 К г use. Urgesch. d. Esthn. V. 51. прим.

103

Независимо от боготворения физических явлений, народы литовские поклонялись и личным божественным представителям этих явлений, духам или демонам, т. е. божествам, живущим в этих явлениях и управляющим ими, также божествам, специальным представителям и покровителям того или другого ремесла или занятия человека, того или другого обстоятельства его жизни; словом, весь окружающий мир, со всеми обращенными к человеку и влияющими на его существование сторонами и проявлениями своими, в воображении народном оживлялся, олицетворялся, и созидаемые фантазией народа божественные образы получали или общее, в особенности у латышей распространенное, название «матери» того или другого явления, или специальные собственные наименования; последние, разумеется, у разных отраслей литовского племени нередко создавались совершенно самостоятельно и оттого, за некоторыми исключениями, часто даже совсем не представляют взаимного сходства; сходные же и даже тождественные имена иноща имеют у разных народов литовских не только не тождественное, но даже различное значение.1 Писатели XVI и XVII столетий: Менеций, Стрыйковский, Грунау, Давид, Лазиций, Эйнгорн, Преториус и др. приводят обширные списки воздушных и водных, лесных, земных, домовых, богов огня, скота, пчел, хлебов и растений, представителей различных отраслей деятельности человека и т. п. «Имели они (летты), — пишет Эйнгорн, — еще особенных богов и богинь, каковы мать или богиня моря, которой молились рыбаки, богиня пашни, которую призывали земледельцы, богини лесов, дороги, садов, к которым взывали охотники, путешественники, домовые хозяйки... И хотя они ныне (т. е. в XVII в.) уже обращены в христианство и ежедневно поучаются в этой вере, — продолжает Эйнгорн, — они все-таки не оставляют язычества, но призывают еще своих богинь, а именно в обычных своих песнях, этих действительных гимнах богам. Я сам нередко слышал, — прибавляет автор, — как охотники в своих песнях призывали мать лесов, путешественники — мать дороги, женщины — мать садов или скота».2 В другом месте (в 1639 г.), перечисляя божества курляндских латышей, тот же автор называет «богов и богинь неба, грозы, грома, молнии, моря, ветров, огня, полей или пашен, садов, скота, тепла, пути, кустов и рощ».3

Более всего находим сходных имен в списках богов прусских и латышских, несколько общих имен встречаем между богами жмудскими (и собственно литовскими) и латышскими; меньше общих имен встречаем между богами прусскими и жмудскими (и собственно литовскими).

2 Einhorn. Ilist. Lett. Ш, 583.

3 Reform, g. Lett. I, 614.

104

Из этой массы божеств прежде всего и естественно выделяется высший владыка, который у латышей носил название Wezzais tehws, т.е. старый отец, главный бог, восседающий на небе, разъезжающий на облаках и оттуда наблюдающий за делами людскими, он же и творец гроз. «Я начинал свои работы с помощью матери Лаймы (счастья) и заканчивал припоминая Бога богов»,—говорится в одном из латышских заклинаний.1 «Старик бранится» (wezzais barrahs), — говорят латыши, когда гремит гром. — Впрочем, латыши имели и до сего времени вспоминают в своих песнях специального бога-громовика, Перкуна, общего всем народам литовского племени. Именем этим означается и самый гром. В латышской Лифляндии есть место, называемое Перкунен (Perkuhnen), известны там также в разных местах «Перкуновы камни», на вид расщепленные молнией. В латышской Курляндии гром называется ? е ? к у н с (Perkuhns) .2 В песнях латышей Перкун является нередко страшным громовержцем: «он мчится по небу на девяти конях», у него девять сыновей, «трое разят, трое гремят, трое мечут молнии»; но эта страшная разящая сила обыкновенно обращается на пользу человеку. Неоднократно в заговорах призывают помощь Перкуна против болезней и злых духов и сил вообще. Привожу несколько отрывков из таких заговоров: От болезней. (От вередов и чирьев): Беги, чирей! Беги, веред! Беги, весь недуг!.. Перкун со своими девятью сыновьями будут гнать (тебя). Исчезни и т. д.

— (От кровотечения): Гремит Перкун, мечет молнии и забивает запруду крови.

— (От чемера, болезни преимущественно лошадиной) : Приходят по морю девять перкунов, гремят, разят; они тебя (недуг) вобьют на девять сажень в землю, в землю без конца.

— (От родимца, прямо называемого нечистым духом): Отстань, нечистый дух, дай место Святому Духу! Ударит Перкун с из-за тридевяти рябин—тогда тебя разгромит на тридевять кусков!

— (Тоже): Отстань прочь, мешок проклятий! Уступи место Святому Духу! Поднимутся с моря тридевять молний, тридевять перкунов: они тебя разгромят, они тебя вобьют в землю на тридевять сажень, на тридевять миль!

— (От бешенства. Заклинается злой дух Пиктулис): Беги вон!.. Коли не послушаешься, позову Перкунса, будет тебе в затылок огнем, так что провалишься в землю на девять сажень!

На удой. (Против пагубного действия ведьм на молочный скот) :... Перкунова стрела, отшиби прочь от моей скотины духов!

От завистников. (От ведьм и завистливых глаз): Завистника очи, завистника уши! Поднимаются с моря грозные перкуны, они тебя разразят и перекинут на ту сторону моря, за семь миль!

Мат. для этн. Лат.: загов. № 526. 2 К г use. Urgesch. d. Esthn. V. 49.

105

— (Тоже): Пусть зарничные облака Перкуна несутся над твоими полями, садами, лугами, пастбищами! Пусть все, что растет и родится, будет попорчено духами Перкуна! Пусть Перкунс, разя, прогоняет с меня все зло и нагоняет на тебя вдесятеро более, так, что бы ты иссох, как сохнет осенью камыш в болоте!

Перкун призывается и в песнях, как защитник от врагов общественных, народных (в виде вражьих полчищ) или домашних (напр., в образе свекрови) : «Греми, греми, Перкун,— восклицают в песне, — расколи мост на Двине, чтобы не приходили поляки и литовцы в мою отцовскую землю», или: «Перкуны, молнии, сокрушите мою свекровь!» В то же время представляют себе Перкуна и тихим и милостивым: «Тихо, тихо гремя, идет через моря Перкун; он не портит ни цвета черемухи, ни дела пахаря», или «Тихо, спокойно приближается Перкунс из-за моря; он не повреждает ни цвета ивы, ни истребляет и труда поселянина».2 Перкун жил в дубе. Вундерер, во время путешествия своего по Курляндии, в 1613 году, нашел в Мариенгаузене, вместо христианской церкви, языческий дуб, которому поклонялись латыши под именем Перкунова дуба.3 — Солнце (Saule), источник благодетельного света и тепла, почиталось и почитается до сих пор в многочисленных народных песнях латышей. Подобно Митре и Гелиосу, солнце едет по небу на конях; купая в море «своих плавучих коней», само оно, по словам латышской народной песни, сидит на горе, держа в руке «золотые вожжи». «Когда солнце склоняется вечером, — говорится в другой песне, — оно ложится в золотую лодочку, когда солнце всходит утром, лодка остается, качаясь на море».4 Но с другой стороны, Солнце, по представлению латышей, далеко не похоже на того грозного воителя, мечущего копья и стрелы, пожигающего и поражающего врага, каковыми представлялись воображению южных народов олицетворения солнца, в лице Митры, Ареса, Аполлона, Марса; напротив того, Saule латышей есть добрая, заботящаяся о страждущих и сирых мать человечества: «взойди, солнышко,— взывают к нему, — просияй в комнату чрез окошечко: сиротинушка

1 Мат. для этн. Лат.: загов. № 192, 258, 339, 55, 60, 369, 453, 501, 526. Благодетельная, разящая врага сила Перкуна выражалась и в поговорке: «боится как черт Перкуна». Там же. Стр. 33.

2 Сбор. антроп. II, 27·—Сирогис. Пам. латыш. 316.

3 Шеппинг. Мифы слав. яз. 119.

4 Картина эта дышит глубокой древностью: по древнему греческому представлению, заимствованному с востока, Гелиос ежедневно, выспавшись на западе, переносится быстрым течением океана на восток всолнцевой чаше, или с о лицевом челноке, который носил названия то чаши, то фиала, то котла. Preller. Gr. Myth. I, 339.

106

обувает ноги в темном уголку», или: «Поспеши, неизменяющееся солнышко, сжалься надо мной, сиротой; тебе часто случалось сжалиться над многими сиротами». «Взгляну я на солнышко, словно на свою матушку», — поется в другой песне, или: «Где ты медлило, солнышко, что рано не взошло? — Я медлило за горою, согревая сироту». «Согревай меня, теплое солнышко, у меня нет согревателя! Люби меня, милый бог (миль' девинь), нет у меня любящего». Свет солнца вызывают в заговоре следующими наивными, дышащими деревенской простотой словами: «Засвети, солнышко! Засвети, солнышко! Надень белую сорочку, кинь грязную сорочку в море, — выколотят до бела ее морские девы серебряными валками».1

У жмуди, по свидетельству Лазиция, главным, верховным богом (deus omnipotens atque summus) был Auxtheias Vissagistis. Богом гроз, подателем влаги небесной, является Перкун (Регcunos), составляющий, очевидно, как бы одно лицо с ПеркунойТете, или Матерью (Percuna Tete). Я упомянул уже выше о том, что латыши охотно олицетворяют явления природы в образе «матери» данного явления. Вспомним, что у латышей гром называется Перкуном, отсюда при имени Перкуны-Тете ни в каком случае не следует думать о каком-нибудь мифологическом родственном отношении ее к громовержцу Перкуну, который есть тот же образ, но лишь в мужском роде. Во время грома поселянин, по словам Лазиция, с открытой головой выносил на плечах своих, в поле, окорок и обращался к Перкуну: «Воздержись, Перкун, и не причини беды в моем поле, я же дам тебе за то этот окорок». Когда же гроза прекращалась, он сам съедал окорок, вероятно, в качестве жертвенной трапезы. Что касается Перкуны-Тете, то она, по словам Лазиция, признавалась «матерью молнии и грома»; она принимала к себе и купала усталое и запыленное солнце и на другой день отпускала его вымытым и блестящим. Такое наивно любовное отношение Перкуны к представителю главнейшего явления природы — небесного света, доказывает, что жмудь признавали в лице Перкуны, а следовательно и двойника ее — Перкуна, божество доброе, благодетельное, словом, представителя благотворной небесной влаги, способной омыть и освежить даже божественный лик солнца. — И жмудь, как и латыши, очевидно, боготворили солнце под собственным его именем, хотя оно и не приведено Лазицием в списке многочисленных поименованных им богов

1 Сбор. антроп. II, 30, 31, 32, 48.—Спрогис. Пам. латыш. 309, 310.—Мат. для эти. Лат.: загов. № 382.

107

жмудских; в этом убеждает нас как только что приведенное определение деятельности богини Перкуны по отношению к солнцу, так и то, что даже утренние и вечерние лучи солнца получили олицетворение в образе богини Ausca; 1 разумеется, следовательно, и само солнце, ниспосылающее божественные лучи свои, не могло не иметь высокого божественного значения. — У литвинов, по отношению к богам своим близкородственных жмуди (Стрыйковский называет богов специально жмудских и литовских вместе), ? е ? ? у н играл, без сомнения, не менее важную роль. И ныне еще словом Перкунас называется у литвинов гром; но во всех поговорках, по замечанию Реза, слово это сохраняет значение действующего субъекта: «П е ? к у н гремит, ударяет» (Perkunas grauja, musza), — говорят литвины. «Прогремел ли Перкун? Ударил ли он молниями?» — спрашивается в народной песне. 2 Перкун управляет всеми атмосферными явлениями, — между прочим, замораживает воду: в рифмованной хронике Дитлеба (XIII в.) читаем о литвинах, что они перешли по морю, «которое, по приказанию бога их Перку н а, замерзло крепче, чем когда-либо».3 — Между народными песнями литвинов—встречаем песню в честь солнца, свидетельствующую о взгляде на него литвинов, весьма сходном со взглядом латышей. Солнце'называется в ней божеской дочкой, оно стережет сирот и греет пастухов, ему прислуживают утренняя и вечерняя звезды, оно имеет много детей и большие богатства. Вот эта песня: Милое солнышко, божеская дочка!

Где ты так долго бывало?

Где так долго замешкалось?

Куда от нас удалилось?

— За морями, за горами, Я стерегло детей сирот, Грело бедных пастухов.

Милое солнышко, божеская дочка!

Кто тебе утром

(Mannh.)Lasicius. De diis Samog. 10, 11.

2 Rhesa. Dainos. 94, 242. — Ср. Nesselmann. Ut. Volksl. № 47. —В поговорках и заклинаниях литвинов Перкун имеет совершенно тот же характер, как у латышей, — он разит и побеждает злых демонов и врагов; «бояться как черт Перкун а», говорят литвины (буквально, как у латышей). «Дай Бог, чтобы тебя Перкун (гром), святой Перкун, Deiwaias (божество, т. е. тот же Перкун), священный Deiwaitts убил, разгромил!» — или: «дай Бог, чтобы Перкун поднялся и вбил тебя на десять сажен в землю!» Schleicher. Lit. March. 182, 189.

3 Siript. rer. Uvon. I, 547.

108

Раскладывает огонь?

Кто тебе покрывает

Твое ложе вечером?

— Денница и вечерница, Денница раскладывает огонь, Вечерница стелет ложе.

Я имею много детей

И большие богатства. 1

И в других песнях литвинов солнце постоянно сохраняет характер божества женского рода и нередко противопоставляется месяцу — божеству мужского рода: «Солнце-матушка приданое готовила», или: «Сидит моя матушка, как на небе солнце... сидит мой батюшка, как на небе месяц», «светит месяц на небе— плачет обо мне мой батюшка, светит солнце на небе—плачет обо мне моя матушка»2 и т.п. К солнцу, шествующему по небу, а потому все видящему и все ведающему, литвины обращаются и с вопросами о том, что происходит в далеких местах, напр.: С высоты неба, поведай, солнце, Оттуда ты видишь границы света, Побеждает ли муж мой поганых, Слышишь ли там его громкие приказания? С высоты неба, поведай, солнце, Не скосила ли смерть моего сана, Обогряет ли он мечь свой в крови поганых, И грабит ли добычу и гонит пленников?..3

Богиня солнца, по представлению литвы, ездила над землею в колеснице, запряженной тремя конями: серебряным, золотым и алмазным.4

У пруссов бог неба назывался Окопирнос (Okopirnos), но образ его, очевидно, побледнел и стушевался перед могучей тройственной группой богов, перед «Трибогом» прусского Олимпа, если можно так выразиться. Ромов (Romove) называлось то место в Надровии, где стоял знаменитый священный дуб, в котором обитали упомянутые три бога: Перкунос, Потримпос

1 Черты из ист. Лит. 127—128. (Заимств. из сборн. Rhesa. Dainos. 215—216.)

Юшкевич. Лит. н. пес. 5, 6. —Schleichtr. Ut. Volksl. 275.

K a roi M. Br... Pies. I. Nadniem. 56. 4 Чергы из ист. Лит. 68.

109

(Potrimpos) и Поклус или Пиколлос (Poclus, Picollos).1 Этот тройственный союз главнейших богов прусских, неразрывно соединенных в одном святилище, в Ромове, представлял собою олицетворение в трех самостоятельных божественных образах той идеи, которая у древних народов нередко выражалась в лице одного тройственного божества, властвующего над тремя областями мира: вспомним трехокого Зевса (по объяснению Павсания, вероятно, впрочем, неверному, см. ниже ст.: «Ветры» — Стрибог), трехглавую Гекату, трехвидную Диану, наконец, неназванного по имени, высшего владыку над тремя царствами мира (triplicis mundi Summus) древних италийцев. Названные три прусские бога служили: Перкун, как бог грома и молнии, снега и града, — представителем неба, Поклус, как бог всеразрушающего вихря и в то же время бог пекла, — представителем смерти и подземного мира или преисподней,2 и Потримпос, как бог реки и всех проточных вод, — представителем земных вод, но вместе с тем богом земного плодородия.Перкуну в Ромове приписывали грозное, пылающее лицо с черными, курчавыми волосами и бородой. В честь его пылал неугасающий огонь из дубового дерева, по свидетельству Стрыйковского, называвшийся Знич (Znic). Слыша гром, пруссы произносили: «Боже Перкун, пощади нас!»3 При отправлении весеннего праздника, жрец (вуршкайт), держа в руке чашу, наполненную пивом — обычным жертвенным напитком литовских народов — говорил следующую молитву: «О милостивый боже, Перкун! Молимся тебе, чтобы ты явился в должное время и даровал милостивого дождя, чтобы древесная зелень, трава и хлеба хорошо росли и преуспевали; не причиняй нам вреда безвременной бурей, градом, молнией и громом; изгони также, всемогущий боже, и порази Пойколлоса (т. е. Поклуса) с его слугами и подданными, дабы они не могли вредить ни нам, ни растениям!» В этих молитвах ярко охарактеризована природа Перкуна: он — владыка гроз, бурь и града, но в то же время — податель «милостивого дождя», способствующего преуспеянию растительности; он же победитель злых, вредящих человеку воздушных и подземных демонов, с Поклусом

1 По преданию, истуканы этих трех богов принесены были из Скандинавии. Черты из ист. Лит. 80.

2 Что касается Поклуса, то известия о нем у разных авторов весьма сбивчивы: бог бурь и бог пекла то называются как одно божество, то как два — со сходными названиями, напр. первый Pecullus, а второй —Pocullu s; Стрыйковский принимает одного бога Poclus.

3 Так Нарбут переводит оригинальный текст: «Dewas Perkunas absolo mus!» Narbutt. Mit. Lit. 10.

110

во главе 1. По имени Перкуна в Пруссии и Литве названы разные местности, напр. Perkun-Lauken, т.е. Перкуновы Луки, Регkujken, т.е. Перкуново село, Перкунишки и др.—Поклус, по свидетельству Геннеберга, имел длинную седую бороду, лицо его обращено было вверх, голову его обхватывала белая повязка. Эмблемами этого «бога пекла, туч, затмения и летающих духов и дьяволов», как характеризует его Стрыйковский, служили мертвые головы человека, быка и коня. —Потримпу приписывалось веселое, улыбающееся лицо, зелень на голове; атрибутами его служили: горшок с хлебными зернами и посвященная ему змея, которую кормили молоком и которая помещалась в горшке, покрытом колосьями. Важность этого бога доказывается тем, что вайделот (жрец), когда наступало время приносить Потримпу жертву, предварительно три дня постился, распростертый на голой земле, чтобы быть достойно приготовленным к совершению жертвоприношения. В честь этого бога даже закапались младенцы. 2 Подтверждением тому, что Потримп был представителем земного плодородия, могут

Изложенная характеристика Перкуна у латышей, жмуди и литвы, и пруссов, чрезвычайно сближает его с Индрою, громовержцем, оросителем земли, милостивым победителем злых демонов. Одним из эпитетов Индры служит название Пардж а н ь я (Parjanya), очевидно, родственное Перкуну, называемому в перечне прусских богов 1530 г.Паркуном (Hartknoch. Sel. diss. VII): «Бушует ветер, блистает молния, распускаются злаки, — говорится в Риг-Веде, — небо изливается, вся тварь получает подкрепление, когда Парджанья оплодотворяет землю своим семенем». «Пусть поднимутся страны света, облеченные в темные тучи, — читаем в АтхарваВеде, — пусть пригоняются ветром тучи, обильные водою; пусть бушующие воды скрытого во тьме туч, гремящего исполина-быка, насытят землю... Пусть дождевые потоки принесут земле благословение, во всех местах пусть возникнут всякие травы. Гоните, о Маруты, воздымайте из моря тучи... Возопи, возгреми, потрясай вместилище вод, пропитай, Парджанья, водою землю; пусть обильный исходит от тебя дождь, пусть преисполнится доброй надеждой владелец истощенного скота... Пусть по всем сторонам сверкает молния, пусть со всех сторон дует ветер... Пусть вода, молния, тучи и дождь будут к вам благосклонны, пусть будут благосклонны криницы с добрыми духами».—Афанасьев. Поэт. воз. I, 136.—Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 44—45.

2 Hartknoch. Sel. diss. VI, VII, ?: 161—163.-L. David. Preuss. Chron. I, 25 и ел., 89. —Stryikowski. Kron. I. IV, 144, 147. —Давид, а иногда и Стрыйковский называют Пиколлоса именем Patollo или Patello. R h e s a. Dainos. 242. — Перкун, Поклус и Потримп невольно заставляют нас вспомнить о позднейшем тройственном союзе богов у древних индусов, носившем название Trimurti. Членами этого союза были Брама, Шива и Вишну. Брама, вышний владыка, «основатель и руководитель мира», по учению, признававшему божественную троицу (тримурти), должен был заместить небесного бога Индру, которому, как мы только что видели (стр. 110, прим. 2), в особенности с эпитетом «Парджанья», весьма близкородствен Перкун литовских народов. Шива (Рудра) является представителем преимущественно разрушительного принципа, врагом всего живого в природе; он—бог бури и вихря: самое имя его означает мычащего, воющего бога, —бог истре-

111

служить как свидетельство Луки Давида, который называет Потримпа богом хлебов (des Getreides Gott), а равно и вообще богом всякого благополучия,1 так и слова Преториуса (пастора в Небудзене близ Инстербурга, в 1667—1685 г.): «Ныне,—пишет он, — как в Надровии (ще находилось Ромовское святилище), так и в соседней Жмудской земле, сколько мне известно, не почитают более Потримпа (Padrympus), но место его, кажется, занял, кроме Земинелы или Земилукиса (богини или бога земли), —Вайсгаутис, т. е. бог плодородия, которого одинаково почитают и мужчины и женщины, в честь которого убивают барашка или петуха и совершают еще некоторые другие церемонии».2 — Из трех богов ромовских Перкун (Перкунс) есть главное божество в латышской (и собственно литовской) мифологии, и имя его, как мы видели выше, до сих пор живет в песнях, поговорках и заговорах латышей (и латвинов). Поклус, как представитель злого начала, встречается у латышей ныне только в словах «пеклэ» (ад) и «ли кис» (нечистая сила, черт).3 О мифологическом значении Потримпа мы находим только намек в остатках латышской старины, именно в одном латышском заговоре против «завистника» встречаем следующее выражение: «Пусть Тримпус (= Потримпус) отвернется от твоих полей, от твоей скотины, от твоих лугов, садов

битель, бог смерти: большие зубы, три глаза и ожерелье из человеческих черепов придавали образу его подобающий ему характер, наводя на людей страх и ужас. В прусском «Трибоге» сходную роль играл Поклус, который, по определению Стрыйковского (ср. выше стр. 110), был богом пекла, туч, затмения и летающих духов, богом разрушителем, эмблемою которого, как было сказано выше, служили ч е p е ? а человека, быка и коня. (У латышей богом бурь был Оккупернис, имя которого соответствует небесному богу пруссов — kopimos.) Наконец В ишну, «друг и товарищ» Индры, помогающий ему возвратить похищенную Вритрою влагу, почитавшийся преимущественно в долинах Ганга, был представителем плодоносной влаги, но не той, которую проливают грозовые тучи, а речных вод, орошающих землю во время разлива рек, в пору дождливого времени года. Вот почему он, сохраняя характер светлого небесного бога, был вместе с тем богом плодородия, напояющим землю речными, т.е. проточными водами. Точно таким является и бог Потримп, по вышеприведенному определению, бог проточных вод и земного плодородия. Вишну, обитающий на светлой высоте, в жилище, где течет мед, кроме того, изображался покоющимся на з м е е, — Потримпу посвящен был змей, которого кормили молоко M.Duncke г. Gesch. d. Alt. Ill, 249 и ел. - Weber. Allg. Weltg. I, 272 и ел.

1 Preuss. Chron. I, 25, 34.

2 (Mannh.) Lasicius. De bus Samog. 33—34.

3 Сбор. антроп. ?, 221—222, прим. — В вышеприведенном заговоре от бешенства (стр. 105) упоминается родственный Поклусу или Пиколлосу злой дух — Пиктулис. Главным представителем ада и вообще мрачного подземного царства у латышей, т.е. чертом, называется ныне Юад (Johd).

112

и пастбищ». 1 Из этих слов, которые, очевидно, могут быть отнесены только к Потримпу (а никак не к Атримпу — специальному представителю моря) видно, что у латышей, как у пруссов, Потримп имел значение бога плодородия.

Из обширного списка богов литовских народов, упоминаемых летописцами, прежде всего выделяются, как наиболее важные, именно те из богов, которые призывались народом во время главнейших праздников: весеннего, отправлявшегося в марте или апреле, и жатвенного — в августе. В обоих случаях народ молился преимущественно четырем богам, а именно, кроме Перкуна, небесного бога, главного представителя Ромовского святилища, еще С в а и к стиксу, богу солнечного света, Пергрубию, богу растительности и именно весеннего плодородия, и Пильвиту, богу, даровавшему богатство и наполнявшему гумна. Перкун, Пергрубий и Пильвит почитались не только пруссами, но и литвой, жмудью и латышами. Свайкстикс у пруссов очевидно соответствовал «солнышку-божей дочке» или «матушке-солнцу» (Saulyte, Saulematula), других соплеменных пруссам народов. К числу наиболее почитавшихся литовскими народами богов принадлежали еще: бог или богиня земли—Земинела или Земилукис пруссов, Земина и Земенник литвы и жмуди, 3 е м м е латышей (ср. выше: Земня, богиня земли у поляков, по Прокошу) и некоторые другие божества меньшей важности, о которых отчасти будет речь впоследствии, при рассматривании соответствующих богов славянских. Главнейшими божествами были, следовательно, боги неба, солнца и небесной влаги, боги весеннего и земного плодородия вообще, бог богатства и божества земли. Важную роль играли еще божества лесные, полевые, подорожные, также домовые божества, жившие под очагом или вообще над избою, покровительствовавшие дому и двору, а равно и всяким домашним занятиям. В ближайшей связи с домовыми божествами находится огонь (очага, овина), высоко почитавшийся народами литовского племени, или под собственным его именем, или под названиями: Gabie (бог огня), Polengabie (божество огня очага); Matergabie (мать огня) —у жмуди, Gabjangia (бог овинного и рижного огня) —у пруссов.2 — Чрезвычайное изобилие имен местных богов народов литовских, — богов, служивших представителями всевозможных

Мат. для эти. Лат. 173.

2 Menetius. De sacrif. 390.—Stryikowski. Kron. Pols. 147.—L. David. Preuss. Chron. 89—90, 91.—(Mannh). Lasicius. De dus Samag. 13, 15, 39—40, 41.

113

явлений, различных отраслей богатства и благосостояния человека, всякого рода обстоятельств, занятий, ремесел, вообще сельской обстановки, может до некоторой степени уяснить нам свидетельство летописцев балтийских о большом количестве богов балтийских славян (ср. выше стр. 26, известия Гельмольда о том, что вся страна Староградская была переполнена пенатами и плодами, что у балтийских славян были различные боги, которым принадлежали пашни и леса, печали и радости). Это были по большей части, разумеется, лишь рассудочные олицетворения, в бесплотной форме, различных явлений, обстоятельств, понятий, и т. п., каковые мы встречали раньше в римской мифологии (ср. выше. стр. 88, обожествление у римлян понятий: обработки полей, цветения, войны, границы, молодости, благополучия и пр.), а равно и не раз встретим впоследствии между божествами славянских народов. Литовское влияние оставило, в этом отношении, глубокие следы в суевериях ближайших к ним русских соседей своих — белоруссов.

Близкое родство литовского племени со славянским, сходство внешних условий, при которых жили народы литовские и славяне северо-западные и восточные, невольно заставляет нас отыскивать в дошедших до нас свидетельствах о языческой старине литовской, именно в описаниях древних языческих их обрядов, пояснения и пополнения скудных сведений наших относительно обрядной стороны языческого служения богам у славян. Подобно большинству славян, народы литовского племени не имели храмов, ни даже идолов, святилищами же служили у них, по преимуществу, священные деревья и рощи. Главнейшим святилищем пруссов служил знаменитый дуб в Ромове, где жили Перкун, Потримп и Пиколлос. Кроме дуба, священного дерева древних пруссов, в особенности почитался ими, а также прочими литовскими народами, бузиновый куст, под которым жил, по их верованию, бог земли Пушкайтис, властвующий над земными демонами младшего разряда, Маркополами и Парстуками.1 О святилищах латышей имеем свидетельство Эйнгорна: «Летты эти, — писал он, — хотя и имели многих богов и богинь, не строили однако храмов или алтарей, у которых бы они совершали богослужение и жертвоприношения; ничего подобного не найдено в этой стране, дикой и невозделанной, почитали же и призывали богов своих в священных рощах, в которых не было ни храмов, ни алтаря, ни идолов».2 «Все еще, —

1 L. David. Preuss. Chron. I, 126—127, 150. —Hartknoch. Sel. dis. X, 164. — Stryikwski. Kron. Pols. I. IV, 146.

2 Einhorn. Hist. Lett. Ill, 583.

114

писал в 1797 г. Меркель, — он (латыш) приносит лесным богам подарки в священных рощах, пещерах, горах... Латышская невеста, на пути к венцу, должна в каждую встречающуюся ей канаву или пруд, к каждому углу дома, бросать цветные нитки и монету, в дар водным и домовым божествам».1 Пастор Карлблом, в качестве очевидца, еще в 1836 г. рассказывает о древних святилищах лифляндских латышей, жилищах домовых духов: одно из них «помещалось в саду, близ забора, — пишет он, — и было покрыто старыми боронами; свежая кровь, перья и кости кур, старые и новые медные монеты на алтаре домового духа ясно свидетельствовали о том, что здесь в ночь на св. Георгия совершалось жертвоприношение и заколот был петух». Далее он упоминает о другом святилище, у которого также еще в этом году совершилось служение 23 апреля. «Здесь бог обитал не в деревянном жилище, но под камнями. Когда последние были подняты, из земли поднялся смрадный запах от гнилых яиц и кусков мяса, постепенно там накопившихся; красная шерсть, старые и новые монеты также и здесь входили в состав жертвенных приношений домовому богу».2 — Впрочем, местами, хотя и в редких случаях, и у народов литовских встречались идолы, а иногда даже храмы. Об идолах Перкуна, Потримпа и Пиколла, помещавшихся в ромовском дубе и о внешности которых сохранилось предание, было говорено выше (стр. 109). По свидетельству Стрыйковского, в 1321 году Гедимин поставил в Вильне болван, т. е. идол, Перкуну, которому жгли неугасающий огонь. При обращении жмуди в христианство, в 1413 г., по преданию, был оставлен языческий храм в Поланге, из уважения к матери Витовта, Бируте, не хотевшей креститься. "

Подобно славянам балтийским, литовские народы издревле имели жрецов, которые закапали жертвы, совершали богослужебные обряды и произносили или пели при этом молитвы; они стояли под управлением верховного жреца, жившего в Ромове. В Ромове, повествует Петр Дусбургский, имел пребывание свое Криве (называвшийся также Криве Кривейте), которого язычники «почитали как папу».4 Это был верховный жрец пруссов, который не только имел первосвященническое достоинство между народами литовскими, но почитался и некоторыми чудскими племенами (эстами и ливами) и распространял духовную власть свою даже на часть

1 Merkel. Die Lett. 49, 50.

2 «Inland» 1836. № 39: Heidn. Opferd. in uvl.

3 Stryikowski. Kron. Pols. I, 373.—Костомаров. Русс. инор. 55.

4 Chron. Pruss, V, 78. — Издатель летописи Л. Давида название Криве Кривейто переводит: «судья судей». Там же. I, 17, прим.

115

славян — кривичей, предков наших белоруссов. В известные времена верховный жрец, Криве, вопрошал богов и возвещал волю их народу через посредство вайделотов. Когда ударял гром, пруссы думали, что то беседует верховный жрец их с Перкуном.1 Установление Криве, — замечает Костомаров, — произошло в недосягаемой древности. Существование слова кривичи в IX веке указывает, что когда-то власть этого литовского папы была в большой силе и простиралась на отдаленные и чуждые народы. В житии св. Войцеха говорится, что жрецы составили заговор умертвить святого мужа за его ревность в распространении христианской веры. Следовательно, в конце ? и начале XI века жреческое сословие было вполне организовано.2 Второстепенные жрецы, между которыми бывали и женщины, носили название вайделотов и вайделоток, или вуршкайтов; кроме того, под разными названиями, известны были и низшие степени жрецов, которые гадали, предвещали, лечили, словом — волхвы и знахари.3 Еще Адам Бременский писал о Курляндии, что там «все дома полны предсказателями, птицегадателями и чародеями».4 Вайделоты и вайделотки пруссов, по свидетельству Луки Давида, собирали в известные дни и места окрестный народ, «как ныне то делают христианские священники»; там они давали народу религиозные поучения и наставления; в чем именно заключались эти поучения — осталось автору летописи, однако, неизвестным. Они содержались на общественный счет, но за то требовалось, чтобы они вели жизнь уединенную и целомудренную, и виновный в нарушении целомудрия предавался сожжению.5 По словам Грунау (в нач. XVI в.), обязанность сельских жрецов и жриц (Dorffwaidler und Waidelinnen) заключалась в поддерживании священного огня и возвещении народу воли богов, с которыми они будто бы беседовали во сне, в благословении людей и скота; они же давали народу указания относительно времени посева, жатвы и пр., учили детей молитвам, гадали об утраченных предметах и т. д.6

1 Hartknoch. Sel. diss. X, 162.

2 Русс. инор. I, 23.

3 Hartknoch. Sel. diss. IX.

4 Hist. eccl. IV, 16.

5 L. David. Preuss. Chron. I, 37—38.

Grunau. Preuss. Chron. 94. — Впоследствии, по утверждении в народе христианства, независимо от колдунов и колдуний (Zobern und Hexen), которых было очень много в среде пруссов, еще долгое время в деревнях существовали в а йдлы (мужского и женского пола), унаследовавшие свои познания от вайделотов: они благословляли больных людей и скотину, давали помощь селянам в разных невзгодах. Это были большею частью бедные люди, а именно: нищие, пастухи, прядильщицы и т. п. L. David. Preuss. Chron. I, 37—38.

116

Богов чествовали и умилостивляли жертвоприношениями (по преимуществу кровными) и молитвами, связанными с известными обрядами. До сих пор сохранилось в Литве выражение: «зарежь белого петух а», (т. е. принеси богам благодарственную жертву), что тебя не поймали 1. Жертвоприношения нередко имели символический характер, так, напр., литва и жмудь, в честь бога Kruminie Pradziu Warpu, подателя хлебов, зарезывали кур с низким и толстым гребнем и мясо их дробили на мелкие кусочки, для того чтобы жито родилось густо, колосисто и невысоко; в честь конского бога Хаурирари убивали петухов разных цветов, для того чтобы плодились такие же кони. Скотского бога Гониглиса чествовали принесением ему в жертву яичек (разумеется, как символа плодородия) конских, бычачьих, козлиных и прочей скотины.2 Осенью жмудские девушки отправляли особый праздник в честь бога плодородия Вайшгантоса. При этом совершалось возлияние в честь бога и гадание. Одна из девушек, самая высокая ростом, заложив за пазуху пирогов, становилась одной ногой на скамейку, поднимала вверх левую руку, в которой держала длинную полосу лыка, а в правую брала чашу с пивом и произносила: «Боже Вайшгант! Уроди нам такой высокий лен, как я сама теперь высока, не допусти, чтобы мы ходили голые!» После того она выпивала чашу и, наполнив ее вновь, выливала на землю, в честь бога, пироги же разбрасывала по избе. Если девушке удавалось в течение всего обряда выстоять на одной ноге, то это считалось предзнаменованием хорошего урожая, если же она теряла равновесие и падала, то из этого заключали о предстоявшем неурожае льна.3 (Питие чаши и возлияние вина в честь богов, как мы видели выше, было в обычае и у древних славян: у них же гадание принадлежало нередко к важнейшим обрядным действиям при служении богам). — Чрезвычайно интересно описанное Преториусом (XVII в.) чествование огня овина или риги, совершавшееся еще в его время пруссами, по окончании молотьбы. Резали черного или совершенно белого петуха, при чем произносили: «Габиаугия4, будь весел и милостив к нам!» Затем хозяин, по удалении всех женщин 5, варил

1 Schleicher. Ut. March. 162.

2 Stryikowski. Kron. Pols. I, IV, 145, 146.

3 (Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 14.

4 Gabie называлось жмудью божество огня ([Mannh.] Lasicius. De diis Samog. 15); laugie-рига или овин. Gabjaugja «ли Gabj au gis-божество овинного огня у пруссов (Там же. 39, 40).

5 Исключение женщин из участия в служении некоторым богам (в данном случае — богу огня) — черта весьма древняя. Известно, что на торжество в честь

117

петуха и, положив его на покрытую белым платком получетвериковую меру, созывал сыновей и работников своих к трапезе; при этом он обращал к богу Габиаугия молитву следующего содержания: «Благодарим тебя, боже Габиаугия, за то, что мы ныне можем выделать твои благие дары». Его благодарили за то, что он милостиво оградил молящихся от пожара, и просили об еще более обильном урожае в будущем, после чего уже следовало произнесение христианских молитв. Вслед за сим, в честь богини земли Земинелы, выливали на землю пиво и затем уже приступали к жертвенному пиршеству, к которому допускались и женщины. За этим пиром каждый, кроме сваренной вместе с жертвенным петухом свинины и говядины, которых мог есть сколько желал, получал по кусочку мяса этого петуха. Все оставшееся от трапезы мясо и кости или отдавались на съедение собаке, или же зарывались в навозе. В заключение торжества хозяин, взяв в руки чашу пива, произносил: «Любезный боже Габиаугия! Мы прекрасно справили праздник, будь милостив, наш боженька, и благослови нас, наших детей и домочадцев, наш дом и двор, наш скот, хлеба и т. д.».1 Описание этого праздника может служить живой иллюстрацией коротких и отрывочных известий о существовании в древней Руси обряда поклонения огню под овином, обряда резания кур (или петухов) 2 под овином (ср. выше стр. 40, 58—59). Такое чествование в древней Руси овинного огня, вероятно, тождественно с упоминаемым Снегиревым празднованием «именин овина»3, — торжеством, очевидно, в свою очередь, тождественным с описанным обрядом пруссов: «Габиаугаис» — торжество в честь бога Габиаугия, по словам Преториуса, «есть как бы праздник овинов» (der Jaugien).4 Огонь вообще играл немалую роль в религиозных обрядах литовских народов. Невеста у судинов, курляндцев, жмуди и литвы, во время свадебного торжества, трижды обводилась кругом огня.5 Покидая родительский дом, она со слезами обращалась к огню очага, со следующим причитанием: «О мой любезный, святой огонечек! Кто будет носить тебе дровец, кто будет стеречь тебя?»6

Ареса, Геркулеса и др. женщины обыкновенно не допускались; зато, в свою очередь, они имели свои праздники и служения, из которых исключены были мужчины.

1 (Mann h.) Lasicius. De diis Samog. 39—40.

2 Петух называется у сербов к у р, у чехов — k ure k, y поморских (балтийских) славян у поляков — k u r.

3 Рус. пр. праз. I, 49.

4 (Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 40.

5 Там же. 22.

6 L. David. Preuss. Chron. 134.

118

Во время жертвенного обряда, совершавшегося у пруссов, по желанию частного лица, с целью излечения человека или скотины от болезни, или избавления от других невзгод, прежде всего разводился большой огонь, к которому хозяин должен был принести все обещанное богам. Если обещанную жертву составлял козел, то он должен был привести его и держать морду животного близко к огню. В то время вайделот вынимал из огня горящую головню и, держа ее в руках, произносил молитву богам, в которой, указывая на предлагаемое им угощение, просил, чтобы они исполнили желание жертвователя. Во все время молитвы хозяин держал голову козла близ огня. Затем, по отсечении головы козла, мясо туловища и внутренности варились и съедались, голова же полагалась к огню.1 В этом обычае нельзя не видеть выражения высокого почитания огня, которое было распространено между всеми древнеарийскими народами (ср. ниже ст.: «Огонь»), и участия его во всяком жертвоприношении. Наконец, по съедении священного козлиного мяса, прежде чем приступить к питию пива, опять совершался обряд, относившийся к огню: вайделот брал обеими руками из огня горящий уголь, кидал его себе на открытую глову, с головы сбрасывал его опять в руки, а из рук бросал его обратно в огонь, потом касался рукой земли, произнося: «Лабба, лабба!» (т. е. хорошо, хорошо!) Примеру его должен был следовать каждый, вкусивший священной козлятины.2

Земному богу, Пушкайту, представителю священных деревьев и рощ, обитавшему под бузиновым кустом (см. выше стр. 114), предлагались жертвы таким образом: под бузиновый куст приносили хлеба, пива и других яств, и молили бога, между прочим, о том, чтобы он послал подвластных ему малорослых Парстуков в житницы, с тем, чтобы они умножали там хлеб и сохраняли его в целости. В честь же Парстуков приносили в житницы на ночь стол, на который ставили пиво, хлеб, сыр, масло и другие вареные и жареные яства, как угощение божкам; затем запирали двери и уходили, и на другой день с большим вниманием наблюдали, съедено ли что-либо из предложенного угощения, и, в случае замеченной убыли, очень радовались, видя в этом для себя залог будущего благополучия.3 Круг приводит из французского перевода какой-то Visitatio Uvonicar. eccles. facta an. 1613, отрывок следующего со-

1 Там же. 108—109.

2 Там же. 112.

3 Menecius. De sacrif. 390. -Sirytkowskl. Kron. Pols. I. IV, 146.-L. David. Preuss. Chron. I, 127—128.

119

держания, относящийся к латышам, сохранявшим еще языческие обычаи: «Они (латыши) почитают некоторые священные деревья, около которых собираются в известные времена. Там они приносят в жертву черного быка, черного петуха, делают возлияния пивом; по совершении жертвоприношения, они едят, пьют и пляшут в честь своих богов». Вероятно, жертвы эти приносились Пушкайту, представителю деревьев, обитавшему под кустом, т. е. в земле, так как (на это было обращено мною внимание уже раньше) животные черной масти обыкновенно у языческих народов посвящались божествам земным или подземным.

К наиболее торжественным богослужебным обрядам литовских народов принадлежали, разумеется, совершавшиеся в главнейшие общественные годовые праздники. Таков был прежде всего весенний праздник. «В день св. Георгия (т. е. 23 апреля), — пишет Менеций (XVI в.), — они (пруссы, литва, жмудь и пр.) имеют обыкновение приносить жертву Пергрубиосу, которого признают богом цветов и растений (по словам Луки Давида, празднество это отправлялось при начале пахоты). Жертвоприношение происходит следующим образом: жрец (sacrificulus), называемый вуршкайт, держит в правой руке чашу, наполненную пивом, и, призывая имя бога, поет хвалу его: «Ты (Пергрубий), — возглашает он, — прогоняешь зиму, ты возвращаешь рощи и леса!» Пропевши эти слова (пае cantilena finita), он схватывает зубами чашу и, не прикасаясь к ней руками, выпивает пиво, пустую же чашу бросает назад через голову. (Такой своеобразный способ пития чаши, вероятно, вызван был обязательством осушать чашу до дна в один прием. Ср. выше, стр. 53, описание обряда служения Святовиту Арконскому, при котором жрец осушал рог в честь идола «за один раз»). Чашу поднимают, вновь наливают пивом, и из нее пьют все присутствующие, воспевая при том гимн в честь Пергрубия. Затем пируют целый день и водят хороводы (choreas ducunt)».2 Стрыйковский, в качестве очевидца, еще несколько подробнее описывает этот праздник. По его словам, весною, когца сойдет снег, когда наступает пора пахать и начинает показываться трава, поселяне сходятся в какой-нибудь просторный дом, гце вуршкайт берет чашу пива и, подняв ее вверх, молит бога Пергрубия: «О всемогущий боже наш Пергрубий! Ты прогоняешь неприятную зиму и размножаешь растения, цветы и травы: мы просим тебя, умножай хлеб наш засеянный и который мы еще будем сеять, чтобы он рос колосисто, а весь

1 См. у Гаркави. Сказ. мусульм. 114.

2 Menecius. De sacrtf. 389.

120

куколь вытопчи!» Выпив пиво описанным у Меиеция способом, жрец, по словам Стрыйковского, обращался к другим богам: к Перкуну с молитвою о том, чтобы он отвратил от полей вредное действие грома, града, молнии, дождя, бурь и туч; к Свайкстиксу, богу света, прося его светить милостиво и ясно на хлеба, луга, цветы и на скот; к Пильвиту — с мольбой, чтобы он дал хорошо сжать и убрать в гумно весь хлеб. При этом он выпивал в честь каждого из призываемых богов, «которых у них было пятнадцать» (вероятно, этой цифрой ограничивалось число призывавшихся в данном случае богов), по чаше пива, держа чашу в зубах, что делали, следуя его примеру, и все присутствовавшие, а затем пели, «как будто выли волки», песню во хвалу богов.1 (Ср. у древних славян возлияния и питие чаш в честь богов.)

В заключение приведу еще описание главнейшего жертвоприношения, бывшего в обычае у народов литовских, именно заклания в честь богов козла (или быка), совершавшееся обществом по окончании жатвы, иногда же сопровождавшее и частные богослужебные церемонии. Обряд жертвоприношения, по описанию Менеция, происходил так: когда приводили жертвенного козла, вуршкайт возлагал на него обе руки и призывал по порядку богов: Потримпа, Пильвита, Пергрубия и многих других, после чего присутствовавшие поднимали козла и держали его высоко, при пении гимна. Потом опускали его на землю. Тоща жрец обращался к присутствовавшим с увещеванием, чтобы они с благоговением совершали это торжественное жертвоприношение, благочестиво установленное предками, и передали память о нем своим потомкам, — а затем собственноручно закалал козла. Кровь, собранную в чашу, он распрыскивал, мясо же отдавал женщинам, которые его варили. В то время как варилось мясо, женщины приготовляли из пшеничной муки лепешки, которые, однако, не клались в печь, но стоявшими вокруг огня мужчинами перебрасывались из рук в руки, через огонь, до тех пор, пока таким образом не испекались. В заключение целый день и всю ночь ели и пили до рвоты (usque ad vomitum). Хмельные, выходили они на рассвете из дома и зарывали остатки от кушаний в землю, в надежном месте, для, того чтобы они не могли быть похищены какими-либо птицами или зверями. Затем расходились по домам.2 Стрыйковский описывает жертвоприношение козла или быка, совершавшееся, по его словам, Kron. Pols. I. IV, 148. — Ср. также описание этого празднества у L. David. Preuss. Chron. I, 89—91. — О жертвоприношениях, совершавшихся латышами в честь бога У синя, см. ниже в ст.: «Олицетворения солнца» —Авсень. 2 De sacrif. 390.

121

в весенний, Пергрубиев, праздник. «Вуршкайт, их поп, — говорит Стрыйковский, — по языческому обычаю, надев на главу свою венок, полагал руку на козла или быка и просил всех богов, каждого особенно, чтобы они милостиво приняли приносимую им торжественную жертву; взяв быка или козла за рога, вели его в гумно, и там все мужчины поднимали его вверх, между тем как вуршкайт, опоясавшись ручником, снова призывал всех богов и произносил: «Мы совершаем достохвальное жертвоприношение, заповеданное отцами нашими, на умилостивление гнева богов». Потом, с шепотом обойдя трижды вокруг быка, он закалал его; кровь жертвенного животного не проливалась на землю, но собиралась в особенный сосуд. Черпая из этого сосуда ковшом или чаркой, вуршкайт окроплял кровью присутствовавших, остаток же ее разливался в горшочки, и всякий окроплял у себя дома свою скотину, как в наше время, — прибавляет Стрыйковский, — в обычае окроплять ее святой водой».1 По свидетельству Луки Давида, жертвенною кровью окропляли не только скотину, но и дома, скотные дворы, сараи.2 Далее Стрыйковский повторяет рассказ Менеция о своебразном способе печения пшеничных лепешек и прибавляет: «Потом начинали есть и пить, причем пели песни и играли на длинных трубах в течение целой ночи». Остатки от пира, по словам Стрыйковского, рано утром зарывались на перекрестках, с тою же целью, которую называет Менеций.3 Симон Грунау, случайно наткнувшийся в 1520 году на козлиное жертвоприношение, совершавшееся, еще по древнему языческому обычаю, пруссами, оставил описание этого обряда, в общих чертах весьма сходное с описаниями Менеция, Стрыйковского и других. Замечательна, однако, новая черта в его рассказе, а именно, по его словам, поселяне, после молитвы вайдла, обращенной им к разным богам, еще до заклания козла, публично исповедывали грехи, совершенные ими против богов, а потом, в то время как варилось мясо жертвенного животного, каждый из кающихся становился на колени перед вайлом, который драл его за волосы и давал ему пощечину, — этим приобреталось прощение грехов, после чего они в свою очередь нападали на вайдла и дергали его за волосы: чем громче при этом вайдл кричал, тем более они

Ср. выше стр. 48, описание обряда заклания ягненка у болгар, в честь св. Георгия: старец-жертвователь поднимает его кверху со словами: «Св. Гёрги, на ти егне», к ? о в ь ягненка собирается к чашку и употребляется на лечение людей и животных.

2 Preuss. Chron. I, 103.

3 Kron. Pols. I. IV, 149.

122

верили в последовавшее прощение грехов. Затем начиналась попойка, и каждый обязательно напивался допьяна.1 «Пока длится пиво, — говорит Лука Давид, — длится у них и священнодействие и служение богам», — и в другом месте: «Итак, их религия и богослужение состояли в жранье и пьянстве».2

Осеннее жертвоприношение в честь Земенника, по словам Стрыйковского, еще в его время отправлявшееся в Литве, Жмуди, Лифляндии, Курляндии и русских окраинах, происходило так: праздник в честь Земенника имел место на исходе октября. Жители трех или четырех селений делали складчину и сходились в какой-нибудь дом, с женами, детьми и слугами. Стол покрывали сеном, иногда скатертью, и ставили на него несколько хлебов, а на углах—четыре большие горшка пива; потом приводили бычка и телку, барана и овцу, козла и козу, кабана и свинью, петуха и курицу, гусака и гусыню и других домашних животных и птиц, попарно: самца и самку. Всех этих животных и птиц они убивали как жертвоприношение своему богу Земеннику. Сперва ведун или жрец, простой мужик, произнеся молитвы, по древнему обычаю, начинал бить палкой которое-нибудь из жертвенных животных, потом все кругом стоявшие также начинали ударять палками это животное по голове, брюху, хребту, шее и ногам, произнося: «Тебе, Земенник, боже наш, приносим мы жертву и благодарим тебя за то, что ты нас в прошедшем году сохранил в добром здоровье, даровал нам в изобилии всяких благ, хлеба и добра, и оградил нас от огня, железа, моровой язвы и всяких врагов наших». Затем варили мясо убитых животных и садились за стол есть их, но прежде чем приступить к каждому кушанью, ведун брал по кусочку его на вилку и бросал под стол, на печь, под лавки и в каждый угол дома, говоря: «Это тебе, о Земенник, боже наш! Благоволи принять нашу жертву и милостиво покушай этих яств!» Во время пира ели и пили до обжорства, призывая Земенника при каждом кушанье и питии, играли на длинных трубах—и мужчины и женщины, и пели песни. «На таких беседах и празднествах, — прибавляет Стрыйковский, — я сам часто присутствовал в Лифляндии, в Курляндии, в Жмуди и в Литве (следует специальное перечисление мест, где он бывал на праздниках) и присматривался к этим удивительным языческим чародеяниям, так как в тех местах и до сего времени мало знают об истинном Боге».3

G ru n au. Preuss. Chron. 90, 91.

2 L. David. Preuss. Chron. I, 92, 104.

3 Kron. Pols. I, IV, 147.

123

Ограничиваюсь приведенными данными относительно жертвенных обрядов народов литовских. В них повторяются главнейшие моменты таковых же обрядов языческих славян: заклание жертвы жрецом-вайделотом в честь богов, окропление присутствующих (а затем скота и жилищ) жертвенной кровью, молитвы просительные, благодарственные Я умилостивительные к чествуемым богам и нравственное поучение народа; питие чаш и возлияния во славу богов, жертвенное пиршество и попойка, продолжавшаяся всю ночь, до рассвета, с обязательною, обыкновенно, неумеренностью в употреблении пиши и пития (пива); пение песен и гудьба; в заключение, на рассвете, зарывание в землю остатков от праздничной трапезы. Представляя в подробностях оригинальные, своеобразные черты, описанные обряды литовских народов, в общем, в деревенской простоте своей, несомненно, близко подходили к жертвенным обрядам языческих славян; одни только балтийские славяне могли иметь несколько более пышную храмовую службу, которая, однако, судя по вышеприведенным свидетельствам летописцев, отличалась лишь несколько большей торжественностью обстановки, в сущности же основывалась на тех же простых, элементарных началах: кормлении и угощении богов жертвами и возлияниями, гаданиях и молитвах, нравственном поучении народа, послежертвенной трапезе и попойке, сопряженных с невоздержностью и обжорством за столом, с разнузданной веселостью, плясками и песнями ликующей толпы.

В приведенном кратком очерке основ религиозного мировоззрения древних народов, я обратил предпочтительное внимание на главные, коренные черты их верований, в которых с очевидностью отражается первенствующее значение в народном сознании двух главнейших явлений природы: солнечного света и дождевой влаги, с дальнейшими специализациями качеств личных представителей, как этих, так и непосредственно связанных с ними, обусловливаемых ими, явлений. Я не коснулся, однако, еще нескольких весьма важных в религиозной жизни народов вопросов, именно отношения их к прочим светилам и явлениям небесным и их божественным представителям, к земле, огню, водам земным, к населяющим дома, поля, леса, воды духам, к различным представителям растительного и животного царств, к выдающимся из среды толпы витязям или богатырям, а равно и «вещим» людям, к усопшим предкам — «дедам», к загробной жизни вообще, наконец, к мрачным представителям подземного царства — преисподней. Всех этих вопросов, насколько рассмотрение их будет необходимо для уяснения религиозного мировоззрения славян, я коснусь в следующей, главной статье моего исследования, имеющей задачею начертание системы славянской мифологии.