Рат-Вег Иштван. Комедия Книги

ОГЛАВЛЕНИЕ

УКРАШЕНИЕ КНИГИ

Чтобы появиться перед публикой, книге нужно не меньше украшений, чем великосветской даме, собирающейся на бал. Приготовления начинаются с предисловия, которое есть не что иное, как омовение автора — обоснование причин и состава такого события, как написание и выпуск книги. Одежда книги — это ее переплет: уже издалека предупреждает приценивающихся, во сколько обойдется им обладание ею. А иллюстрации — ювелирные украшения: от недоступных карману шедевров до грошовых базарных подделок. Неприятная косметическая процедура — устранение прыщиков и бородавок, которыми дьявол опечатки угрожает обезобразить непорочную гладь свеженабранной книги.

В торжественный момент требовалась влиятельная особа, чтобы опираться на ее руку. Именитую особу сватало книге посвящение.

Но на бал нужен и билет. Им было цензорское разрешение.

Сравнение должно включить и указатель, ведь он такая же важная принадлежность всякой серьезной книги, как грация или пояс, которые, плотно охватывая стан красавицы, придают фигуре необходимую завершенность.

Флорентиец Мальябекки, наизаядлейший из самых заядлых библиоманов, интересовался прежде всего украшением книги. Оценивал переплет, прочитывал название, посвящение и предисловие, пролистывал указатель и просматривал названия глав. Его биографы утверждают, что этого ему было достаточно, чтоб узнать содержание книги и даже источники, которыми пользовался автор.

ПРЕДИСЛОВИЕ, ИЛИ ОМОВЕНИЕ АВТОРА

Готье, очевидно, слыхал о читательской технике Мальябекки, потому что в предисловии к своей книге “Jeune France” (Молодая Франция) эпатирует публику тем, что во всякой книге, кроме предисловия и оглавления, он ничего не читает. Предисловие — это посеянное зерно, а указатель, оглавление — урожай, плод. То, что посередине, никому не нужно, кроме самого сочинителя. Предисловие, подобно постскриптуму или последним строкам женского письма, содержит самое важное. Книга похожа на женщину и в остальном. С некоторыми ради обладания говорить приходится очень много, с другими — меньше, а с третьими достаточно жеста. И предисловие по мере надобности может быть длинным, или коротким, или вовсе отсутствовать. Самое длинное в мире предисловие написано к антилютеранскому трактату И. Н. Вайзлингера “Упрямые факты” (“Frifi Vogel oder stirb!” Strafiburg, 1726). Книга содержит 618 страниц. Из этого солидного объема предисловие с беспощадным эгоизмом вырвало для себя 470 страниц! Кратки, но выразительны предисловия рукописных кодексов. Тогда еще не было авторского права, и автору грозила опасность, что книгу его присвоят, а то и подделают. Необходимо было протестовать уже заранее. И так как протест сам по себе особенных результатов не обещал, то автор, по доброму средневековому обычаю, проклинал самозванцев и фальсификаторов. В смягченной форме встречаются и проклятия, предпосылаемые печатным книгам. В 1703 году знаменитый немецкий юрист Христиан Вайдлинг заполонил книжный рынок объемистым сочинением под названием “Oratorische Schatzkam-mer” (Сокровищница красноречия). Стремясь защитить свое авторское право, он написал предисловие-двустишие:

Wer wohl und ehrlich lebt, verdienet Schild und Helm,
Wer dieses Buch nachdruckt, den nenn' ich einen Schelm .
(Тому, кто благороден,— заслуженный венец;
Кто мой трактат присвоит — законченный подлец. (нем.))

Стишок слабенький и действия никакого не возымел. Злые люди перепечатывали книгу без всякого на то права и с непостижимым бесстыдством воспроизводили в своих пиратских изданиях даже сам стишочек.

Забавный образчик авторского очищения имеется и на одной партитуре, изданной итальянским композитором Карезана в 1693 году в Неаполе:

“Благосклонный читатель! В этой книге найдешь ты легкомысленность, отвечающую духу нынешних времен и нравов: танцы, песни, тарантеллы и т. п. Все это, к сожалению, призвано угождать испорченным вкусам нашего века. И я публикую их лишь в назидание. Боже упаси перо мое от заблуждений. Ведь ты, читатель, тоже считаешь, что такие подбитые ветром легкомысленности, которыми в наши дни пестрят нотные листы, заслуживают скорее презрения и насмешек, чем приветствий и аплодисментов”.

Тщательные очищения следовало производить и драматургам во времена разгула австрийской цензуры, ханжество которой не ведало границ. Авторы были в совершенной растерянности, не зная уже, что дозволено и что нет. В результате сложился особый жанр извинительного авторского предисловия — protesta, который был в ходу еще в середине XIX века. “Protesta. Автор публично заявляет, что такие слова, как Рок, Божество, Идол, Моление и тому подобные, используются лишь как поэтические выражения в устах язычников и иноверцев. Автор сознает, что эти понятия достойны всеобщего осуждения, и сам первым к нему присоединяется”.

Еще один пример:

“Protesta al lettore” (Заверение читателя (итал.)). В этой драме ты встретишься с Идолами, Судьбой, Роком, Астрологией, Заклинаниями и тому подобными словами. В нашу драму они введены для того, чтобы выразить презрение к еретикам и осуждение последних, так же, как и отдельные мысли, противоречащие христианской и естественной нравственности, направлены на то, чтобы заклеймить погрязших в слепом идолопоклонстве. Заклейми и ты и отринь эти слова как обозначения лжи и заблуждения”.

ПРЕДИСЛОВИЯ-САМОВОСХВАЛЕНИЯ

Случалось и такое, что автор, выразив себя в книге, будто хотел полюбоваться на себя в зеркале и избирал этим зеркалом предисловие, в котором и изливал высшую степень удовлетворенности самим собой и своим удавшимся детищем. Среди юристов Франции XVI века выделялся незаурядностью Шарль Дюмулен. И он хорошо знал себе цену. Всем своим книгам предпосылал он стандартное введение: “Ego, qui nemini cedo et qui a nemine docere possum” (Я, кто никому ни в чем не уступает и кому не у кого и нечему учиться (лат.))

Но куда сильнее пьянила слава Иовиана Понтана — поэта, историка, политического деятеля и солдата в одном лице. Находясь в рядах армии неаполитанского короля, во время одного из сражений Понтан попал в плен, но был без выкупа освобожден, как только стало известно, что своим пленением удостоил противника крупный гуманист XV века. Именитый ученый муж отметил это событие такой саморекламой:

Sum etenim Jovianus Pontanus,
Quern amaverunt bonae Musae,
Suspexerunt Viri Probi,
Honestaverunt Reges Domini .
(Я есмь тот самый Иовиан Понтан,
Которого любят прекрасные Музы,
Который в почете у славных Мужей,
В котором не чают души Короли. (лат.)

В конце прошлого века некий Эберхорст занялся исследованием природы комического и в 1896— 1899 годах выпустил книгу, которая так и называлась — “Das Komische” (Комическое). В предисловии автор продемонстрировал удивительно тонкое понимание значимости своей работы:

“Мой труд, во-первых, послужит вкладом в победу нового мировоззрения; во-вторых, понятие “нового идеального человека”, созданное мною, станет девизом университетов и знаменем человечества в его дальнейшем развитии; и в-третьих, моя теория окончательно разрешит проблему комического. В последующие времена мой труд встанет в один ряд с трудами таких пионеров науки, как Галилей, Коперник, Декарт, Гарвей, Линней и Лавуазье”.

Раз уж мы заговорили об авторской скромности и природе комического, я процитирую французского писателя, который тоже стремился внедрить элементы комического в замкнутые области всевозможных скучных теорий. Книга называлась “Le monde du comique et du rire par Alfred Michiels” (Комическое и мир смеха. Альфред Мишель), Paris, 1887. В послесловии автор представлен неким всеведущим царем всех наук:

“Я убежден, что проблема решена мною окончательно, и это поймет всякий внимательный читатель. А коль скоро это так, мое произведение является научным завоеванием человечества и служит неиссякаемым источником пользы, пока существует на свете смех. Кто чувствует на себе благое действие смеха, должен быть благодарен именно мне. Что же касается цитируемой литературы, за исключением Аристотеля, я не нашел в ней ничего полезного”.

ФРОНТИСПИСЫ ЭПОХИ ПАРИКОВ

Я не буду касаться искусства книжного иллюстрирования. Материал этой области оформления книги поистине бесконечен.

Откроем книгу лишь на фронтисписе. Мода барокко требовала, чтобы на фронтисписе был изображен либо сам автор, либо именитая особа, названная в посвящении. Ни в том, ни в другом случае автор не скупился на восхваляющие эмблемы, хвалебные надписи, фигуры гениев, возлагающих лавровые венки, и прочие мифологические символы поклонения.

Французский дворянин Каппель Анж издал в 1604 году книгу, на фронтисписе которой, обыгрывая свое имя, он представился изумленной публике как ангел.

Премонваль заказал для фронтисписа своей книги, вышедшей в 1755 году, изображение поля, горы и долины, что воплощало значение составных частей его фамилии: Pre-mont-val (фр. предгорная долина). Все бы не беда, но среди облаков над горою сверкало солнце с надписью: “Освещает и оплодотворяет”.

Всех перещеголял виттенбергский профессор Ханс Зегер, который в 1582 году за изящное версификаторство был удостоен императорского лаврового венка. Но простым лавровым венком он не удовлетворился, а заказал гравюру, на которой был изображен младенец Христос в колыбели, а внизу сам господин профессор. Из уст коленопреклоненного ученого змеилась ленточка с надписью: “Domine Jesu, amas me?” (Господи Иисусе, ты любишь меня? (лат.)) А предвечный отвечал ему уже по-немецки: “О да, Зегер, знаменитейший из знаменитейших ученых, увенчанный лаврами кайзерский поэт, наидостойнейший из всех ректоров виттенбергского университета, я люблю тебя”. Случай вполне обычный. Звание poeta laureatus (Увенчанный лаврами поэт (лат.)) сводило этих людей с ума. Другая карликовая величина, Г. Лорис Глареан, тоже получил лавровый венок от императора Максимилиана I, что дало ему повод встречать своих гостей так, как приличествует королю поэтов: на голове у него был венок, на шее золотая цепь, в украшенном цветами зале он восседал на резном троне, не произнося ни единого слова,— пусть любуются и восхищаются. Фронтиспис иногда объясняет то, что не всегда понятно из заглавия. Так, например, название уже упомянутой книги Вайзлингера “Frib Vogel oder stirb” представляет собою фразеологическое выражение, приблизительный смысл которого: хочешь не хочешь, а соглашайся; умри, но сделай; расшибись в лепешку, но исполни,— и которое по содержанию книги мы перевели как “Упрямые факты”. Дословно же оно значит: “Жри, птичка, или умри!” Это значение фронтиспис и иллюстрирует: за столом сидят Лютер, Кальвин и еще шесть теологов, все еретики, по убеждению автора; на столе рассыпаны зерна, которые склевывает черная птица инаковерия. Смысл этой неуклюжей аллегории: питайся зернами истины или смерть тебе. На фронтисписе латино-венгерского словаря Ференца Париза-Папаи изображена очаровательная женщина с лавровым венком на голове. Она сидит за столом, в правой руке у нее гусиное перо, которым она что-то пишет в раскрытой книге, а в высоко поднятой левой руке держит огромную шпору. Достоверно объяснить, что значит эта картинка, мы затрудняемся. Однако известен анекдот, согласно которому Париз Папай к старости ослеп, сам писать не мог и материал словаря диктовал своей жене; когда она заканчивала продиктованный кусок, звоном шпоры извещала мужа, что можно продолжать. Такое толкование нельзя исключить.

ПОСВЯЩЕНИЯ НА ЯРМАРКЕ ТЩЕСЛАВИЯ

Посвящения открывают перед нами плачевную сторону истории литературы.

Это летопись писательского раболепия. Если материально бедствующий писатель подвигнет какую-нибудь благожелательную особу на издание своей книги и пышным посвящением снимет с себя расходы по печати, то это простительно. Бывало такое и в Венгрии. Больно читать заискивающее посвящение такого, к примеру, гения, как Чоконаи, вынужденного прославлять канувшего в Лету толстосума, соизволившего отсыпать несколько грошей. В Англии, стране деловой и практичной, существовал хорошо организованный рынок посвящений. В XVII веке цена посвящения колебалась от 20 до 40 фунтов стерлингов, в зависимости от имени продающего себя писателя и от состояния покупателя. Позднее, когда авторов и книг стало больше, цены упали до 5 фунтов. Во Франции тон задавали причуды меценатов. Но золото зато текло рекой. Колете за несколько льстивых стихов получил от кардинала Ришелье 600 франков. Тот же Ришелье только за одну оду заплатил Барле 5000 франков. За один-единственный сонет Мере получил от Анны Австрийской 1000 дукатов. Столько же было вручено великому Корнелю за посвящение его трагедии “Цинна, или Милосердие Августа” (1640) государственному советнику Монторону. За это посвящение советнику пришлось зачерпнуть с самого дна своего кошелька. Дальновидно поступил Лафонтен, посвятив своего “Адониса” (1658) сказочно богатому министру финансов Фуке. Результаты превзошли все ожидания: французский Крез распорядился оплатить все бытовые расходы поэта до конца его жизни и сверх того назначил ему пожизненную ренту 1000 франков в год. Содержание книги было не в счет. Некий аптекарь по имени Мартен написал книгу о правильном употреблении молока (“Sur 1'usage du lait”) и удостоил посвящением герцога Конде, самого могущественного магната Франции XVII века. Но куда удивительнее смелость аббата Кийе, который свою книгу “Callipaedia” (Произведение на свет красивых детей (греч.)) посвятил и послал кардиналу Мазарини. Звучное название открывало бесконечно длинную латинскую поэму, обучавшую читателей способам и рецептам выведения красивых детей. Развернулась настоящая торговля посвящениями.

Некоторые сочинители писали их по три-четыре штуки разным людям, показывали адресатам по отдельности, торговались, а затем с предательским бесстыдством печатали посвящение тому, кто заплатил больше. В писательские круги Парижа как-то затесался некий Рангуз. Сейчас бы никто и имени его не знал, если бы он не был упомянут Стендалем. А упоминание равно порою славе, хотя, бывает, и сомнительной. Стендаль разоблачает трюки Рангуза, состряпавшего какую-то книжонку и отлившего свои творческие потуги, по тогдашней моде, в эпистолярную форму. Каждое из писем было посвящено какой-то знатной особе, причем хвалебные гимны занимали порою целую страницу. Так как каждый из заказчиков считал себя первым, то его экземпляр книги начинался с письма, посвященного именно ему. И так было с каждым экземпляром, т. е. столько раз, сколько было заказчиков и соответственно посвящений и писем. Двадцать раз пришлось переплетчику менять страницы. Способный автор заработал на этой ярмарке тщеславия по 20—30 дукатов с экземпляра.

КОГДА ПИСАТЕЛЬ СТАНОВИТСЯ ПРИСЛУЖНИКОМ

За средства к существованию приходилось порою низко кланяться. В пояс, до земли. Приходилось унижаться. Хотя и неприятно читать эти посвящения, хотелось бы все же представить некоторые из них, настолько они характерны как документы раболепия. Сочинители их поступали, как все, и это единственное, что их как-то оправдывает. Писатель карабкался по социальной лестнице и лизал пятки тому, кому удалось подняться на ступеньку выше. На вершине восседал король, и самые знатные извивались перед ним с тем же лакейским подобострастием, которого они в свою очередь требовали от нижестоящих. Слово “лакей” здесь не образное выражение. Самые знатные дворяне Франции оспаривали друг у друга право на максимальное приближение к королю путем лакейских услуг: кому порезать жаркое на тарелке короля, кому налить королю вина, кому подать умывальный таз и полотенце, кому держать свечи, когда монарх ложится спать, кому стелить постель и держать ночную рубашку. Так что неудивительно, что в обстановке холопского прислужничества этот непомерный лакейский дух затруднял дыхание многих социальных слоев, сползая с высей, подобно тяжкой свинцовой туче, распространяющей неуловимое зловоние. Вот, к примеру, посвящение Ришелье:

“Монсеньор! Кто может узреть сиятельный лик Твоего Преосвященства, не почувствовав себя при этом охваченным сладостным страхом, подобным тому, который испытывали пророки, видевшие Господа нашего в ослепительном нимбе? Но так же, как и пророков вблизи неопалимой купины и среди молний, сотрясающих небеса, освежало и ободряло дыхание зефиров, так и нежное лучение лика Твоего Преосвященства разгоняет легкие облака, венчающие царственное твое чело...” Продолжение излишне.

Люлли посвящал свои оперы Людовику XIV. Главный мотив всех его посвящений — стремление понравиться только королю, и на творчество вдохновляет его лишь сознание того, что произведения эти будет слышать сам король.

Оперу “Торжество любви” (“Le Triomphe d'Amour”) Люлли положил к стопам короля с таким посвящением:

“Я чувствовал, что мне необходима огромная вспомоществующая сила, что мне нужно следовать примеру муз, которые с мольбою о помощи взывали к богам. И боги делились с ними собственным светом и снисходили на их мусические торжества. Ныне же напрасно бы тщился я найти на Парнасе Аполлона. Но нет в том нужды: нашел я его в самом цветущем царстве земли и тотчас же узнал в тот счастливый миг, когда узрел сиятельный лик Вашего Высочества”.

Возможно ли вилять хвостом еще подобострастнее? Возможно.

Кардинал д'Этре угодил Людовику XIV великолепным подарком, преподнеся ему небесный и земной глобусы. На небесном глобусе было отмечено положение звезд в момент рождения короля. Посвящение достойным образом выражало величие события:

Его благороднейшему величеству Людовику Великому,

непобедимому, счастливейшему, мудрейшему, неотразимейшему кардинал Сесар д'Этре посвящает этот небесный глобус, на котором все звезды небосвода запечатлены так, как они располагались в момент рождения славного владыки.

Пусть же во веки веков незыблемо будет то счастливое сочетание звезд, под которым Франция

получила величайший подарок из всех, которыми когда-либо одаряло небо землю.

MDCLXXXIII

Посвящение земного глобуса начинается так же, как и посвящение небесного. Далее следует обоснование:

“...чтобы неиссякаемым почитанием полнились его слава и героические добродетели, освещая те страны, где тысячи великих деяний совершены им самим и под его непогрешимым началом на удивление бесчисленных наций, которые он мог бы склонить под иго своего владычества, если бы в своих завоеваниях не встал он на путь умеренности”. Под умеренностью следует понимать завершение военных походов Великого Завоевателя подписанием договоров о мире на щадящих для Франции условиях. Именно этот Великий Завоеватель довел страну почти до полного разорения, и, когда после смерти прах его переносили на кладбище Сен-Дени, парижане освистали его как бездарного комедианта.

Но то уже другая история.

Вспомним посвящения, ублажающие тщеславие господ не столь высокого ранга. Некий писатель-лакей, воображение которого воспалилось от щедрых подачек пресловутого маркиза Эстраде, так обхаживал своего повелителя:

“Другой бы автор, верно, не упустил случая возложить персты на кифару, чтобы петь Вам славу: благородная наружность, безупречная краса Ваша, которой одарены Вы от Господа, острый духовный помысел Ваш, невинное и чистое сердце Ваше и тысячи других необычайных качеств, которым мы дивимся, достаточны, чтоб восхвалять Вас с полным правомочием. Но, по разумению моему, куда более приличествует преисполненная почтения немота...” Так умеренность становилась в тогдашней Франции модой без меры. После стольких тошнотворностей приятно будет прочесть ответ, посланный Петраркой императору Карлу IV, который дал поэту понять, что с удовольствием прочтет произведение, ему посвященное. На что Петрарка ответил: “Когда император совершит деяние, неопровержимо свидетельствующее о том, что он человек великий, и если тогда мне будет досуг, я с удовольствием исполню его пожелание”.

КОГДА ПОСВЯЩАЮЩИЙ ОСТАЕТСЯ С НОСОМ

Немецкая бережливость не очень-то щедро наполняла шапку, протянутую посвящающим. В Германии цены были скромнее. За свадебные гимны редко платили больше одного золотого. Плачи по усопшим шли в среднем по два талера за штуку. Рождественских поздравлений едва хватало поэту на хлеб насущный. Не без легкого злорадства узнаем мы о случае, приключившемся с неким Лотихием, немецким писателем, писавшим по-латыни, которого современники окрестили князем неолатинских поэтов. Поэт-князь посвятил свои стихи другому сиятельному вельможе, гессенскому маркграфу Морицу, который денежную оплату почел за оскорбление для своего сиятельного собрата и, взяв в руки перо, сочинил ответное стихотворное послание к Лотихию, чем и выразил свою благодарность с поистине княжеским достоинством. Золото едва сочилось и в других местах. Как сенсацию отмечает хроника денежное подношение достоинством в 100 талеров — такжердь Ракоци II отплатил краковскому астроному Дамиану Пайецки за посвящение его персоне календаря на очередной год. Писатели, оставшиеся с носом, обратили свои посвящения на иной рынок — такой, где еще никогда не брезжила надежда заработать. Начали писать посвящения-послания в загробный мир. Забавные образчики научного зазнайства и самодовольства. Писатели рождали хилые, бессмысленные сочиненьица, уповая на рост своего престижа от посвящения их Иисусу, Марии или Троице, выше которых покровителей уж действительно не найдешь. Из массы посвящений приведу один венгерский пример. Паоло Джовио, после Аретино второй крупнейший вымогатель XVI столетия, посвятил венгерской королеве историческое сочинение, и королева взяла на себя расходы по изданию книги. Но имени одной только королевы для вящей славы показалось автору недостаточным, и он приписал еще и посвящение Иисусу. В 1654 году на парижском книжном рынке объявился никому не известный сочинитель по имени Вицентий Панорм. Посвящением своей книги он почтил Жана Батиста Морена, “достославного мужа, доктора медицины и профессора математики”. Доктор Морен принял посвящение как должное, как обязательную дань своей славе, и хвастался им до тех пор, пока не выяснилось, что выступивший под псевдонимом автор и есть не кто иной, как сам доктор Морен.

ЮМОР ПРЕДМЕТНОГО УКАЗАТЕЛЯ

Рассказывают, что лорд Кэмпбелл выступил в английском парламенте с предложением лишить права издавать книги тех историков, которые не снабжают свои книги предметным указателем. Правда это или нет, но предложение мудрое. Научными книгами без предметного указателя пользоваться в работе трудно. В старые добрые времена это знали и зачастую впадали в крайности. В указатель включали не только рубрики, но и краткие объяснения, порою настолько насыщенные, что предметный указатель превращался в настоящую книгу. Особенно забавно, когда автор вносит в подробный предметный указатель свои личные пристрастия. В главе о названиях я уже говорил о пресловутой книге Принна — “Histrio-Mastix”. Насколько длинно ее заглавие, настолько же безмерно раздут и ее предметный указатель, в котором содержатся, например, такие толкования:

“Рай — место, где нет театра.
Дьявол — изобретатель театра и танцев.
Ежегодно ко Дню тела Господня устраиваются в аду театральные представления.
Короли — позор им, если они ходят в театр и покровительствуют актерам.
Актеры — те, кто часто бывают папистами и прислужниками дьявола”.

В таких просторных башмаках немудрено и поскользнуться. В истории английских книжных указателей известен случай верховного судьи Беста, который фигурировал в одном из указателей со следующим определением:

“Великая мудрость верховного судьи Беста”. Раскрыв книгу на указанной странице, читатель будет поражен: “По мнению судьи Беста, не нужно обладать великой мудростью, чтобы привлечь к юридической ответственности указанное лицо”. Наиболее классическая форма головотяпства — отсылка рубрик друг к другу. Не свободно от него даже такое обладающее всемирным авторитетом издание, как “Британская энциклопедия”. Читателя, интересующегося березой, старое издание “Британники” направляет следующим образом:

Birch tree — см. Betula. Интересующийся отыскивает слово betula, и — на тебе:

Betula — см. Birch tree.

Как встречается крайняя поверхностность, так встречается и ее противоположность — крайняя основательность. В одной из английских книг излагается краткая история какаду. Предметный указатель при книге эту историю перерабатывает:

Какаду, абсурдный анекдот о к., с. 136.
Анекдот, абсурдный, о какаду, с. 136.
Абсурдный, анекдот о какаду, с. 136.
Разговор с какаду, с. 136.
Ответы какаду на вопросы, с. 136.
Думающий какаду, мнимо, с. 136.
Утверждение о том, что какаду думает, с. 136.
Р. господина рассказ о какаду, с. 136.
Рассказ о какаду г-на Р., с. 136.
Удивительная история о какаду, с. 136.
История удивительная о какаду, с. 136.
Невероятный случай с какаду, с. 136.
Случай невероятный с какаду, с. 136.

Американец У. С. Уолш, у которого я заимствую эту историю, утверждает, что она не выдумана. В связи с отсылками приходит на память анекдотическая эпитафия на могиле Дж. Муди, некогда прославленного актера, похороненного на знаменитом Барнском кладбище:

Дж. Муди.

Родился в Лондоне, в округе св. Клемента.
Умер 26 декабря 1812 года 85 лет от роду.
Его мемуары смотри в “European magazine”.
О его актерской деятельности смотри в “Churchill Rosciad”.

В одном из английских исторических трактатов Иудея — по-английски “Land of Jude” — из-за типографской опечатки превратилась в “Land of Inde” — в Индию. В результате у механически работавшего составителя индекса Judea и India поменялись местами, и получилось: “Индия — завоевание Иудой Маккавеем”.

ДЬЯВОЛ ОПЕЧАТКИ

Мы подступили к серьезному косметическому недостатку — к опечатке. Опечатки бессмертны. Они, словно легендарная птица Феникс, восстают из пепла. И напрасно корректор пытается выловить безликого и бесплотного интервента. Исправляя ошибку, наборщик сажает новую, и так до бесконечности. О книгах без опечаток ходят только легенды. Знаменитый гуманист Скалигер в своем сборнике максим и афоризмов “Скалигерана” утверждает, что решительно никаких опечаток нет в книге Кардано “De Subtilitate” (Об изяществе). Едва ли это вероятно в таком объемистом фолианте. По другой легенде, в библиотеке Оксфордского университета хранится там же изданная Библия без опечаток. В 1783 году некий англичанин по имени X. Джонсон выступил с публичным заявлением о том, что нашел способ, с помощью которого опечатки делаются невозможными. В заявлении фигурировало и имя короля в сопровождении традиционного эпитета Majesty (Величество), в который, однако, досадным образом вкралась опечатка, и получилось — Najesty. На заре книгопечатания все опечатки исправляли от руки в каждом экземпляре. Вскоре, однако, пришлось от этого отказаться, потому что с ростом нагрузок на типографии в некоторых книгах опечаток появилось столько, что многочисленные исправления обезображивали книгу. Тогда родилась идея “списка опечаток” (лаг. errata): в конце книги на отдельной странице приводить все найденные опечатки. Этой отдельной странице недолго пришлось скучать в одиночестве, одна за другой к ней присоединялись все новые — список опечаток достиг девяти страниц. А в издании произведений великого итальянского гуманиста-философа Джованни Пико делла Мирандола от 1507 года к вящей тоске читателя errata простиралась на пятнадцать страниц! Кардинала Беллармино настолько обозлили неряшливые до безобразия наборы, что он распорядился наново переписать свои произведения и тщательно проверенную и вычитанную рукопись поручил заботам одного авторитетного венецианского печатника. Авторитетный книгопечатник приступил к набору не за страх, а за совесть и издал книгу со списком опечаток на... восьмидесяти восьми страницах! Но дьяволу опечатки этого было недостаточно, и в издании “Суммы теологии” Фомы Аквинского (1578) он раздул список опечаток до ста восьми страниц. В истории книгопечатания этот рекорд еще ни разу не был побит. Когда же возникло само выражение “дьявол опечатки”? В 1562 году был опубликован антипапский трактат “Missae as missalis anatomia” (Мессы и их построение). В книге было 172 страницы, из них для разнообразия — 15 страниц с опечатками. Отчаявшиеся издатели оправдывались в предисловии тем, что это проделки дьявола: “Проклятый Сатана вооружился всеми своими хитростями, чтобы протащить в текст бессмыслицу и тем самым отбить у читателей охоту брать в руки книгу”. Хотя и вряд ли основательно утверждение издателей, что дьявол заключил с римским папой перемирие и вступил с ним в сделку по случаю распри между католиками и протестантами, выражение “дьявол опечатки” с тех пор закрепилось. Опечатка — ровесница книгопечатания. Одна из первых печатных книг, “Псалтирь” Фуста, вышедшая в Майнце в 1457 году, уже лелеяла у себя на груди опечатку. На последней странице ее вместо “псалмов” красуется — “спалмов”. С тех пор в книгоиздательском деле опечаток накопилось столько, сколько звезд на небе. Венгерские опечатки я не коллекционировал. Просто не счел достоверными сведения о них. Много историй с опечатками публиковали в прежние времена сатирические журналы под рубрикой “Книжные опУчатки”. Один из добровольных корреспондентов утверждал, что видел книгу, на титуле которой вместо “перевел Иштван Сабо” стояло “ревел Иштван Сабо”. Другой прислал текст театральной афиши: “На этой неделе певица Леонора дважды выступит как тетеря с оркестром и хором”. То были роковые для актрисы обмен и выпадение букв, желаемое “выступит в театре с оркестром и хором” не получилось. Еще пример: “Свисающие с потолка бюсты излучали яркий свет”. И я окончательно потерял доверие, когда в одном сатирическом журнале прочел хвастливое заявление о том, что где-то в провинции его стараниями обнаружена газета — королева опечаток. В выходных данных газеты должно было быть написано: “Ответственный редактор Йожеф Катона”. Опечатки исказили предложение до — “Ответ вестимо дурак вор кошек Като”.

Одной из наиболее знаменитых классических опечаток считается опечатка в изданном в 1648 году трактате профессора Флавиньи, выступившего против одного теологического сочинения. В запале полемики профессор прибегнул к известному речению из евангелия от Матфея: “И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?” (Матфей, 7; 3). Цитата приводилась, естественно, на латыни: Quid autem vides festucam in oculo fratris tui et trabem in oculo tuo non vides? Дьявол опечатки похитил начальное “о” в обоих oculo. Роль глаза оказалась в результате отведенной той части тела, которая предназначена отнюдь не для зрения и не для обозрения; последнее, правда, возможно с целью нанесения непристойной обиды (Culus — груб. лат.: зад.). Разразился страшный скандал, несчастному профессору пришлось публично, перед всем факультетом поклясться, что такой перефразировки у него и в мыслях не было. И тридцать лет спустя, на смертном одре своем он проклинал печатника, который столь непоправимо его подвел. Утверждают, что дьявол опечатки оставил след своего копытца и на имени Наполеона III. Во фразе “Да здравствует Наполеон!!!”, которой завершалось воззвание по поводу прихода императора к власти, три восклицательных знака наборщик принял за римскую цифру три, и в отпечатанном тексте получилось: Vive Napoleon III. Листовка была перепечатана всеми газетами. Так что тройку пришлось оставить, хотя императорский трон наследовал всего лишь второй по счету Наполеон. Это, впрочем, оправдывалось аналогичным случаем с Людовиком XVIII, перепрыгнувшим через несуществовавшего Людовика XVII. В марафоне опечаток именно французы оказались лидерами. В переводе, к сожалению, первозданный аромат опечаток теряется, и, чтобы дать все же почувствовать его иностранным читателям, приходится прибегать к заменам и аналогиям. Но бывают случаи, когда необходимости в этом нет. Образованный иностранец, современник строительства Суэцкого канала, знавший по газетам автора проекта, французского дипломата Фернана Мария де Лесепса, в переводе сообщения “С астмой г-на Лесепса все в порядке” мог заподозрить опечатку и даже догадаться, что искажено слово isthme (фр- перешеек), которое французский наборщик, не слыхавший о строительстве на знаменитом перешейке, принял за опечатку и исправил “по смыслу” на известное ему по профессии asthme. Другой случай: заменив одну букву, французские газеты накормили больного политического деятеля сеном — “Г-ну N стало лучше, к нему вернулся аппетит, и мы надеемся, что сено (Foin вместо soin (уход)) вернет здоровье и силу гордости нашего государства”. Но дьявол опечатки способен на подлости куда большие. В объявлении о сдаче в аренду сельскохозяйственной фермы (фр. ferme) сатана подменил букву r на букву m, превратив ферму в женщину (femme), и получилось: Belle femme a vendre oua louer; tres productive si on la cultive bien (Продается или сдается в аренду прекрасная женщина; при правильной обработке весьма производительна). Опечатка настолько злокозненная, что авторитетная французская энциклопедия “Larousse” увековечила ее в статье “Опечатка”.

Французы над опечатками смеялись, в то время как в Англии подобные случаи воспринимались с серьезностью на грани скандала. Как-то накануне королевского выезда “Тайме” опубликовала объявление о сдаче в частных домах окон для зрителей. Опечатка испортила не только объявление, но и репутацию одного дома, который, получилось, “сдавал напрокат двух вдов” (window — окно, widow —вдова). Знаменитый французский географ Мальт-Брен (1775—1826) в описании одной горы указал ее высоту — 36 000 футов над уровнем моря. У наборщика, очевидно, зарябило в глазах от нулей, и в первой корректуре высота горы подскочила до 360 000 футов. Автор, вычитывая корректуру, ноль зачеркнул, но наборщик неверно истолковал исправление, и гора-гигант взметнулась в высоту до 3 600 000 футов. Разъяренный ученый чиркнул на полях второй корректуры: “36 миллионов ослов! Я писал 36 000 футов!” Следующую корректуру автор не получил, и книга вышла в свет с удивительными сведениями. То ли из мести, то ли по простоте душевной — сказать трудно — заредактированный текст стараниями наборщика попал в книгу в следующем виде: “Самое высокое плоскогорье, на котором проживают 36 000 ослов, простирается над уровнем моря на высоте 36 миллионов футов” (Cim Albert. Nouvelles recreations litteraires. Paris, 1921).

В романе Тургенева “Дым” один из героев восклицает в возмущении: “Те Harpagon, limace!” Словечко limace (нечто вроде русского “слизняк”.— А. Н.) во французском жаргоне — довольно грубое оскорбление, и, перечитывая рукопись, Тургенев, видимо, заколебался, стоит ли употреблять это слово, и чтобы не забыть, против него на полях поставил: N. В.,— но забыл обвести пометку кружочком. В результате взрыв возмущения попал в книгу в следующем виде:

“Те Harpagon! te notabene!”

Есть книга, опечатки в которой особенно оскорбительны для глаза постоянных читателей ее, верующих христиан. Это Библия. И несмотря на отточенность стихов ее, многовековую известность, тщательность набора и многократные проверки, от происков дьявола опечатки страдает и она. Больше всего безобразий натворил дьявол опечатки в англиканских изданиях Библии. В английских книжных коллекциях известно шестнадцать запятнанных им изданий. Будто какой-то чертенок вселился в наборную кассу, чтобы там неуловимо хулиганить, настолько загадочны опечатки в окончательном тексте этих изданий священного писания:

“Библия убийц” (“The Murderers Bible”). В тексте вместо “ропщущих” напечатано “убийцы” (вместо

murmurers — murderers). Издание 1801 года.

“Библия разврата” (“Adulterous Bible”). В седьмой заповеди выпала частичка “не”, осталось: “Прелюбодействуй!” (Thou shalt commit adultery). Издание 1632 года. Печатник заплатил 2000 фунтов стерлингов штрафа.

“Библия печатников” (“The Printers' Bible”). В 119 псалме (правосл. 118.— А. Н.) жалуется царь Давид: “Князья гонят меня безвинно” (стих 161). В издании 1702 года Давид жалуется уже не на князей: “Печатники гонят меня безвинно” (вместо princes — printers).

“Уксусная библия” (“The Vinegar Bible”, 1717). В притче о винограднике (“Проходил я мимо поля человека ленивого и мимо виноградника человека скудоумного...”. Притчи, 24; 31—34) виноградник стал уксусом (вместо vineyard — vinegar).

На книжных аукционах Англии эти библии ценятся больше, чем все прочие книги. Ведь первая заповедь английского библиомана: “Мое издание тем и хорошо, что в нем имеется знаменитая опечатка. Издания без опечаток — макулатура!”

ДА ВОЗДАСТСЯ ПЕРЕПИСЧИКУ ДЕВИЦЕЙ-КРАСАВИЦЕЙ

Во времена, предшествовавшие книгопечатанию, место опечатки занимала описка. Переписчика описки не волновали, и исправлять их он предоставлял читателю. На последних страницах рукописных кодексов мы нередко встречаемся с невинным стишком:

Si erravit scriptor,
Debes corrigere lector.
(Где наврал писец,
Там исправит чтец.)

К концу книги на совести переписчика накапливались и другие грехи. И как бы заговаривая их, переписчики одобрительно похлопывали себя по плечу в модных тогда леонинских стихах:

Qui scripsis scripta,
Manus eius sit benedicta.
(Да благословится
Рука переписца.)
Hie liber est scriptus,
Qui scripsit, sit benedictus.
(Копиисту — в завершение,
Боже, дай благословенье.)
Qui scripsit hunc librum,
Collocetur in paradisum.
(Переписчику в награду
Будут райские прохлады.)

На загробном воздаянии переписчики, впрочем, настаивали далеко не всегда. Большинство их склонны были принять вознаграждение в этой жизни. Известные стихи обнаруживают недюжинную практичность авторов:

Finito libro detur bona vacca magistro.
(Пусть писцу за книгу эту воздадут коровой.)

А у одного веселого переписчика практицизм соединился с идеализмом. Прошение его звучало так:
Detur pro penna scriptori pulchra puella.
(Пусть писцу воздается девицей-красавицей.)

Так же когда-то была и прошла мода на приветственные стихотворные послания, в которых друзья автора на все лады расхваливали только что опубликованное произведение. Когда появилась драма Корнеля “Вдова” (“Veuve”), ни много ни мало тридцать хвалебных од ополчились на читателя, чтобы исторгнуть из него слезы умиления. Пышные одеяния этого барочного обычая сменились позднее серым сюртуком дельца. В одном переплете с книгой печаталась якобы критическая статья, единственной целью которой было безудержное восхваление необыкновенных достоинств произведения. Мне известен только один случай, когда издателя смутила хватившая через край похвала и он выбросил из рукописи рекламный панегирик. Впоследствии этот панегирик нашелся и был опубликован в 1865 году в журнале “Amateur d'autographes” (Любитель автографов) в номере от 15 мая. Текст в форме критики рекламировал роман Бальзака “Шагреневая кожа”. Привожу с сокращениями этот знаменательный документ:

“Господин Бальзак, место которому рядом с рассказчиками „Тысячи и одной ночи", доказал, что драматическое действие, лишившееся жизнеспособности на сцене, вновь обрело ее в романе. Он показал, как встряхнуть наше пресыщенное, бездушное и бессердечное общество гальваническими импульсами яркой, живой, полнокровной поэзии и радужно искрящимся вином наслаждения, восхитительный дурман которого и источает это произведение господина Бальзака. Оно срывает лицемерные покровы с преступлений, с лжедобродетелей, с усохшей и бессодержательной науки, с бездушного скепсиса, смехотворного эгоизма, ребячливого тщеславия, продажной любви и многого другого, и потрясенный читатель с болью в сердце узнает XIX век — век, в котором он живет. Чтение „Шагреневой кожи" можно сравнивать с чтением „Кандида" Вольтера, комментированного Беранже; эта книга будто вместила в себя весь XIX век, его блеск и нищету, веру и безверие, его грудь без сердца и голову без мозга; она — сам XIX век, щегольский, надушенный, мятежный, но неотесанный, непросвещенный, которому если и суждено стряхнуть с себя летаргию в ближайшие пятьдесят лет, то лишь благодаря роману, подобному „Шагреневой коже" Бальзака. Поистине свыше дается мастерство повествования! Если ты великий ученый или серьезный писатель, но не владеешь даром рассказчика, никогда ты не станешь столь популярен, как „Тысяча и одна ночь" или господин Бальзак. Читал я, что бог, сотворив Адама, воскликнул: „Вот человек!" Так же можно представить, что бог, сотворив Бальзака, воскликнул: „Вот рассказчик!" Сколько размаха! сколько духовности! Неутомимости сколько в раскрытьи мельчайших деталей для каждой ждущей пера картины романа! Как удается Бальзаку разобрать по косточкам мир! Какой чудесный хронист! Сколько же в нем хладнокровья и страсти в неразрывном единстве!”

Человеком, в столь ослепительных красках изобразившим Бальзака, оказался не кто иной, как сам Бальзак. Уж кого-кого, а себя-то он, в конце концов, знал лучше, чем кто бы то ни было.

ЗОЛОТО И ДРАГОЦЕННЫЕ КАМНИ НА КНИГАХ

Назначение переплета в добрые старые времена было тем же, что и роскошного женского платья,— обольщение. Для переплета выбирали самый дорогой материал, который, в свою очередь, украшали самыми блистательными узорами. Золото придавало узору лучистость, а драгоценные камни — переливчатость. И как бывает с роскошными женскими платьями, пышность переплетов вырождалась порою в безвкусицу. Иногда их настолько перегружали драгоценными камнями и золотыми украшениями, что книга превращалась в настоящий реликварий. Примером тому может служить “Pandectae”, рукописная книга VI века, находящаяся ныне во флорентийской библиотеке Лауренциана. До пизанско-амальфийской войны (1135—1137) “Pandectae” пребывала в Амальфи. Взяв штурмом Амальфи и разграбив его, пизанцы завладели и книгой. В 1406 году у пизанцев выкрали книгу флорентийцы, у которых она с тех пор и сохраняется в необыкновенном почете. Мастера-краснодеревщики изготовили для нее великолепную дароносицу, дверцы которой замечательной росписью покрыл Лоренцо ди Биччи. Ключ от дароносицы хранился у высокопоставленного придворного чина, и на книгу можно было взглянуть только по особому разрешению с соблюдением строго предписанных церемоний. Переплет давал основательную возможность порезвиться. А те, кому оформительские идеи переплетчиков не позволял оплатить кошелек, довольствовались более дешевыми способами выразить в переплете свою индивидуальность. Один английский библиофил-коллекционер переплел книги об охоте в оленью шкуру. У другого же любимым чтением была книга Фокса (1517—1587) “История Якова II”. А так как fox значит по-английски “лисица”, остроумный библиофил использовал для переплета, естественно же, лисью шкуру.