Фромм Э. Психоанализ и религия

ОГЛАВЛЕНИЕ

Анализ некоторых типов религиозного опыта

Помехой любому обсуждению религии являются терминологические неясности.
Хотя мы и знаем, что кроме монотеистических существовало и существует
множество других религий, но все же связываем религию с системой, помещающей
в центр бога и сверхъестественные силы; мы склонны считать монотеистическую
религию мерилом для понимания и оценки всех других религий. И тогда мы
задаем себе вопрос: а можно ли религии без бога, такие, как буддизм, даосизм
или конфуцианство (*11*), вообще называть религиями? Такие светские системы,
как современный авторитаризм, вовсе не называют религиями, хотя с
психологической точки зрения они вполне того заслуживают. У нас просто нет
слова для обозначения религии - в качестве общечеловеческого феномена, -
которое бы не вызывало какой-нибудь ассоциации с тем или другим конкретным
типом религии. Ввиду отсутствия такого слова я буду употреблять в дальнейшем
термин "религия"; но хотелось бы пояснить с самого начала, что под религией
я понимаю любую разделяемую группой систему мышления и действия,
позволяющую индивиду вести осмысленное существование и дающую объект для
преданного служения.
Фактически не было такой культуры - и, видимо, никогда не будет, - в
которой не существовало бы религии в этом широком смысле. Не нужно, впрочем,
останавливаться на таком чисто описательном утверждении. Изучая человека, мы
начинаем понимать, что потребность в смысле и служении коренится глубоко в
условиях человеческого существования. В моей книге "Человек для себя" дан
анализ природы этой потребности. Приведу цитаты.
"Самосознание, разум и воображение нарушили "гармонию" животного
существования. Их появление превратило человека в аномалию, в каприз
универсума. Человек - часть природы, он подчинен физическим законам и не
способен изменить их; и все же он выходит за пределы природы. Он отделен,
будучи частью; он бездомен и все же прикован к дому, в котором живет вместе
со всеми другими существами. Брошенный в этот мир в определенное место и
время, он таким же случайным образом изгоняется из него. Осознавая себя, он
понимает свою беспомощность и ограниченность собственного существования. Он
предвидит конец - смерть. Он никогда не освободится от дихотомии своего
существования: он не может избавиться от разума, даже если бы захотел; он не
может избавиться от тела, пока жив, и тело заставляет его желать жизни".
"Разум, благословение человека, есть также его несчастье; он принуждает
его все время решать неразрешимую задачу. Человеческое существо отличается в
этом отношении от всех других организмов; оно находится в состоянии
постоянного и неизбежного неравновесия. Человеческую жизнь нельзя "прожить",
повторяя видовые образцы; человек сам должен прожить свою жизнь. Человек -
единственное животное, которому может быть скучно, которое
недовольно, которое может чувствовать себя изгнанным из рая. Человек
- единственное животное, для которого его собственное существование является
проблемой; он должен ее решать, и ему от нее не спрятаться. Он не может
вернуться к дочеловеческому состоянию гармонии с природой и должен развивать
свой разум, пока не станет господином природы и самого себя.

* * *

С появлением разума внутри человека образовалась дихотомия, заставляющая
его вечно стремиться к новым решениям. Разуму, этой причине развития
человеческого мира - мира, в котором человек чувствует себя спокойно и
относится таким же образом к окружающим, - присущ внутренний динамизм.
Каждая достигнутая ступень все же оставляет человека недовольным и побуждает
искать новые решения. В человеке нет какого-то врожденного "стремления к
прогрессу"; на том пути, которому он следует, им движет противоречие в его
существовании. Изгнанный из рая, утерявший единство с природой, он
становится вечным странником (таким, как Одиссей, Эдип, Авраам, Фауст)
(*12*); он вынужден идти вперед и постоянным усилием познавать непознанное,
заполняя ответами пустоты в пространстве своего знания. Человек должен
объяснить себе самого себя и смысл своего существования, он стремится
преодолеть этот внутренний разрыв, он мучим желанием "абсолютности", той
гармонии, которая снимет проклятие, разделившее его с природой, с другими
людьми, с самим собой.

* * *

Дисгармония человеческого существования порождает потребности, выходящие
далеко за пределы его животности. Эти потребности вызывают настоятельную
нужду в восстановлении единства и равновесия между ним и остальной природой.
Человек пытается воссоздать единство и равновесие прежде всего с помощью
мышления, конструируя в сознании всеобъемлющую картину мира, отправляясь от
которой можно было бы ответить на вопрос, где он находится и что должен
делать. Но такие мыслительные системы недостаточны. Будь человек бестелесным
интеллектом, цель была бы достигнута; но поскольку человек - существо,
наделенное не только сознанием, но и телом, он должен реагировать на
дихотомию своего существования, опираясь не только на мышление, но и на
процесс жизни, на свои чувства и действия. Человек должен стремиться к опыту
единства и слияния во всех сферах бытия, чтобы найти новое равновесие.
Поэтому любая удовлетворительная система ориентации предполагает, что во
всех областях человеческих усилий будут реализованы не только
интеллектуальные элементы, но также элементы чувства и ощущения. Преданность
цели, идее или силе, превосходящей человека, - такой, как бог, - является
выражением этой потребности в полноте жизни.

* * *

Нужда в системе ориентации и служении внутренне присуща человеческому
существованию, поэтому мы можем понять и причины, по которым она является
такой интенсивной. По сути дела, в человеке нет другого столь же мощного
источника энергии. Человек не свободен выбирать между тем, чтобы иметь, и
тем, чтобы не иметь "идеалы"; но он свободен выбирать между различными
идеалами, между служением власти, разрушению или служением разуму и любви.
Все люди - "идеалисты", они стремятся к чему-то, выходящему за пределы
физического удовлетворения. Различаются люди именно тем, в какие идеалы они
верят. Как лучшие, так и самые сатанинские проявления в человеке суть
выражение его "идеализма", его духа, а не движений плоти. Поэтому
релятивизм, согласно которому ценным оказывается любой идеал или любое
религиозное чувство, опасен и ошибочен. Мы должны понять идеалы, включая те,
которые принадлежат светским идеологиям, как выражение одной и той же
человеческой потребности, и должны судить о них по их истинности,
способности раскрыть человеческие силы и стать реальным ответом на
потребность человека в равновесии и гармонии его мира" (*).

(* Man for Himself, p. 40-41, 46-47, 49-50. *)

Сказанное об идеализме человека верно также и в отношении его религиозной
потребности. Нет такого человека, у которого не было бы религиозной
потребности - потребности в системе ориентации и объекте для служения; но
это ничего не говорит нам о специфическом контексте ее проявления. Человек
может поклоняться животным, деревьям, золотым или каменным идолам,
невидимому богу, святому человеку или вождям с дьявольским обличьем; он
может поклоняться предкам, нации, классу или партии, деньгам или успеху; его
религия может способствовать развитию разрушительного начала или любви,
угнетению или братству людей; она может содействовать его разуму или
приводить разум в состояние паралича; человек может считать свою систему
религиозной, отличающейся от систем светского характера, но может также
думать, что у него нет религии, и интерпретировать свое служение
определенным, предположительно светским, целям - таким, как власть, деньги
или успех, - лишь как заботу о практическом и полезном. Вопрос не в том,
религия или ее отсутствие, но в том, какого рода религия: или
это религия, способствующая человеческому развитию, раскрытию собственно
человеческих сил, или религия, которая эти силы парализует.
Любопытно, что интересы ревностного религиозного человека и психолога
здесь совпадают. Теолог кровно заинтересован в положениях религии, потому
что для него имеет значение специфическая истина его веры, в противовес всем
остальным истинам. Равно и психолог должен быть кровно заинтересован в
особом содержании религии, ибо для него важно, какое человеческое отношение
в ней выражается и какое действие - доброе или злое - она оказывает на
человека, на развитие человеческих сил. Ему интересно выяснить не только
психологические корни различных религий, но и их ценность.
Тезис о том, что потребность в системе ориентации и объекте для служения
коренится в условиях человеческого существования, видимо, достаточно
подтверждается фактом универсального присутствия религии в истории. Этот
факт был подхвачен и разработан теологами, психологами и антропологами, и
мне нет нужды обсуждать его подробно. Я только хотел бы заметить, что в этом
вопросе приверженцы традиционной религии часто грешили ошибочными
рассуждениями. Они столь широко определяли религию, что определения включали
любые возможные религиозные феномены, но сами при этом оставались связанными
с монотеизмом, поэтому они считали все немонотеистические формы или
предтечами "истинной" религии, или отклонениями от нее, и заканчивали
доказательством, что вера в бога - в смысле западной религиозной традиции -
внутренне присуща человеку.
Психоаналитик, "лаборатория" которого - его пациент, а сам он -
наблюдатель за мыслями и чувствами другой личности, добавляет свои аргументы
в пользу того, что некоторая потребность в ориентации и объекте служения
внутренне присуща человеку. Изучая неврозы, он обнаруживает, что изучает
религию. Фрейд как раз и увидел связь между неврозом и религией; но, хотя он
и интерпретировал религию как коллективный детский невроз человечества, его
утверждения можно перевернуть: мы можем интерпретировать невроз как
личную форму религии, более точно - как возвращение к примитивным формам
религии, противостоящим официально признанным образцам религиозной мысли.
На невроз можно посмотреть с двух сторон. Во-первых, можно сфокусировать
внимание на самих по себе невротических явлениях, симптомах и других
специфических жизненных затруднениях, порождаемых неврозом. С другой
стороны, мы встречаемся с неспособностью невротика осуществлять
фундаментальные цели человеческого существования, быть независимым и
творческим, любить и мыслить. Любой человек, оказавшийся не в состоянии
достичь зрелости и цельности, страдает тем или иным неврозом. Такой человек
не может жить "попросту", он обеспокоен этой своей неспособностью, он не
удовлетворен едой, питьем, сном, сексом и работой; в противном случае мы
имели бы доказательство того, что религиозное отношение, хотя оно, видимо, и
желательно, не является существенной частью человеческой природы. Но
изучение человека показывает, что это не так. Если личность не добилась
успеха, объединяя свои усилия в достижении высшего Я, то направляет их на
низшие цели; если у человека нет близкой к истине картины мира и
представления о своем месте в нем, то он создает иллюзорную картину, за
которую будет цепляться с той же настойчивостью, с какой религиозный человек
верит в свои догмы. Действительно, "не хлебом единым жив человек". Но у него
есть и выбор - между лучшими и худшими, высшими и низшими, созидательными и
разрушительными формами религии и философии.
Каково положение религии в современном западном обществе? Оно удивительно
напоминает картину, которую наблюдает антрополог, изучающий религию
североамериканских индейцев. Индейцы были обращены в христианство, однако их
древние дохристианские верования ни в коем случае не исчезли. Христианство
послужило лишь облицовкой для этих старых религий, а во многом и смешалось с
последними. В нашей собственной культуре монотеистическая религия, а также
атеистические и агностические философии являются просто оболочкой,
скрывающей религии, которые во многих отношениях гораздо более "примитивны",
чем религии индейцев; будучи чистейшим идолопоклонством, они еще более
несовместимы с монотеизмом. Мощной коллективной формой современного
идолопоклонства выступает поклонение силе, успеху и власти рынка; но кроме
этих коллективных форм имеется и еще кое-что. В современном человеке скрыто
множество индивидуализированных примитивных форм религии. Многие из них
называют неврозами, но с тем же успехом можно дать им религиозные имена:
культ предков, тотемизм, фетишизм, ритуализм, культ чистоты и т. д.
Но неужели перед нами действительно культ предков? Фактически, культ
предков - один из самых распространенных примитивных культов в нашем
обществе, и ничего не изменится, назови мы его, как делают психиатры,
невротической привязанностью к отцу или матери. Рассмотрим следующий пример.
Красивая и очень способная женщина, художница, была настолько привязана к
отцу, что отказалась от всякой близости с мужчинами; она проводила свободное
время с родителем, приятным, но довольно скучным человеком, рано овдовевшим.
Если не считать рисования, ее ничего больше не привлекало. То, что она
рассказывала об отце, было до смешного далеко от реальности. После его
смерти она совершила самоубийство и оставила завещание, в котором просила
только о том, чтобы ее похоронили рядом с родителем.
Другой человек, очень умный и одаренный, всеми ценимый, вел тайную жизнь,
полностью посвященную культу отца; при этом последний, мягко говоря, был
просто хитрый деляга, занятый деньгами и престижем. Сын же создал для себя
образ умнейшего, любящего, преданного родителя, богом предназначенного
указать ему правильный путь в жизни; каждое свое действие и каждую мысль он
рассматривал с точки зрения того, одобрит их отец или нет, а поскольку в
реальной жизни тот обычно относился к сыну неважно, пациент большую часть
времени чувствовал себя "в немилости" и изо всех сил старался заслужить
одобрение; это продолжалось много лет, и даже после смерти родителя.
Психоаналитик стремится обнаружить причины таких патологических
привязанностей, надеясь помочь пациенту освободиться от гнетущего культа
отца. Но здесь нам интересны не причины и не способы лечения, а
феноменология. Мы видим зависимость от отца, длящуюся с неизменной
интенсивностью многие годы после его смерти, уродующую оценки пациента,
делающую его неспособным к любви, заставляющую его чувствовать себя
ребенком, в постоянной опасности и в страхе. Это выстраивание жизни вокруг
предка, трата большей части энергии на поклонение ничем не отличается от
религиозного культа предков. Оно дает смысл и объединяющий принцип служения.
Поэтому пациента нельзя вылечить, указывая ему на иррациональность его
поведения и вред, который он себе наносит. Зачастую пациент понимает это
умом, но эмоционально он полностью предан своему культу. И только если во
всей личности пациента происходит глубокое изменение, если он становится
свободным, чтобы мыслить, любить, чтобы переключиться на другой центр
ориентации и служения, он освобождается от рабской привязанности к родителю;
только высшая форма религии способна принести освобождение от низшей ее
формы.
У невротиков можно обнаружить многочисленные формы личного ритуала.
Личность, жизнь которой вращается вокруг чувства вины и потребности в
искуплении, может выбрать себе в качестве главного жизненного ритуала
навязчивое омовение; другой человек, навязчивое состояние которого
проявляется скорее в мышлении, чем в действиях, станет выполнять ритуал, в
соответствии с которым будет мыслить или произносить определенные формулы,
предупреждающие несчастье или дающие гарантию успеха. Как мы их назовем:
невротическими симптомами или же ритуалами, - зависит от точки зрения; по
существу, эти симптомы суть ритуалы личной религии.
Есть ли в нашей культуре тотемизм? Да, есть, и он очень широко
распространен, хотя люди, страдающие от него, обычно не считают необходимым
обращаться к помощи психиатра. Человек, исключительно преданный государству
или политической партии, для которого единственным критерием ценности и
истины служат их интересы, для которого флаг, как символ группы, является
священным объектом, исповедует религию клана и культ тотема, даже если ему
самому все это кажется вполне рациональной системой (в рациональность своего
поведения верят, разумеется, приверженцы любой примитивной религии).
Еще одна форма личной религии, очень распространенная, хотя и не основная
для нашей культуры, - это религия чистоты. Ее приверженцы придерживаются
одного главного мерила, в соответствии с которым и оценивают людей, - это
чистота и аккуратность. Данный феномен отчетливо проявился у американских
солдат в последней войне. Зачастую не имея каких-либо политических
убеждений, они судили о союзниках и врагах с точки зрения этой религии.
Англичане и немцы стояли на этой шкале ценностей высоко, французы и
итальянцы - низко. Религия чистоты и аккуратности, в сущности, мало чем
отличается от некоторых ритуалистических религиозных систем, которые видят
способ избавления от зла в том, чтобы выполнять очищающие ритуалы, и
обретают чувство безопасности, проделывая это как можно более аккуратно.
Есть одно важное отличие религиозного культа от невроза, ставящее его
значительно выше последнего, - оно касается получаемого от ритуала
удовлетворения. Представим себе, что пациент, имеющий невротическую
привязанность к отцу, живет в культуре, где поклонение предкам широко
практикуется в качестве культа; здесь он мог бы не чувствовать себя одиноким
и разделял бы испытываемые им чувства с окружающими. Ведь именно чувство
одиночества, отчужденности - болезненное жало невроза. Даже самая
иррациональная ориентация, когда ее разделяет значительное число людей, дает
индивиду чувство единства, определенной безопасности и стабильности. Нет
ничего такого уж нечеловеческого, злого или иррационального, что не могло бы
давать какого-то комфорта, когда это разделяется группой. Самым убедительным
тому доказательством служат случаи массового безумия, свидетелями которых мы
были и все еще продолжаем оставаться. Когда доктрина, какой бы она ни была
иррациональной, забирает власть в обществе, миллионы людей выберут скорее
ее, чем изгнание и одиночество.
Это приводит к одному важному соображению, касающемуся функции религии.
Если человек настолько легко возвращается к более примитивной форме религии,
то не выполняют ли сегодня монотеистические религии функции спасения
человека от такого возвращения? Не служит ли вера в бога предохранением от
культа предков, тотема или золотого тельца? Это было бы так, если бы религии
удавалось формировать характер человека в соответствии с провозглашаемыми ею
идеалами. Но религия капитулировала и продолжает вновь и вновь вступать в
компромиссы со светской властью. Ее гораздо больше заботят догмы, чем
повседневная практика любви и смирения. Религия не смогла противостоять, с
неустанностью и упорством, светской власти, когда та нарушала дух
религиозного идеала; наоборот, религия вновь и вновь становилась
соучастницей в таких нарушениях. Если бы церкви соблюдали не одну только
букву, но и дух Десяти Заповедей или Золотого правила (*13*), они были бы
мощными силами, противостоящими идолопоклонству, Но поскольку это скорее
исключение, чем правило, следует задать вопрос - не с антирелигиозной точки
зрения, а исходя из заботы о человеческой душе: можем ли мы доверять
организованной, традиционной религии или же нам следует, дабы предотвратить
распад морали, рассматривать религиозные потребности как нечто
самостоятельное?
Обдумывая этот вопрос, следует помнить, что его разумное обсуждение
невозможно, пока мы говорим о "религии вообще" и не выделяем различных типов
религии и религиозного опыта. Описание всех типов религии вряд ли здесь
уместно, мы не сможем обсудить сейчас даже многого из того, что интересно с
психологической точки зрения. Поэтому я займусь лишь одним различением,
которое, по-моему, является наиболее значимым. Оно относится и к
нетеистическим, и к теистическим религиям: это - различение
авторитарных и гуманистических религий.
Что такое авторитарная религия? "Оксфордский словарь", пытаясь определить
религию вообще, скорее дает точное определение авторитарной религии:
"[Религия есть] признание человеком некой высшей невидимой силы, управляющей
его судьбой и требующей послушания, почитания и поклонения".
Акцент здесь делается на том, что человеком управляет стоящая вовне высшая
сила. Но авторитарной ее делает и та идея, что эта сила, господствуя,
уполномочена требовать "послушания, почитания и поклонения". Я
выделяю слово "уполномочена", поскольку оно указывает, что причиной для
поклонения, послушания и почитания служат не моральные качества божества, не
любовь или справедливость, но тот факт, что оно господствует, то есть
обладает властью над человеком. Более того, это слово подразумевает, что
высшая сила вправе заставить человека поклоняться ей, а отказ от почитания и
послушания означает совершение греха.
Существенным элементом авторитарной религии и авторитарного религиозного
опыта является полная капитуляция перед силой, находящейся за пределами
человека. Главная добродетель этого типа религии - послушание, худший грех -
непослушание. Насколько божество признается всемогущим и всезнающим,
настолько человек считается бессильным и незначительным, он добивается
благоволения или помощи от божества только в случае полного подчинения.
Повиновение сильной власти - один из путей, на котором человек избегает
чувства одиночества и ограниченности. В акте капитуляции он теряет
независимость и цельность как индивид, но обретает чувство защищенности,
становясь как бы частью внушающей благоговение силы.
Теология Кальвина дает нам картину авторитарного, теистического мышления.
"Ибо я не назову это смирением, - говорит Кальвин, - если вы предполагаете,
будто в нас еще что-то остается... Мы не можем думать о себе так, как нам
следует думать, не презирая совершенно все, что может показаться лучшими
нашими чертами. Смирение есть искреннее повиновение ума, исполненного
глубоким чувством собственного падения и нищеты; ибо таково обычное описание
его словом божьим" (*).
Опыт, который описывает Кальвин, - полное презрение самого себя,
подчинение ума, исполненного своей скудостью, - сущность всех авторитарных
религий, облекаются ли они в светский или теологический язык (**). В
авторитарной религии бог есть символ власти и силы. Он владычествует,
поскольку обладает верховной властью, а человек, напротив, совершенно
бессилен.

(* Calvin lohannes. Institutes of the Christian Religion. Presbyterian
Board of Christian Education, 1928, p. 681. *)

(** Fromm E. Escape from Freedom. Farrar & Rinehart, 1941, p. 141 ff. B
этой книге детально описывается такое отношение к авторитету. **)

Светская авторитарная религия следует тому же принципу. Жизнь индивида
считается незначительной, и достоинство человека полагают как раз в
отрицании его достоинства и силы. Часто авторитарная религия постулирует
абстрактный и далекий идеал, почти не имеющий связи с реальной жизнью
реальных людей. Ради таких идеалов, как "жизнь после смерти" или "будущее
человечества", можно пожертвовать жизнью и счастьем людей, живущих здесь и
теперь; полагаемые цели оправдывают любые средства и становятся символами,
во имя которых религиозные или светские "элиты" распоряжаются жизнью других
людей.
Гуманистическая религия, напротив, избирает центром человека и его силы.
Человек должен развить свой разум, чтобы понять себя, свое отношение к
другим и свое место во Вселенной. Он должен постигнуть истину, сообразуясь
со своей ограниченностью и своими возможностями. Он должен развить
способность любви к другим, как и к себе, и почувствовать единство всех
живых существ. Он должен обладать принципами и нормами, которые вели бы его
к этой цели. Религиозный опыт в таком типе религии - переживание единства со
всем, основанное на родстве человека с миром, постигаемым мыслью и любовью.
Цель человека в гуманистической религии - достижение величайшей силы, а не
величайшего бессилия; добродетель - в самореализации, а не в послушании.
Вера - в достоверности убеждения, она основана на опыте мысли и чувства, а
не на том, чтобы бездумно принимать чужие суждения. Преобладающее настроение
- радость, а не страдание и вина, как в авторитарной религии.
В случае если гуманистические религии теистичны, бог в них является
символом сил самого человека, реализуемых им в жизни, а не символом
насилия и господства, не символом власти над человеком.
В качестве примеров гуманистических религий могут служить ранний буддизм,
даосизм, учения Исаии, Иисуса, Сократа, Спинозы, некоторые направления в
еврейской и христианской религиях (особенно мистицизм), религия Разума во
Французской революции (*14*). Очевидно, что различение авторитарной и
гуманистической религии не совпадает с различением теистической и
нетеистической религии, религии в узком смысле слова и философскими
системами религиозного характера: дело не в системе мышления как таковой, а
в человеческом отношении, лежащем в основе этих учений.
Одним из лучших примеров гуманистической религии является ранний буддизм.
Будда - великий учитель, он тот "проснувшийся", который постиг истину о
человеческом существовании. Он говорит от имени не сверхъестественной силы,
но разума, и обращается к каждому человеку, чтобы тот применил свой
собственный разум и увидел истину, которую Будде удалось увидеть первым.
Если человек делает хотя бы один шаг к истине, он должен стремиться жить,
развивая способности разума и любви ко всем человеческим существам. Только в
той степени, в какой ему это удается, он может освободить себя от пут
иррациональных страстей. Хотя человек и должен, согласно буддийскому учению,
признать собственные границы, он также должен осознать свои внутренние силы.
Концепция нирваны (*15*), как состояния полностью пробужденного сознания, -
это не концепция беспомощности и повиновения, но, напротив, концепция
развития высших человеческих сил.
Одна из историй о Будде весьма показательна.
Как-то кролик уснул под манговым деревом. Внезапно он услышал страшный
шум. Решив, что наступает конец света, он бросился бежать. Когда другие
кролики это увидели, они спросили его: "Почему ты бежишь так быстро?" Он
ответил: "Наступает конец света". Услышав это, кролики пустились бежать
вслед за ним. Кроликов увидели олени и спросили их: "Почему вы так быстро
бежите?", и те ответили: "Мы бежим, потому что конец света близок". И олени
побежали вместе с ними. И так одни животные вслед за другими пустились
бежать, пока все животное царство не обратилось в паническое бегство,
которое наверняка закончилось бы плохо. Когда Будда, который в то время жил
как мудрец - одна из многих форм его существования, - увидел, что животные
обратились в бегство, он спросил последних из них, почему все бегут. "Потому
что наступает конец света", - ответили они. "Это неправда, - сказал Будда, -
мир еще не пришел к завершению. Выясню, почему они так думают". Затем он
начал спрашивать всех животных, дошел до оленей и, наконец, до кроликов.
Когда кролики сказали, что они бегут, потому что наступает конец света, он
спросил, какой именно кролик сказал им об этом. Они указали на того, кто
побежал первым. Будда спросил этого кролика: "Где ты был и что делал, когда
тебе подумалось, будто наступил конец света?" Кролик ответил: "Я спал под
манговым деревом" - "Вероятно, ты услышал шум падающего плода, - сказал
Будда, - шум разбудил тебя, ты испугался и подумал, что наступает конец
света. Пойдем к дереву и посмотрим, верно ли это". Они пошли к дереву и
обнаружили, что именно так все и произошло. Так Будда спас животное царство
от гибели.
Я привел эту историю не только в качестве одного из первых примеров
аналитического исследования причин страха и слухов; она, кроме того, хорошо
передает дух буддизма, любовь и заботу по отношению к созданиям животного
мира и в то же время глубокое, рациональное понимание мира и уверенность в
человеческих силах.
Дзен-буддизм, более поздняя буддийская секта, антиавторитарен в еще
большей степени. Согласно дзену, знание не имеет никакой ценности, если не
вырастает из нас самих; никакой авторитет, никакой учитель не научит нас
ничему, кроме сомнений; слова и системы мышления опасны, потому что легко
превращаются в предметы поклонения. Сама жизнь должна быть постигнута и
пережита в своем течении; в этом и заключается добродетель. Для дзена
характерна, например, следующая история:
"Когда Танкэ из Танской династии зашел в столичный храм, было очень
холодно, поэтому, взяв одно из выставленных там изображений Будды, он разжег
из него костер. Смотритель, увидев это, сильно разгневался и вскричал: "Как
ты посмел сжечь деревянное изображение Будды?"
Танкэ стал копаться в золе, как бы ища что-то, и сказал: "Я соберу святые
сарири (что-то вроде минерального остатка, находимого после кремации
человеческого тела и считающегося символом святости жизни. - Э. Ф.) в
золе".
"Каким образом, - сказал смотритель, - можешь ты собрать сарири
деревянного Будды?"
Танкэ ответил: "Если сарири нет, можно ли мне подложить в огонь оставшихся
двух Будд?"
Смотритель изображений потерял впоследствии обе брови за протесты против
очевидной нечестивости Танкэ, а на последнего гнев Будды так никогда и не
пал" (*).

(* Suzuki D. Т. An Introduction to Zen Buddhism. Rider & Co., 1948, p.
124. См. также другие работы проф. Сузуки (*16*) о дзене, а также: Humphrey
Ch. Zen Buddhism. W. Heinemann, Ltd., 1949. *)

Иллюстрацией гуманистической религиозной системы является и религиозная
мысль Спинозы. Хотя его язык - это язык средневековой теологии, в
спинозовском понятии бога нет и следа авторитаризма. Бог не мог бы создать
мир иным; он ничего не может изменить; фактически бог тождествен всей
Вселенной в целом. Человек должен видеть свою ограниченность и сознавать
зависимость от сил вне себя, над которыми он не властен. И все же у него
есть способности любви и разума. Он может развить их и достичь свободы и
внутренней силы.
Элементы авторитарной и гуманистической религии можно найти и внутри одной
и той же религии; примером является наша собственная религиозная традиция.
Поскольку данное различение фундаментально, я проиллюстрирую его на
источнике, с которым более или менее знаком каждый.
Начало Ветхого завета (*) написано в духе авторитарной религии. Бог
изображается как абсолютный глава патриархального клана, он создал человека
по своему желанию и может уничтожить его по своей воле. Он запретил ему
вкушать с древа познания добра и зла, пригрозив смертью за нарушение
запрета. Но змей, "хитрее всех зверей полевых", говорит Еве: "Нет, не
умрете, но знает бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза
ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло" (Быт. 3: 4- 5). Своими
действиями бог доказывает правоту змея. Когда Адам и Ева совершают грех, он
наказывает их, провозглашая вражду между человеком и природой, между
человеком и землею с животными, между мужчиной и женщиной. Но человек не
умирает. Однако он "стал как один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы
не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не
стал жить вечно" (Быт. 3: 22), поэтому бог изгоняет Адама и Еву из Эдема и
ставит на востоке у сада ангела с пламенным мечом, "чтобы охранять путь к
дереву жизни".

(* Тот исторический факт, что начало Библии, возможно, не является самой
древней ее частью, здесь не имеет значения, поскольку мы используем текст
лишь как иллюстрацию принципов, а не для установления исторических
приоритетов. *)

Из текста вполне ясно, в чем грех человека: это восстание против повеления
бога, это непослушание, а не какая-то греховность, заключенная во вкушании с
древа познания. Напротив, в дальнейшем религиозном развитии познание добра и
зла стало главной добродетелью, к которой может стремиться человек. Из
текста ясен и мотив бога: это забота о своем собственном превосходстве,
ревнивая боязнь человеческого притязания на равенство.
Поворотный пункт в отношениях между богом и человеком - история о потопе.
Когда бог увидел, "что велико развращение человеков на земле... раскаялся
господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце своем. И сказал
господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до
скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их"
(Быт. 6: 5-7).
Здесь даже не возникает вопроса, вправе ли бог уничтожить свои создания;
он сотворил их, и они его собственность. Текст определяет их развращенность
как "преступление", однако решение уничтожить не только человека, но также
животных и растения доказывает, что мы имеем здесь дело не с приговором по
какому-то частному преступлению, но с гневным раскаянием бога в совершении
действия, которое не обернулось благом. "Ной же обрел благодать пред очами
господа [бога]", и он, вместе с семьей и всякой тварью по паре, спасается.
До сих пор истребление человека и спасение Ноя - произвольные действия бога.
Он может делать все, что захочет, как любой сильный вождь племени. Но после
потопа отношения бога и человека радикально меняются. Между ними заключается
соглашение, по которому бог обещает, "что не будет более истреблена всякая
плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли" (Быт. 9:
11). Бог обязуется не истреблять более жизни на земле, а человек должен
выполнять первую и самую главную библейскую заповедь - не убивать: "...Взыщу
также душу человека от руки человека, от руки брата его" (Быт. 9: 5).
Начиная с этого момента отношения бога и человека претерпевают глубокое
изменение. Бог больше не абсолютный правитель, действующий по собственному
усмотрению, он связан "конституцией", которой должны придерживаться и он
сам, и человек; он связан принципом, который не может нарушить, - принципом
уважения к жизни. Бог может наказать человека, если тот нарушит этот
принцип, но и человек может осудить бога, если тот окажется виновным в его
нарушении.
Новые отношения между богом и человеком ясны из обращения Авраама по
поводу Содома и Гоморры. Когда бог вознамерился уничтожить эти города за их
греховность, Авраам обвиняет бога в нарушении его же собственных принципов.
"Не может быть, чтобы ты поступил так, чтобы ты погубил праведного с
нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть
от тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?" (Быт. 18: 25).
Громадно различие между историей грехопадения и этим аргументом. В первом
случае человеку запрещено знать добро и зло, его отношение к богу - это или
повиновение, или же греховное непослушание. Во втором случае человек
пользуется знанием добра и зла, взывает к богу именем справедливости, и бог
вынужден уступить.
Даже этот краткий анализ авторитарных элементов в библейской истории
показывает, что в основе иудеохристианской религии присутствуют оба принципа
- и авторитарный, и гуманистический. В дальнейшем развитии иудаизма и
христианства оба принципа сохранились, и преобладание одного или другого
характерно для различных течений в этих двух религиях.
Следующая история из Талмуда выражает неавторитарную, гуманистическую
сторону иудаизма, существовавшую в первые века христианской эры.
Несколько знаменитых ученых-раввинов не соглашались со взглядами Равви
Елиазара насчет ритуального закона. "Равви Елиазар сказал им: "Если закон
таков, как я полагаю, пусть это дерево даст нам знать". После чего дерево
перенеслось на сто метров (некоторые говорят, что на четыреста). Коллеги
сказали ему: "Дерево ничего не доказывает". Он сказал: "Если я прав, пусть
этот ручей даст знать". После чего ручей потек вспять. Коллеги сказали:
"Ручей не доказательство". Он настаивал: "Если закон таков, как я полагаю,
тогда стены этого дома во свидетельство". После чего стены начали падать. Но
Равви Иосия закричал на стены: "Что вам за дело падать, когда ученые
обсуждают вопрос о законе?" Тогда стены остановились из уважения к Равви
Иосии, но из уважения к Равви Елиазару не выпрямились. И так они стоят до
сих пор. Равви Елиазар продолжил доказательство: "Если закон таков, как я
полагаю, небо будет во свидетельство". После чего раздался небесный глас:
"Что вы имеете против Равви Елиазара, ведь закон таков, как он говорит".
Тогда поднялся Равви Иосия и сказал: "В Библии записано: закон не на
небесах. Что это значит? Согласно Равви Иеремии, это означает, что с тех
пор, как на горе Синай дана Тора, мы более не внимаем небесным голосам, ибо
записано: принимайте решение по мнению большинства". Так вышло, что после
этого Равви Нафан (тоже участвовавший в споре) встретил Пророка Илию
(сошедшего на землю) и спросил его: "Что сказал бог, когда у нас случился
спор?" Пророк ответил: "Бог улыбнулся и сказал: мои дети взяли верх, мои
дети победили" (*).

(* Talmud, Baba Meziah, 59, b. (мой перевод. - Э. Ф.). *)

Эта история вряд ли нуждается в комментариях. В ней подчеркнута автономия
человеческого разума, в дела которого не вправе вмешиваться даже
сверхъестественные небесные голоса. Бог доволен: человек сделал то, что
хотел от него бог, он теперь сам себе господин, способен и готов принимать
решения, руководствуясь рациональными, демократическими методами.
Тот же гуманистический дух можно обнаружить во многих историях из
фольклора хасидов (*17*), созданного спустя тысячелетие. Движение хасидов
было восстанием бедняков против тех, у кого была монополия на знание или
деньги. Их лозунгом служил стих из Псалмов: "Служите господу с веселием"
(Пс. 99: 2). Они подчеркивали значение чувства перед интеллектуальными
достоинствами, радости - перед искренним раскаянием; для них (как для
Спинозы) радость была равна добродетели, а печаль - греху. Следующая история
характеризует гуманистический и антиавторитарный дух этой религиозной секты.
Бедный портной пришел к хасидскому раввину на следующий день после Дня
искупления и сказал: "Вчера у меня вышел спор с богом. Я сказал ему: боже,
ты совершил грехи и я совершил грехи. Но ты совершил грехи тяжкие, а я
совершил грехи незначительные. Что сделал ты? Ты разделил матерей с детьми и
позволил людям голодать. Что совершил я? Иногда я не возвращал остатки ткани
заказчику, иногда чуть-чуть не соблюдал закон. Но вот что я скажу тебе,
боже. Я прощу тебе твои грехи, а ты простишь мне мои. И мы будем квиты". На
что раввин ответил: "Дурак ты дурак! Как же ты его отпустил? Ведь ты мог
заставить его прислать мессию".
Здесь еще яснее, чем в истории с Авраамом, выступает та идея, что бог
обязан держать свое слово, как и человек - свое. Если бог не выполняет
обещания положить конец человеческим страданиям, человек вправе обвинить
его, фактически принудить к выполнению обещания. И хотя обе приведенные выше
истории не выходят за рамки монотеистической религии, человеческое
отношение, лежащее в их основе, глубоко отличается от готовности Авраама
пожертвовать Исааком или от восславления Кальвином диктаторских наклонностей
бога.
Раннее христианство было гуманистическим, а не авторитарным учением, что
очевидно из духа и буквы всех высказываний Иисуса. Наставление Иисуса
"...Царствие божие внутрь вас есть" (Лк. 17: 21) является простым и ясным
выражением неавторитарного мышления. Однако всего через несколько сот лет
после того, как христианство из религии бедных и скромных земледельцев,
ремесленников и рабов (Am haarez) превратилось в религию правителей Римской
империи, доминировать стала авторитарная тенденция. Но и тогда конфликт
авторитарных и гуманистических принципов в христианстве не прекратился. Это
был конфликт Августина и Пелагия, католической церкви и множества
еретических групп, конфликт между различными сектами внутри протестантизма.
Гуманистический, демократический элемент никогда не исчезал в истории
христианства и иудаизма и даже получил одно из своих мощных проявлений в
мистической мысли, возникшей внутри этих религий. Мистики были глубоко
воодушевлены силой человека, его подобием богу, той идеей, что бог нуждается
в человеке, как и человек - в боге; они поняли, что человек создан по образу
божьему, в смысле фундаментального тождества бога и человека. Не страх и
повиновение, но любовь и утверждение собственных сил лежат в основе
мистического опыта. Бог - это символ не власти над человеком, но
человеческого самовластия.
До сих пор мы обсуждали отличительные черты авторитарной и гуманистической
религий главным образом в описательных терминах. Однако психоаналитик должен
перейти от описания подходов к анализу их динамики, и именно здесь он может
добыть знание, которое другим исследователям недоступно. Полное понимание
того или иного подхода требует внимания к тем сознательным и в особенности
бессознательным процессам, происходящим в индивиде, которые диктуют
необходимость и условия развития данного подхода.
В гуманистической религии бог - образ высшей человеческой самости, символ
того, чем человек потенциально является или каким он должен стать; в
авторитарной религии бог - единственный обладатель того, что первоначально
принадлежало человеку: он владеет его разумом и его любовью. Чем совершеннее
бог, тем несовершеннее человек. Человек проецирует лучшее, что у него
имеется на бога и тем самым обедняет себя. Теперь вся любовь, мудрость и
справедливость принадлежат богу, человек же лишен этих качеств, он опустошен
и обездолен. Начав с чувства собственной малости, он стал теперь совершенно
безвластным и лишился силы; все его силы спроецированы на бога. Такую же
проекцию можно иногда наблюдать в межличностных отношениях мазохистского
типа, когда один человек внушает благоговение другому, и тот приписывает ему
свои собственные силы и стремления. Этот же механизм заставляет наделять
вождей самых бесчеловечных обществ качествами высшей мудрости и доброты (*).

(* См. обсуждение симбиотических отношений (*18*) в книге: Escape from
Freedom, p. 158 ff. *)

Когда человек проецирует свои лучшие способности на бога, каким становится
его отношение к собственным силам? Они отделились от него, человек
отчужден от себя. Все, чем он обладал, принадлежит теперь богу, и в
нем самом ничего не осталось. Только через посредство бога он имеет
доступ к самому себе. Поклоняясь богу, он пытается соприкоснуться с той
частью самости, которую утратил. Отдав богу все, что у него было, человек
умоляет бога вернуть что-нибудь из того, что ему ранее принадлежало. Но,
отдав свое, он теперь в полной власти у бога. Он чувствует себя "грешником",
поскольку лишил себя всего благого, и только божьей милостью или благодатью
может возвратить то, что единственно и делает его человеком. И чтобы убедить
бога дать ему немного любви, он должен доказать ему, насколько лишен ее;
чтобы убедить бога, что нуждается в руководстве высшей мудрости, он должен
доказать, насколько лишен мудрости, когда предоставлен самому себе.
Но отчуждение от собственных сил не только ставит человека в рабскую
зависимость от бога, но и делает его злым. Он лишается веры в окружающих и в
самого себя, лишается опыта собственной любви, собственного разума. В
результате "священное" отделяется от "мирского". В миру человек поступает
без любви; в той части своей жизни, которая отдана религии, он чувствует
себя грешником (он и есть грешник, поскольку жизнь без любви есть грех) и
пытается вернуть потерянную человечность, соприкасаясь с богом. Одновременно
он старается заслужить прощение, выставляя собственную беспомощность и
незначительность. Таким образом, оказывается, что именно из попытки вымолить
прощение и вырастают его грехи. Перед ним трудная дилемма. Чем больше он
славит Бога, тем он опустошеннее. Чем он опустошеннее, тем более греховным
он себя чувствует. Чем более греховным он себя чувствует, тем больше славит
бога и тем менее способен к восстановлению самости.
Анализ религии не должен ограничиваться теми психологическими процессами,
на которых основан религиозный опыт; следует также найти условия, при
которых развиваются авторитарные и гуманистические структуры, порождающие
соответствующие виды религиозного опыта. Впрочем, такой социопсихологический
анализ вышел бы далеко за пределы наших задач. Можно, конечно, кратко
сказать о главном - думы и чувства человека коренятся в его характере, а
характер сформирован всем способом жизненной практики, точнее,
социоэкономической и политической структурой общества. В обществах, которые
управляются могущественным меньшинством, держащим массы в подчинении,
индивид настолько охвачен страхом, настолько неспособен к сильному или
независимому чувству, что его религиозный опыт с необходимостью окажется
авторитарным. Неважно, кому он поклоняется - наказующему, внушающему страх
богу или похожему на него вождю. С другой стороны, там, где индивид
чувствует себя свободным и ответственным за свою судьбу, или же там, где он
входит в меньшинства, борющиеся за свободу и независимость, развивается
гуманистический религиозный опыт. История религии полностью подтверждает
существование этой корреляции между социальной структурой и видами
религиозного опыта. Раннее христианство было религией бедных и угнетенных;
история религиозных сект, борющихся с авторитарным политическим давлением,
вновь и вновь показывает этот принцип в действии. В иудаизме, где сильная
антиавторитарная тенденция могла вырасти, поскольку светской власти не
удалось вволю погосподствовать и распространить легенду о собственной
мудрости, в высшей степени развился гуманистический аспект религии. Там же,
где религия вступила в союз со светской властью, она с необходимостью должна
была стать авторитарной. Действительное падение человека - в самоотчуждении,
в подчинении власти, в том, что он обращается против себя, даже если это
маскируется как поклонение богу.
В пользу теистической религии постоянно выдвигаются два аргумента. Один
состоит в следующем: можно ли критиковать зависимость от силы, превосходящей
человека; разве человек не зависит от внешних сил, которые он не может
понять, а тем более - управлять ими?
Конечно, человек зависим; он смертей, подвержен влиянию возраста,
болезней, и, даже если бы он мог управлять природой и полностью поставить ее
себе на службу, он сам и его земля все равно лишь ничтожные пылинки во
Вселенной. Но одно дело признавать зависимость и ограниченность и совсем
другое - довольствоваться этой зависимостью, поклоняться тем силам, от
которых мы зависим. Понять реалистически и трезво, насколько ограниченна
наша власть, - значит проявить мудрость и зрелость; преклониться - значит
впасть в мазохизм и саморазрушение. Первое есть смирение, второе -
самоуничижение.
Различие между реалистическим признанием границ и потворством повиновению
и бессилию хорошо видно на материалах клинического исследования мазохистских
черт характера. Некоторые люди склонны навлекать на себя болезни, несчастные
случаи, унизительные ситуации, намеренно принижать и ослаблять себя. Эти
люди думают, что оказываются в таких ситуациях против своей воли и желания,
но изучение их бессознательных мотивов показывает, что в действительности
они движимы одним из самых иррациональных побуждений в человеке, а именно
бессознательным желанием быть слабыми и безвольными; они стремятся
переместить центр своей жизни в силы, над которыми не властны, и избежать
тем самым свободы и личной ответственности. Эта мазохистская тенденция
обычно сопровождается своей противоположностью, стремлением править и
господствовать над другими; мазохистская тенденция и тенденция к господству
образуют две стороны авторитарного характера (*). Такие мазохистские
тенденции не всегда бессознательны, мы находим их на поверхности в
сексуальном мазохистском извращении, когда оскорбление или унижение являются
условием сексуального возбуждения и удовлетворения. Мы находим их также в
отношении к вождю и государству во всех авторитарных светских религиях.
Здесь явной целью является отказ от собственной воли и весьма охотное
повиновение лидеру или государству.

(* См.: Escape from Freedom, p. 141 ff. *)

Второй ошибочный аргумент тесно связан с "зависимостью": сила или существо
вне человека должны существовать, потому что человек обладает неискоренимым
стремлением связать себя с чем-то выходящим за его пределы. Конечно, любое
здоровое человеческое существо нуждается в связи с другими; тот, кто теряет
такую способность, становится безумным. Неудивительно, что человек сотворил
изображения, с которыми связан, которые любит и лелеет, - они не подвержены
колебаниям и противоречиям, присущим самому человеку. Довольно просто
понять, что бог - это символ человеческой потребности в любви. Но следует ли
из существования и силы этой человеческой потребности, что где-то во внешнем
мире есть соответствующее ей существо? Очевидно, что не следует, подобно
тому как наша самая сильная потребность любить не доказывает, что где-то
существует человек, которого мы любим. Все, что у нас есть, это потребность
и, возможно, способность любить.
В этой главе я пытался с точки зрения психоанализа рассмотреть различные
аспекты религии. Я мог бы начать с обсуждения более общей проблемы -
психоаналитического подхода к системам мышления: религиозным, философским и
политическим. Но думаю, что для читателя полезнее будет рассмотреть эту
общую проблему теперь, после того как обсуждение специальных вопросов дало
более зримую картину предмета.
Среди важнейших открытий психоанализа - те, что касаются правильности
мыслей и идей. Традиционно в качестве базовых данных при изучении
человеческого сознания брались идеи человека о самом себе. Считалось, что
люди начинают войны, движимые чувством чести, из патриотизма, стремления к
свободе - поскольку сами люди думали, что поступают согласно этим мотивам.
Считалось, что родители наказывают детей, движимые чувством долга и
ответственности, поскольку так думали сами родители. Считалось, что неверных
убивают из желания доставить удовольствие богу, поскольку таково было мнение
правоверных. Новый подход к мышлению человека формировался медленно, первым
его выражением явилось, пожалуй, высказывание Спинозы: "Слова Павла о Петре
говорят нам больше о Павле, чем о Петре". Наш интерес к словам Павла
отличается от того интереса, какой должен был бы иметь место, если бы мы
считались с мнением Павла, а именно интереса в отношении Петра; мы
рассматриваем слова Павла как утверждение о Павле. Мы говорим, что знаем
Павла лучше, чем он знает себя; мы можем расшифровать его мысли, поскольку
не обманываемся тем, что в его намерения входит только передача утверждения
о Петре; мы слушаем, как выразился Теодор Рейк (*19*), "третьим ухом". В
тезисе Спинозы содержится существенное положение фрейдовской теории
человека: немалая часть того, что значимо, не выходит на передний план, а
сознательные идеи - лишь один из многих [типов] данных о поведении; в
сущности, их значение не слишком велико.
Означает ли эта динамическая теория человека, что разум, мышление и
сознание несущественны и их следует игнорировать? Реакцией на существовавшую
традиционно завышенную оценку сознательной мысли было то, что некоторые
психоаналитики начали скептически относиться к любым системам мышления,
интерпретировали их исключительно как рационализацию импульсов и желаний, а
не в терминах их собственной внутренней логики. Особый скепсис проявлялся в
отношении всех видов религиозных или философских утверждений; склонялись к
тому, чтобы рассматривать их в качестве навязчивого мышления, которое само
по себе не стоит принимать всерьез. Этот подход ошибочен - не только с
философской точки зрения, но и с точки зрения самого психоанализа, - потому
что психоанализ, вскрывая рационализации, делает это именно при помощи
разума.
Психоанализ продемонстрировал неоднозначную природу наших мыслительных
процессов. Действительно, рационализация, эта подделка под разум, является
одним из самых загадочных человеческих феноменов. Если бы она не была таким
обычным явлением, то ясно представилась бы нам как нечто подобное
параноидальной системе. Параноик может быть очень умным человеком,
превосходно применять разум во всех областях жизни, кроме той области, где
действует его параноидальная система. То же самое делает и рационализирующий
человек.
Степень использования мышления для рационализации иррациональных страстей
и оправдания действий своей группы показывает, насколько велико еще
расстояние, которое человек должен пройти, чтобы стать Homo sapiens. Но
одного понимания недостаточно; мы должны выявить причины феномена, чтобы не
совершить ошибку, поверив, будто готовность человека к рационализации есть
часть "человеческой природы", которую ничто не может изменить.
Человек по своему происхождению - стадное животное. Его действия
определяются инстинктивным импульсом следовать за вождем и держаться
животных, которые его окружают. В той мере, в какой мы - стадо, нет большей
опасности для нашего существования, чем потерять этот контакт со стадом и
оказаться в одиночестве. Правильное и неправильное, истина и ложь
определяются стадом. Но мы не только стадо, мы также люди; у нас есть
самосознание, мы наделены разумом, который по природе своей независим от
стада. Наши действия могут определяться результатами нашего мышления,
независимо от того, разделяют ли другие люди наши представления об истине.
Различие между нашей стадной и нашей человеческой природой лежит в основе
двух видов ориентации: ориентации на близость к стаду и на
разум. Рационализация есть компромисс между нашей стадной природой и
нашей человеческой способностью мыслить. Последняя заставляет нас поверить,
что все наши деяния могут быть поверены разумом, и мы склонны в силу этого
считать иррациональные мнения и решения разумными. Но в той мере, в какой мы
- стадо, нами реально руководит не разум, а совершенно другой принцип, а
именно верность стаду.
Неоднозначность мышления, дихотомия разума и рационализирующего интеллекта
является выражением одинаково сильной потребности и в связанности, и в
свободе. Пока не будет достигнута полная свобода и независимость, человек
будет принимать за истину то, что считает истинным большинство; его суждения
определяются потребностью контакта со стадом и страхом оказаться в изоляции.
Немногие могут выдержать одиночество и говорить истину, не боясь лишиться
связи с другими людьми. Это - истинные герои человечества. Если бы не они,
мы до сих пор жили бы в пещерах. Но у подавляющего большинства людей, не
являющихся героями, разум развивается только при определенном социальном
устройстве - когда каждого индивида уважают и не делают из него орудия
государства или какой-то группы; когда человек не боится критиковать, а
поиск истины не разделяет его с братьями, но заставляет чувствовать свое
единство с ними. Отсюда следует, что человек только тогда достигнет высшей
степени объективности и разума, когда будет создано общество, преодолевающее
все частные разногласия, когда первой заботой человека будет преданность
человеческому роду и его идеалам.
Детальное исследование процесса рационализации - возможно, наиболее
значительный вклад психоанализа в человеческий прогресс. Психоанализ
приоткрыл новое измерение истины; он показал, что искренней веры в
утверждение недостаточно для установления его истинности; только через
понимание собственных бессознательных процессов человек может узнать, идет
ли речь о рационализации либо об истине (*).

(* Здесь легко может возникнуть непонимание. Мы сейчас обсуждаем, является
ли мотив, который человек считает причиной своего действия, истинным
мотивом. Речь не идет об истинности рационализирующего утверждения как
такового. Приведем простой пример: если человек не выходит из дому, боясь
кого-то встретить, но в качестве причины указывает на сильный дождь, то он
рационализирует. Истинной причиной является страх, а не дождь. При этом само
по себе рационализирующее утверждение, а именно, что идет дождь, может быть
и истинным. *)

Психоанализу подлежат не только те рационализации, которые искажают или
скрывают истинную мотивацию, но также те, которые неистинны в другом смысле
- в том смысле, что не имеют того веса и той значимости, которые им
придаются. Мысль может быть пустой оболочкой, всего лишь мнением, которое
высказывается, поскольку представляет собой мыслительный штамп, легко
принимаемый и легко отбрасываемый в зависимости от мнения сообщества. С
другой стороны, мысль может быть выражением человеческих чувств и подлинных
убеждений, в этом случае в ее основании - вся личность в целом, мысль имеет
эмоциональную матрицу. Человеческое действие по-настоящему
определяется лишь такого рода мыслями.
Недавно опубликованный опрос (*) дает хороший пример. Белым на Севере и на
Юге США задавались следующие два вопроса: 1) Были ли все люди созданы
равными? 2) Равны ли негры и белые? Даже на Юге 61% опрошенных ответили на
первый вопрос утвердительно, но только 4% ответили утвердительно на второй
вопрос. (На Севере цифры были соответственно 79 и 21%.) Человек, ответивший
положительно на первый вопрос, несомненно, помнит, что его учили этому в
школе, что это все еще часть общепризнанной, уважаемой идеологии. Но на
самом деле чувства человека другие; мысли - как бы в голове, они никак не
связаны с сердцем и бессильны повлиять на действие. То же происходит и с
другими уважаемыми идеями. Опрос, проведенный сегодня в Соединенных Штатах,
показал бы почти полное единодушие относительно того, что демократия -
наилучшая форма правления государством. Но этот результат не доказывает, что
все выразившие такое мнение будут сражаться за демократию, окажись она в
опасности; большинство из тех, кто в душе своей авторитарны, выражают
демократические убеждения, следуя за большинством.

(* Negro Digest, 1945. *)

Любая идея сильна лишь в том случае, если укоренена в структуре личности.
И никакая идея не может быть сильнее своей эмоциональной матрицы.
Психоаналитический подход к религии, следовательно, нацелен на понимание
человеческой реальности, лежащей за системами мышления. Психоанализ
задается вопросом, действительно ли система мышления выражает то чувство,
которое стремится изобразить, или же это рационализация, скрывающая
противоположное отношение. Он далее спрашивает, вырастает ли система
мышления из сильной эмоциональной матрицы или же является пустым мнением.
Однако, хотя описать принцип аналитического подхода относительно просто,
сам анализ той или иной системы мышления является делом чрезвычайно трудным.
Аналитик, пытаясь выявить стоящую за системой мышления человеческую
реальность, должен в первую очередь рассмотреть всю систему в целом. Смысл
любой части философской или религиозной системы может быть определен лишь в
рамках всего контекста этой системы. Если часть отрывается от контекста,
возможна любая произвольная и ложная интерпретация. В процессе внимательного
рассмотрения системы в целом особенно важно изучать любые возникающие внутри
нее рассогласования или противоречия; они обычно указывают на разрывы между
сознательно принимаемыми мнениями и скрытым за ними чувством. Взгляды
Кальвина на предопределение, например, согласно которым решение о спасении
человека либо о его вечном проклятии принимается еще до его рождения, а от
него самого ничего не зависит, находятся в вопиющем противоречии с идеей
божьей любви. Психоаналитик должен изучать личность и структуру характера
тех, кто проповедует определенные системы мышления, - и не только индивидов,
но также групп. Его интересует согласованность структуры характера с
высказываемым мнением, и он будет интерпретировать систему мышления с точки
зрения бессознательных сил, о которых он заключает, исходя из мельчайших
деталей внешнего поведения. Аналитик видит, к примеру, что то, как человек
смотрит на ближнего или разговаривает с ребенком, как он ест, ходит по улице
или пожимает людям руки, или же как ведет себя группа по отношению к
входящим в ее состав меньшинствам, - что все это обнаруживает веру и любовь
в большей степени, чем любые явно выражаемые убеждения. Исходя из изучения
систем мышления в их связи со структурой характера, аналитик пытается найти
ответ на вопрос, является ли, и в какой степени, система мышления
рационализацией и насколько эта система значима.
Психоаналитик обнаруживает, что одна и та же человеческая реальность может
скрываться за различными религиями, а также что противоположные человеческие
установки могут лежать в основании одной и той же религии. Например,
человеческая реальность за учениями Будды, Исаии, Христа, Сократа или
Спинозы, в сущности, одна и та же. Она определяется стремлением к любви,
истине и справедливости. Человеческие реальности за теологической системой
Кальвина и за авторитарными политическими системами также очень похожи. По
духу это - повиновение власти и отсутствие любви и уважения к индивиду.
Подобно тому как родительская забота о ребенке может быть выражением
любви, но может выражать и желание осуществлять контроль и господство, также
и религиозное утверждение может выражать совершенно противоположные
человеческие установки. Мы не отбрасываем утверждения, но смотрим на них в
определенной перспективе, и стоящая за ними человеческая реальность дает нам
третье измерение. Это особенно касается искренности постулата любви: "По
плодам их узнаете их..." (Мф. 7: 20). Если религиозные учения способствуют
росту, силе, свободе и счастью верующих в них людей, мы видим плоды любви.
Если они ведут к ущемлению человеческих способностей, к несчастью и
отсутствию каких-либо плодов, то рождены не любовью, - и неважно, как хотела
бы представить этот вопрос догма.

Обратно в раздел психология