Библер В. От наукоучения - к логике культуры

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть вторая (введение второе). ХХ век и бытие в культуре

Внимание переключается

Чтобы заполнить те отточия, которыми я прервал свое изложение в первой части (в первом философском введении в XXI век), чтобы вопросы замкнуть на ответы и сформулировать новые вопросы о смысле философской логики культуры, начнем сейчас новое, совсем иное движение к этой логике. Это будет, как я уже сказал, движение по "вертикали". От первоначальных определений всеобщности проблем культуры в бытии человека XX века (где бы он ни жил, как бы он ни был далек от непосредственного участия в делах культуры) - к основным философским определениям новой, только еще назревающей логики мышления, к новой идее разумения. Но сразу же необходимо понять, о каком схематизме - "бытие (в культуре) - мышление (в культуре)" - идет речь. В предисловии я уже говорил об этом, сейчас надо на этом схематизме сосредоточить внимание читателя.

Схематизм этот, как я предполагаю, "двувекторный". Это вовсе не то бытие, которое однозначно - снизу - вверх - "определяет сознание"... Здесь два, одновременных, противоположно направленных движения. Один вектор. В перипетиях бытия XX века, в онтологизации и все нарастающей всеобщности смыслов культуры трудно и мучительно назревает особый тип сознания человека нашего времени. В интенциях и напряжениях этого нового типа сознания (сознания своего бытия, бытия мира, своего события с другими людьми и миром) формируется новый тип мышления, новая его устремленность, складывается Разум культуры. Но говоря об изначальных импульсах бытия, я не случайно уже в этот момент, сразу же, ввел в определение бытия упоминание о смысле бытия. В самом движении "от бытия к мышлению" органично включено движение "от мышления к бытию...".

Второй вектор. Мышление Нового времени, войдя в невыносимые для себя проблемы (1) и дойдя до точки своей внутренней трансформации (2), порождает зерно, начало совсем иного понимания (и актуализации) смысла бытия, обращается "на себя", на собственное преображение. "Понимать бытие" уже перестает быть тождественным с доминантой - "познавать бытие". По разным причинам и в разной форме это тождество переосмысливается на Западе и на Востоке, в Европе, в Азии, в Африке, в Америке... Обращенное на себя, мышление прежде всего трансформирует (в напряжениях "последних вопросов бытия") исходное психологическое состояние нашего ума, сводит на нет обреченность нашего сознания (характера, судьбы, предрешенной наличным бытием).

Новое начало разума - вот что оказывается решающим, исходным в таких ключевых исторических перипетиях; именно это новое начало разума изменяет, переориентирует наше сознание, освобождает его от абсолютных предначертаний

бытия. Сознание, свободно преображенное новым мышлением, предполагает иные цели деятельности, иначе актуализирует всеобщий смысл бытия, оказывается истоком онтологизации "бытия в культуре". Оба эти "вектора" (от бытия - к мышлению; от мышления - к бытию) действуют одновременно, в некой "точке" начала, в которой и мышление и бытие только возможны, только предполагают друг друга, то есть застигнуты в своем небытии, "как если бы их еще не было"102.

Вот в общих чертах смысл той "вертикали", основной челнок которой мы сейчас проследим. Хотелось бы только добавить, что в этом вступлении я забежал далеко вперед, предвосхитил многие выводы последующего изложения, но, во-первых, читатель уже подготовлен первой частью, во-вторых, необходимо сразу же отстраниться от известной формулы о "бытии и сознании", мешающей понимать смысл всего моего размышления, и, в-третьих, такое сосредоточенное предвосхищение выводов необходимо для перестройки внимания, для новой установки нашей мысли, нашего ума. Оптимистически предполагаю, что сформированный только что сгусток, узел определений и предположений все же как-то войдет в сознание читателя и все мое (авторское) дальнейшее размышление будет - вместе с тем - внутренней работой читательского ума по развязыванию этого узла, по растягиванию этой пружины, по осмыслениют догадки, застрявшей в его сознании.

Конечно, сформулированный выше схематизм ни в какой мере не является феноменологически массовым. И сознание, и мышление, и бытие абсолютного большинства жителей Земли строится сейчас совсем в другом, достаточно стереотипном схематизме, идущем от прошедших и давнопрошедших форм культуры и цивилизации. Схематизм бытия и мышления, очерченный здесь как нечто наличное и (уже) всеобщее, вовсе не отображает тех событий в нашем сознании, которые непосредственно порождены мировыми катастрофами и бытовыми неурядицами.

Скорее, это логический набросок только еще назревающих (в осознании предельных вопросов бытия) свободных начал нового мышления и нравственного выбора. То ли они состоятся, то ли нет; то ли проклюнутся, то ли закиснут в ничто... Но логически помыслить эти начала возможно только на пределе итолько в настоящем времени.

Итак, начнем размышлять от современного бытия. В этом размышлении исходное умственное внимание читателя (историко-философское внимание в первом введении) и внимание культурологическое (предположенное в этом - Втором - введении) должны - по замыслу - свестись в некое единое предположение философской логики культуры.

Очерк первый. Культура в средоточии бытия (к феноменологии XX века)

В эти дебри культуры не ступала нога человека.

О.Мандельштам

Сначала сформулирую основной тезис. В XX веке феномен культуры - и в обыденном его понимании, и в глубинном смысле - все более сдвигается в центр, в средоточие человеческого бытия, пронизывает (знает ли сам человек об этом или нет...) все решающие события жизни и сознания людей нашего века. Тем самым феномен культуры именно в XX веке (особенно в его первые десятилетия и в его последние годы) впервые может быть понят в действительной всеобщности, как основной предмет философского размышления. Выдвинутое сейчас утверждение достаточно рискованно и странно. Вспомним (да и вспоминать не надо, это мы ежедневно переживаем) реальные, казалось бы, к культуре, в собственном смысле слова, никакого отношения не имеющие, конфликты, трагедии, мучения людей XX века: войны, революции, грозящий апокалипсис ядерной войны, всесилие тоталитарных режимов, вымирание - от голода - миллионных масс (а ведь в этих массах каждый умирает поодиночке). Восстановим в сознании дикие пароксизмы бескультурья, отчаянную злобу к неладным "интелям...", воинствующее отторжение "чужеродных" идей, самодовольную духовную и "читательскую" глухоту и многое другое, столь характерное для нашего времени.

И все же я настаиваю на своем тезисе - как в его первой части (в XX веке происходит сдвиг культуры и ее проблем в эпицентр человеческого существования), так и во второй части (в XX веке впервые возможно понять культуру в ее всеобщности, то есть понять в ее действительном смысле).

1. Наше бытие в канун XXI века

Назову сейчас перечислительно несколько составляющих такого сдвига бытийных проблем XX века к полюсу культуры (такое перечисление будет одновременно и введением в мое понимание того, "что есть культура"). В этом перечислении я мало что буду обосновывать, рассчитывая на встречную интуицию читателя, живущего в то же историческое время. Причем для начала обозначу этот полюс просто как совокупность неких, резко бьющих в наше сознание, феноменов, а затем вдумаемся в полученный контур. И еще одно: на первый взгляд очерчиваемый ниже сдвиг затрагивает жизнь европейского человека, европейскую "феноменологию духа", но, как мы вскоре поймем, речь идет именно о мировом феномене.

1. ...Уже в первой четверти XX века, в его социальных взрывах, в первой мировой войне, в назревании чудовищных тоталитарных диктатур, в высвобождении целых материков незнаемой духовной жизни - Азии и Африки... иными словами - в решающих трагедиях XX века, которые, казалось бы, не имеют к культуре никакого отношения, именно в них обнаруживается и осознается роковое исчерпание и расщепление единой лестницы прогрессивного восхождения европейской цивилизации: науки - техники - материального благополучия - морали - социальной матрицы - по ступеням тех, как будто бы единственных и всеобщих ценностей, смыслов жизни, что были впервые завязаны еще в XV - XVI веках (Возрождение); поняты в своей изначальности в XVII веке ("республика ученых"); упрощены и освящены рассудком в веке XVIII (Просвещение); наконец, прорефлектированы Разумом немецкой классической философии (грань XVIII и XIX веков).

В начале XX века связь веков разорвалась. В 10-е - 20-е годы все более выявляется несводимость Ближневосточного (Библейского) и - Античного, Античного и - Средневекового смыслов бытия, несводимость их и друг к другу, и к смыслу, очерченному "способностью суждения" Гольбаха, или Дидро, понятому (на его пределе) философским умом Канта, или Гегеля. (Впрочем, в несвязанной форме этот смысл жизни витал в сознании и в осознанной деятельности всех европейцев Нового времени.) Но на этом расщепление смыслового спектра не закончилось. Наше сознание реально и неотвратимо напрягается "смыслами жизни, смыслами бытия" современных (и исторических) Азии и Африки... Все эти спектры иных смыслов врываются в наше повседневное - а отнюдь не только философское - бытие, их никак невозможно "понять" (если уж начнешь понимать...) как - "низшие", как "предыдущие ступени лестницы". Это - просто - иные смыслы. Но смыслы - существенные и роковые в моей повседневной жизни. Человек Европы (и не менее - человек Азии и Африки...) оказывается где-то в промежутке различных встречных и пересекающихся смысловых кривых, и ни одна "кривая не вывезет...", ни к одной человек не прирастает, он все время остается (оказывается) наедине с самим собой. Индивид теряет комфортное место "точки" на некой единственной восходящей траектории. В таком промежутке ни один осмысленный поступок уже не имеет абсолютной исторической или ценностной санкции. Каждый поступок (если он хоть как-то осознан) всегда что-то преступает, несет в себе риск личного перерешения - заново! - исторических судеб, выборов, решений, исторических форм общения. Все эти ценностные и смысловые спектры оказываются значимыми одновременно; каждый смысл вновь и вновь претендует на единственность и всеобщность, и вместе с тем в XX веке все эти всеобщие ценностные спектры действительно осмыслены (а не просто указующе регулятивны) только в общении друг с другом, только в ответ на вопрос иного смысла. И - только в атомарном средоточии каждого индивидуального сознания и бытия. В этом, интегрально очерченном, сосредоточении различных духовных спектров, различных духовных всеобщностей возможно разглядеть две основные составляющие.

Во-первых, некая "горизонталь": смещение и сближение современных культур Запада и Востока, Севера и Юга, Европы, Азии, Африки, Латинской Америки. Сближение и взаимообоснование этих спектров в сознании и мышлении каждого современного человека. На грани такого сближения сама идея культуры (как грани культур) приобретает решающее экзистенциальное значение в нашем повседневном сознании и бытии.

Во-вторых: некая "вертикаль" собственно европейской линии культурного восхождения. В одной точке сосредоточиваются и взаимоопределяют друг друга античный, средневековый, новоевропейский духовные спектры, опять-таки обнаруживая свое одновременное (собственно культурное) бытие. Античная идея первосущего бытия, не вмещаемого ни в какие сущностные определения и выводы. Идея бытия, понятого - без перевода на язык познания - как нечто единое, космическое в своем противопоставлении и роковой внутренней связи с идеей хаоса, беспредельного. Средневековая идея бытия вещей, как их собственного небытия, но - все-бытия в причастии единому всеобщему субъекту. Нововременная идея "мыслящего тростника", со всех сторон окруженного чуждой, потусторонней, протяженной субстанцией, лишь познанием претворяемой в силу практического действия (по схеме Бэкона - "знание - сила").

Эти идеи в современном сознании всеобщи и нравственно насущны одновременно, взаимопредполагая и взаимоисключая друг друга, образуя основное напряжение человеческого бытия. В своих определениях я сейчас забежал далеко в философские дебри, но у меня есть твердая уверенность, что при внимательном вдумывании в эти преждевременные формулы современный читатель все же опознает свои собственные внутренние духовные борения. Но в эту дополнительность вплетается и усиливает исходное напряжение упомянутая выше "горизонталь" - невозможное, трагическое взаимопредположение Запада и Востока...

Конечно, в инерции классических идеалов сознания такое бытие "в промежутке" непереносимо, наше сознание спешит к однозначному выбору: или в абсолютный покой Востока, или - в причащение средневековья (лучше всего - в массовых формах - за-тебя-все-решающего деревенского "лада"), или - в чистый эстезис античности, или - в позитивистский (попросту - рассудочный) прогрессизм Нового времени. Впрочем, все "эпохальные дополнительности разума" (Восток; средние века; античность; Новое время...) в реальной сумятице сознания свинчиваются до расхожих, но тем более успокоительных, из пальца высосанных, но - друг другу противопоставленных рецептов спасения. Деревенский лад, ничего общего не имеющий с реальной деревней Глеба Успенского, или Бунина, Чехова, или толстовской "Власти тьмы"... Ценный лишь тем, что он якобы способен решать, полагать, упорядочивать нашу жизнь за и помимо нашего индивидуального сознания и воли... Мистическое растворение в космическом духе, опять-таки спасающее ("по идее...") от собственной ответственности и выбора... Здравый смысл, освобожденный от действительных мук попперовского или витгенштейновского позитивизма, заменяющий предельности разума поспешными отмычками бытовой рассудительности. Только ведь в реальной жизни даже эти, облегченные (но - различные), рецепты вступают в трудное противостояние и заново - хотя и мелочно, вздорно - раздирают наше сознание... Ведь странное бытие в промежутке, в ситуации одинаковой значимости различных (все - абсолютны!) смысловых спектров - это бытие от наших заклинаний никуда не исчезает, оно все время в нас, оно -неустранимо. Так же как неустранимо и "сознание промежутка", сознание - все время заглушаемое и растравляющее душу - абсолютной исторической, в прошлое и в будущее, личной ответственности за свою судьбу; неустранимо сознание события многих, исключающих друг друга форм сознания, форм мышления; нравственных идеалов. Такое "несчастное сознание" (в параллель и в антитезу с "несчастным сознанием" гегелевской "Феноменологии духа") возникает вновь и вновь, оборачивается постоянным memento mori. Действительный выход мог бы состояться не в "выходе" из этого сознания в бессознательное, но - в новом мышлении, в разумении, способном его, это сознание, сосредоточить, творчески претворить.

Но до этого еще далеко. В первых философских концепциях века (от Шпенглера до Тойнби, от Бердяева до Хайдеггера...) этот сдвиг в нашем социальном и духовном бытии, сдвиг в нашем сознании фиксируется - в разной степени рефлексии - но чаще всего - в утверждении истинности одного из всеобщих смыслов ("только он - действительно всеобщ...") или в рядоположенности и абсолютной разведенности этих смысловых спектров ("каждый смысл - всеобщ, но понять друг друга люди разных смысловых миров не способны"). Но осмысление этого сдвига все же неотвратимо103.

Однако дело не только в насущности сопряжения (на грани) различных - и каждый из них всеобщ! - духовных спектров. Дело в том, что каждый из этих миров и само их сопряжение "проваливаются" до самого начала, до "мира впервые", до изначальных исторических, предысторических решений - решений, выборов, встающих в сознании индивида.

2. ...В XX веке происходит трудное сближение (и - вновь отталкивание) бытовых и бытийных болевых точек в жизни людей нашей эпохи. В этом сближении быта и бытия есть единый "вектор" - к изначальным историческим решениям, к до-бытийным началам бытия.

Мировые войны. Мировые революции. Вообще - социальные катаклизмы мирового масштаба. Взвинчивание самостоятельной роли Востока - в его особой культурной осмысленности (непосредственная связь с истоками бытия). Тоталитарные режимы, проникающие в микроструктуру личных судеб, взрезающие плотную ткань социально-классовой детерминации, непроницаемых внеисторических семейных заповедей, бытовых стереотипов. Сейчас я хочу подчеркнуть в этих мировых бытийных взрывах, особенно напряженных в первой половине века, именно последний момент. В этих взрывах человек XX века выбрасывается из постоянных социальных связей, прочных ниш цивилизации (формации); он меньше живет в своем доме и трудится на своем рабочем месте, чем гибнет в окопах, концлагерях, трясется в эвакуационных теплушках рядом с извечно случайными спутниками. Здесь уже не столько социальная принадлежность, сколько изменение этой принадлежности, постоянные "выбросы" из прочных детерминант определяют (?) сознание людей. Но в этом "определении" в решающей мере возрастает экстремальная роль самого сознания (и мышления) в моменты предельных выборов и решений. Эти решения зачастую не могут отвратить судьбу, но могут изменить ее смысл, спасая достоинство индивида, его возможность впервые формировать свои исходные малые сообщества. Это уже совсем особый (не марксов) тип социального общения и социальной детерминации, - хочешь не хочешь - наедине с историей. Здесь внешние силы "социальной среды", или "социальных условий", уже ни в какой мере не подпирают индивида, но прямо направлены против него. И индивид выживает только в борьбе с этими "условиями его смерти", только самоопределяясь от них.

Те трудные, рассеянные, атомизированные формы общения, что из-обретает индивид, вышибленный из жестких матриц своих - предначертанных судьбой, рождением, социальной принадлежностью - связей и сращений, - это рискованные формы дружественных, глубоко личных отношений и привязанностей. Это - общение "аутсайдеров" - одиночек, - совершающих свой самостоятельный и свободный выбор. Выбор будет неудачен - человека ждет предательство, муки, смерть. Смерть может быть при любом выборе; но духовная смерть предопределяется выбором. Также - духовная свобода. И такая ситуация есть - в XX веке - не исключительный, но - "массовый случай". Часто вся жизнь состоит из таких разорванных, дискретных, решающих точек (средоточий). Линейное, векторное движение жизни и сознания почти исчезает. Судьбы "массы" одиноких людей (миллионов и миллионов) зависят от силы, пластичности и решимости малых групп. От их сопротивления против сгущенной, амебоподобной мощи современных мегаколлективов... И в таких перипетиях обыденный, одинокий поступок все чаще обретает роковой, "акмейный" характер, обретает смысл решающего действия "на прошлое" и "на будущее" индивидуальных - и не только индивидуальных - судеб.

Вдумаемся в эту предельную ситуацию. Вдумаемся в себя. Вот точный и художественно осмысленный диагноз тех "откатов" к началам бытия и сознания, к решающим моментам выбора, о которых я здесь говорил. Это - фрагменты из "Записок блокадного человека" Лидии Гинзбург (о ленинградской блокаде).

(1). "В обстоятельствах блокады первой, близлежащей ступенью социальной поруки была семья, ячейка крови и быта с ее непреложными требованиями жертвы. Скажут: связи любви и крови облегчают жертву. Нет, это гораздо сложнее. Так болезненны, так странны прикосновения людей друг к другу, что в близости, в тесноте уже трудно отличить любовь от ненависти - к тем, от кого нельзя уйти. Уйти нельзя было - обидеть, ущемить - можно. А связь все не распадалась. Все возможные отношения - товарищества и ученичества, дружбы и влюбленности - опадали как лист, а это оставалось в силе. То корчась от жалости, то проклиная, люди делили хлеб".

(2). "В период наибольшего истощения все стало ясно: сознание на себе тащит тело. Автоматизм движения, его рефлекторность, его исконная корреляция с психическим импульсом - всего этого больше не было. Оказалось, например, что телу вовсе не свойственно вертикальное положение; сознательная воля должна была держать тело в руках, иначе оно, выскальзывая, срывалось как с обрыва. Воля должна была поднимать его и усаживать или вести от предмета к предмету... Обязательно, встав с постели, подойти к окну. Многолетний утренний взгляд из окна... получил новый смысл - стал вопросом, обращенным к миру и ожиданием ответа".

(3). "Круг - блокадная символика замкнутого в себе сознания. Как его прорвать?.. Как разомкнуть круг поступком? Поступок всегда признание общих связей (без которых можно только мычать), даже вопреки человеку для него обязательных, хотя эгоцентрики твердят, будут и впредь твердить (в мировом масштабе) о самообманах, и неконтактности, и об абсурде... Написать о круге - прорвать круг. Как-никак поступок. В бездне потерянного времени найденное"104.

Вернусь к основной идее. В XX веке сознание и мысль человека все время отбрасываются как бы к самому началу его бытия, к той грани, где бытие (в точке - "быть или не быть") и мысль (в точке - "я мыслю, следовательно...") взаимопредопределяют друг друга, существуют как бы на заре становления человека человеком. Смысл и тяготение истории должны - в жизни каждого человека - "переигрываться" заново, впервые. В идею начала втягивается и следующий момент.

3. ...В жизни, и сознании, и мышлении людей XX века обнаруживается неизбежность рассогласования, жесткого столкновения (и своего рода боровская дополнительность) между основными, цивилизационно-автоматизированными "регуляторами" человеческого поведения, деятельности. Между моралью и искусством; наукой и философией; разумом и - рассудком; памятью и воображением, наконец, хаосом стихийных сил и - упорядоченностью, гармоничностью душевной жизни... В этом распадке, все расширяющемся зазоре бытие человеческого духа уже не может слиться (хотя страшно сближается) с бытовой, самоуспокоенной само-собой-разумеемостью. Сопряжение всех этих граней - а без них наш самостоятельный поступок вообще невозможен - становится мучительно вопрошающим, отчаянной трудностью, предельной коллизией "быть или не быть" для каждого человека. (Мера сознания этой вопросительности и этой дополнительности - это уже другое дело.) Чтобы поступать сознательно, необходимо заново, изначально решать и перерешать вопросы бытия. Необходимо заново (каждому - для себя) изобретать исходные нравственные и мыслительные и эстетические коллизии.

Впрочем, - и это выяснилось опять-таки уже в 30-е годы нашего века - дополнительность взаимоисключающих определений жизни нашего духа оказалась труднопереносима для разума, воспитанного XVII - XIX веками, и человек большей частью облегченно отвергает (лицемерно "не замечает"...) все эти трудности - во имя однозначности и абсолютности одного из полюсов (артистизма или моральности; брожений хаоса или полицейской упорядоченности внутренних отсеков "мозга"; рассудочной расчетливости или мистического отречения от собственной ответственности...). Вне сочетания с противоположным полюсом магнита каждый из таких "избранных" абсолютов все же обеспечивает индивиду (если он закроет глаза) естественность и успокоенность если не поступка, то - повседневного душевного комфорта. Однако реальное бытие XX века вновь и вновь разрывает и противопоставляет эти полюсы; вожделенный душевный комфорт оборачивается (в глубине души) почти сознательным самообманом, упрямо взвинчиваемым до степени безоговорочных верований и запретов.

Итак, во всех этих направлениях к середине века нарастает не только чудо преображения, но и "бегство от чуда" изначальной ответственности. От чуда беспощадного разумения. В этом, все более паническом, бегстве смещаются и затемняются те определения, которые я только что сформулировал. Философское (действительно разумное) осмысление нового бытия уходит в нети; мысль снова развинчивается до промежуточных сомнений и промежуточных "выходов". Философская разумная логика - логика разума вообще становится сейчас основным предметом ненависти и разрушения для межеумочных настроений мистики и рассудка105. Наш дух стремится прислониться к одному из возможных смысловых спектров (выбор велик...) и поскорее намертво срастись с ним. Но такое успокоение каждый раз разрушается не только судорогами быта, но и странным беспокойством человеческой головы.

4. Решающие сдвиги в нашем сознании, идущие из глубин бытия современных людей, дополняются (и не могут соединиться) теми сдвигами сознания, что определяются на самых высотах мышления, разумения. На этих высотах разум доходит до необходимости обратиться на самого себя, до свободного преображения своих оснований. Два эти движения, две детерминанты нашего сознания: из глубин бытия, из свободных решений мысли - идут как будто отдельно, параллельно, самостоятельно.

В то же самое время, когда начинается расщепление исходных социальных ниш и матриц, в те же самые первые 25 лет XX века разум, ориентированный в XVII - XIX веках на обоснование возможностей и сил познания, ориентированный на понимание мира как предмета познания (так возникает философия "наукоучения" в самых различных ее вариантах), сам начинает глубокую и фундаментальную переориентацию, восходит (возвращается) к самым началам разумения. И - перерешает эти начала.

Даже в самой цитадели "Познающего разума", в естествознании (прежде всего - в физике) и в математике, возникают странные феномены.

(1) Современная физическая теория - общая концепция относительности (тяготения), квантовая механика в понимании Бора и т.д. - включает в свою логическую (даже - формально-логическую) архитектонику нечто принципиально невозможное для теоретического идеала Нового времени - включает историю своего формирования, причем не историю "снятия", но историю, развертываемую и осмысляемую - от какой-то переломной точки - в обе стороны, назад и вперед, в прошлое и будущее. Принцип соответствия и, в другом плане, принцип дополнительности устанавливают такое отношение между прошлыми и вновь возникающими теориями, между идеализациями классики (Галилей, Ньютон...) и идеализациями нового мышления (особенно явно - Бор), что "старая" теория, классическая идеализация мира (в его всеобщности), и новая теория, новая "ин-детерминистская", не-классическая идеализация мира (снова - как всеобщая идеализация - невозможность более глубоких параметров...) не соотнесены по схеме снятия. Старая теория, старый, классический способ мышления не только не снимается в новом способе мышления, больше того - именно в соотношении с новым способом мышления этот "старый способ" достигает предельной "закругленности", самостоятельности, всеобщности, необходимости. Но этой завершенности он достигает только в соотношении ("соответствия" или "дополнительности") с новым видением; так же как и новое видение имеет всеобщий смысл только в соотношении с галилеевой (претендующей на такую же всеобщность) классикой. Классическая и боровская идеализации мира все более расходятся, совершенствуются и все более нуждаются друг в друге. Эти идеализации переходят - на пределе - друг в друга и только в споре, взаимоопровержении и взаимообосновании дают полное, плотное, целостное, не покрываемое ни одним из взаимоисключающих теоретических объяснений определение объекта. (Замечу, что стратегия такого дополнительного понимания возникает у Бора в ауре парадоксов самого мышления и сознания, обнаруженных в философских книгах Кьеркегора.) Итак, чтобы понять объект во всей его неукротимой несводимости к мышлению, необходимо разглядеть его в двойном, тройном, многажды умноженном видении - в видении классического и в видении современного теоретика (сейчас возможно добавить - и в видении "единственных мест", развитых в греческой теории Аристотелем...). Необходимо поместить этот объект "между" двумя (и более) всеобщими формами понимания (не сводимыми ни друг к другу, ни к какому-то третьему, "подлинно истинному" пониманию...). Необходимо включить его в процесс взаимопонимания различных, исключающих друг друга и предполагающих друг друга духовных (мыслительных) миров.

(2) Но и сам "предмет" физического знания (и шире - естественнонаучного знания, и - еще шире - теоретического знания и познания в целом) также изменяется и вырывается за пределы "линейных истин". Этот предмет понимания - уже не "действие на..." (на что-то иное, уходящее все дальше и дальше от исходной силы), но - "самодействие", "самоизменение"... Это - "самодействие", которое требует для своего понимания, как минимум, неопределенности, фундаментального сомнения - и в определении предмета, и в определении субъекта мышления, и в определении отношений между ними.

(3) Возвращаясь к своим началам - к исходным понятиям, сформулированным в XVII веке ("элементарность" математической и материальной точки, "предел и дифференциал", "множество"...), физическая и математическая теории XX века обнаруживают парадоксальность своих изначальных понятий, их "невозможность", неосновательность, и в итоге познание замыкает всю историческую эволюцию науки (Нового времени) в некий интервал, в пространственно-временную целостность, начало и конец которой сведены в единый "свод", а мыслитель как-то удивительно отстранен из этой целостности. Она - "вненаходима" (любимый термин М.М.Бахтина) по отношению к исследователю, а он - исследователь - свободен (отнюдь не в смысле произвола) по отношению к собственным "итогам работы".

Это - в науке106. Но, по сути, феномены такого же рода, только с гораздо большей силой, остротой и первичностью возникли в искусстве XX века. В искусстве начала века резко, качественно возрастает творческая роль читателя, слушателя, зрителя, который должен - каждый зритель по-своему - вместе с художником (и - по-боровски - "дополнительно" к деятельности художника!) формировать, доводить, завершать полотно, гранит, ритм, партитуру до целостного на-вечного свершения. Такой "дополнительный" читатель или зритель проектируется автором, художественно изобретается, предполагается. Причем зритель, читатель, слушатель проектируется художником не только внутри данной исторической эпохи (так было всегда...), но - прежде всего - как человек иного исторического видения, человек иной "культуры" (рискну впервые ввести это слово). Произведение развивается (общение между автором и зрителем осуществляется) по законам и противозаконию общения "на грани" замкнутых эпох и форм видения, слышания, сознания... Напомню хотя бы иллюстрации Пикассо к "Метаморфозам" Овидия или его же вариации на темы художественной классики. Это никак не стилизации, но именно столкновения разных способов (форм) видеть и понимать мир. Напомню демонстративную незавершенность поэтических, художественных, скульптурных произведений начала века (иногда гениально провоцирующую конструктивное соавторство того, кто их воспринимает, - с определенной точки зрения, в определенном ракурсе, в определенном ритме движения, - ср., к примеру, фрески Сикейроса).

И в теоретическом, и в художественном мышлении формируется новая всеобщая ориентация разума на идею взаимопонимания, общения через эпохи, а классическая ориентация на "человека образованного и просвещенного", восходящего по лестнице познания, все более оказывается не доминантой, а только одной из составляющих нового разумения. Можно - заостряя - сказать так: разум, долженствующий обосновать идею "знание - сила!", уходит в тень (в собственном движении до предела он замыкается на себя, отстраняется от самого себя во всей своей целостности и завершенности) перед разумом, ориентированным на такие формы понимания - мира и людей, - которые как-то аналогичны, прежде всего, формам эстетического, художественного освоения бытия. Но в этих формах творчества уже извечно действует не схема восхождения ("я - карлик, но стою на плечах гиганта") - теоретического прогресса, но - схема трагедийного, драматического действия ("явление такое-то, те же, и...", см. ниже, в определении диалогического смысла культуры). Но в XX веке выясняется, что и развитие теории строится по схеме истории искусства (обнаруживается, что схема истории искусства имеет какой-то всеобщий смысл). Галилей не меньше знает о мире, чем Эйнштейн, а Аристотель - не меньше, чем Галилей (в чем-то больше знает один, в чем-то - другой, но существенное не в этом...). Они просто знают иное. Даже так: они имеют разные смыслы понимания, актуализируют - в бесконечность - разные грани и возможности бесконечно-возможного бытия. В XX веке (я все время говорю о первой его трети) выясняется и другое: смыслы и ориентации разумения Аристотеля и Галилея, Галилея и Бора могут быть действительно осмыслены (действительно - в контексте XX века) лишь в их отношении друг к другу, в точках взаимного предельного перехода.

Однако и Шекспир, и Софокл, и Галилей, и Бор здесь лишь "примеры" для доходчивости. По сути, такое сопряжение (общение) всеобщих смыслов определяет просто-напросто определенный "стиль" (строй) мышления человека XX века - в той мере, в какой он действительно мыслит.

И еще один момент, связанный с той же новой ориентацией разума в XX веке. В идее "наукоучения", в идеале Познающего разума человек жестко отделен от своих продукций (скажем, научных трудов или технических свершений) и от мира, который он познает, очищая "вещи, как они есть", от всех субъективных "искажений". Человек сведен к активной ("сила"), но пустотной точке познающего "Я" (ср. Декарт). Как личность он не присутствует (должен отсутствовать!) в своих продуктах, а его человеческая неповторимость носит абсолютно приватный, чисто "психологический" характер. Для разума человек (индивид) был значим только в своих анонимных функциях, действиях, в феноменах снятия и суммирования многих усилий (суммируются и разные мои собственные усилия, и, главное, усилия самых различных людей, составляющих вместе того самого "гиганта", "на плечах которого...").

Человек здесь дан в "продукте". В фундаментальной ориентации современного разума107 и мир, и человек понимаются не в анонимных, суммированных "продуктах", результатах деятельности "от - на...", но в сфере уникальных - и способных бесконечно развивать свой (неотделимый от личности) смысл - произведений культуры. Или - не понимаются совсем (что и случается чаще всего).

Забегая вперед, скажу кое-что об этом общекультурном смысле современных жизненных сдвигов. Детальнее речь пойдет дальше, но какую-то предваряющую проекцию ввести сейчас все же необходимо. В философских и художественных произведениях, в образно воплощенных нравственных перипетиях осуществляется - неуловимо текучее и одновременно постоянно замыкающееся "на себя" (композиционно замкнутое) - общение человека с человеком. Общение - через произведение, которое отстраняет одного человека от другого, замыкает человека (автора) в полотне, в ритме стиха, в контексте философской книги, и вместе с тем делает возможным наиболее глубокое и насущное взаимопонимание между людьми (как между автором и читателем, автором и зрителем, в постоянном обращении и совмещении этих "полюсов").

Если все эти моменты понимать в их всеобщности, то есть понимать разумом, то тогда и происходит коренное переопределение самого субъекта и предмета разумения, самого понятия Homo sapiens. В исходную идею гуманизма включается (и не может включиться... философски еще не осмыслено) какое-то новое всеобщее определение. Ну скажем: "человек - существо, свободное - в своих произведениях (как формах общения) - но отношению к своей судьбе, к своему историческому прошлому и будущему, способное их перерешить, переиграть". Насколько труден и рискован такой поворот в определении человека, можно понять хотя бы в борениях мысли Александра Блока, трагически сопрягающего и вновь разрывающего идею гуманности и идею артистизма. Но случай Блока есть лишь экспериментально выявленное и художественно воплощенное мучение в жизни и сознании каждого мыслящего человека XX века. Это мучение уже в 30-х годах стало непереносимым, а 40 - 70-е годы (если не считать пароксизма конца 60-х годов) прошли под знаком духовного и бытийного противостояния гаммельнским крысоловам начала века. Сперва - в искусстве, науке, философском умонастроении - возникло усиленное топтание на месте, работа пошла вширь, а не вглубь (безумных идей как не бывало; что действительно нового появилось в физике после Бора или в искусстве - после Пикассо?). Но "молчаливое (не слишком, впрочем) большинство" интеллигенции не удовлетворилось этим бегом на месте. Ускоряется движение "вспять" - к средневековью, но только лишенному его духовного пафоса, его парадоксального здравого смысла, его исторической неповторимости. Или - "вбок", к Востоку, но только понятому в облегченных и ложных вариантах "отказа от разума"... Прежде чем перейти к следующему основному фрагменту моих размышлений о решающем сдвиге бытия и сознания человека XX века, отмечу еще один момент, существенный для связи двух начальных фрагментов.

В первом фрагменте речь шла о тех сдвигах в бытии (во вседневном бытии) людей XX века - войны, социальные потрясения, тоталитарные режимы, - в которых смещались и взаимодействовали различные смыслы сознания, вступая в сложное сопряжение друг с другом. Во втором фрагменте были очерчены сдвиги в сознании (точнее, в напряжениях мышления - в теории, в искусстве, в философии...) - сдвиги, которые самостийно возникали на предельных точках развития разума Нового времени и которые сами были определяющими импульсами в изменении бытия, в формировании иных смыслов человеческого общения. Поэтому здесь существует не линейная схема действия "на...", но сложное сопряжение "бытийного генезиса" и "разумного переосмысления" ("человек растет корнями вверх" - Жюль Ренар) начал человеческого разумения. Следующий фрагмент наметит живую феноменологию такого единства встречных сдвигов в бытии и в сознании людей XX века.

5. ...Во второй половине XX века возникает новое напряжение, новое основание бытийного и духовного сдвига в жизни людей нашего времени. Речь идет о научно-технической революции, правда понятой в несколько необычном повороте.

В процессе (и особенно - в перспективах) так называемой "научно-технической революции" основной формой деятельности людей, выталкиваемых из самоуправляемых и - в идеале - замкнутых на замок структур автоматического производства, все более становится ("улита едет, когда-то будет...") не деятельность в мегаколлективах, жестко регулируемая мануфактурным и машинным разделением и соединением функций, но - деятельность в малых творческих группах - лабораториях, экспериментальных цехах, поисковых коллективах, динамично меняющих задачи и смысл своей цельности и замкнутости108. Исчезает (это - цель всех современных технических новаций) насильное и жестокое распределение работников в различных точках "системы машин и механизмов". Решающей (опять-таки в перспективе, в потенциях) сферой деятельности человека оказывается деятельность, на возможность деятельности направленная, - работа самоизменения.

Такое "на-себя-действие" становится средоточием новых форм социальности, в которых общение людей - причем ключевое в процессе общественного и производственного развития - осуществляется не в рабочее время, не внутри машинных сращений, но во время свободное (свободно определяемое и направляемое моей волей) - с одиночеством, как его скрытым оборотом. Свободное время (его увеличение и его "свобода для...") становится в ходе научно-технической революции основным временем общественного бытия и основной детерминантой общественного сознания - сперва в форме досуга, затем - и форме всеобщего труда (см. Маркс - III том Капитала и Подготовительные работы к Капиталу).

То, что я сейчас сказал, не исключает, а предполагает, что существенный рост свободного времени (и тягу к нему) сначала проявляется в катастрофических судорогах бескультурья, поскольку бытие в условиях свободного времени для большинства людей дело непривычное, поскольку свобода самоопределения человеческих поступков труднопереносима, поскольку свободное время пока что растет лишь в пустотах времени рабочего, как вздох освобождения от дьявольской принудительности исполнительского труда. И все же рост свободного времени - с нарастающей атомизацией человеческого общения - становится все более серьезным социальным феноменом.

Решающее - в тенденции - влияние свободного времени на все сферы социального и производственного развития означает коренной и неотвратимый сдвиг в бытии и сознании людей. Вместе с тем это общение в "режиме" свободного времени - реальное или предвкушаемое, - общение через лакуны, через стены домов, через границы и континенты и главное - через исторические эпохи, - общение людей с наиболее близкими или наиболее остро противостоящими друг другу творческими замыслами и идеями, - это общение сейчас, в XX веке, входит в безвыходный и остро ощущаемый конфликт с жесткой кооперацией и жестким разделением частичных исполнительских (дающих полуфабрикаты) функций "под одной крышей", как бы протяженна эта "одна крыша" ни была.

Еще раз поверну и немного заострю мою мысль. В XX веке возрастает социальное значение и катализирующая роль (в целостном производственном процессе) таких извечных, но ранее маргинальных форм деятельности, в которых основным производителем (?) общения является не "совокупный работник" - цех, завод, предприятие или, наконец, - "все общество", как единое целое, с едиными всеобъемлющими целями, но - просто индивид (центр везде, окружность нигде...), свободно сосредоточивающий в своем разуме (хорошо, если так...) всеобщие (это - существенно!) знания, умения, стремления человечества, - творчески преобразующий эти знания и стремления в своих произведениях, - собеседник, излучающий новые и актуализирующий старые - вечные - формы личностного общения. Общения, кь примеру, Эйнштейна и Галилея, Гейзенберга и Платона или Пикассо и Овидия. Это, конечно, предельные, идеализованные, случаи. В миллионах судеб наших современников есть "вершки" (отъединенность индивидов, их ориентация на свободное время) без "корешков" (творческое - через века - общение). Но существенно, что в напряжениях научно-технической революции такое предельное общение (Эйнштейн - Бор) оказывается моделью для общения основной массы работников вне (рядом с... в целях изменения...) автоматизированных производственных структур. И все же, несмотря на всю свою насущность, такая деятельность и такое общение есть - пока что - процесс атомарный, разорванный, - да другим он и не может быть, - и этот процесс постоянно подавляется все еще всемогущими и все еще раздувающими свое могущество силами Ordnung'а, мегаколлективами труда "совместного"...

Но сказка про белого бычка начинается вновь... Слабое взаимодействие в социуме свободного времени снова берет свое. Оно все более проникает в самые поры всемогущего Ordnung'а, обесценивает его сцепления, превращает почти ничтожные, свободно возникающие, исчезающие, переливающиеся "малые группы" в средоточие современного бытия... Однако проблема не только во внешнем противоборстве двух социумов (совместного и всеобщего труда). Может быть, еще более острая проблема - внутренняя неоднородность и антиномичность мучительно назревающего нового "социума".

Два "магдебургских полушария" этого нового социума, нового типа общения далеко раздвинуты, и встреча их страшно затруднена. Я имею в виду, прежде всего, следующее: Одно "полушарие" - это выброшенные из социальных матриц одиночки, изгои, - осколки мировых войн, концлагерей, беженцы, бездомные, безработные, потерянные, современные люмпены. Это - жертвы свободного времени, и несть им числа... Это - свободное, слабое, одинокое общение ("малые группы"), объединяющее и разъединяющее вырванных из почвы аутсайдеров.

"Второе полушарие" - это формирующийся в самом эпицентре современного производства (автоматизация, компьютерная революция) социум индивидуально-всеобщих работников, в одиночку сосредоточивающих в своей деятельности свободное общение между странами и веками и - всеобщую информацию. Здесь опять-таки складываются "малые группы" "слабого взаимодействия" - взаимодействия индивидов, работающих в контексте культуры.

"Взбудораженное", отчаянное общение в "первом полушарии" и "охлажденное", чисто (даже - очищенно...) творческое общение во "втором полушарии" притягиваются и отталкиваются друг от друга и никак не могут соединиться в новый тип социальной "формации": в новый всеобщий "социум" (сообщество)109 культуры. Это слияние особенно трудно, поскольку "вышибание из социальных матриц" - это в основном плод первой половины века, а формирование социальности "всеобщего труда" - итог второй его половины. Впрочем, к концу века - в атмосфере нависающей вселенской военной катастрофы и экологического кризиса - эти два полушария стягиваются все ближе и не могут не свестись воедино. Но асе же это только благое пожелание!

Ведь остается фактом, что слияние двух "магдебургских полушарий", двух форм нового общения - творческой и личной; культуроформирующей и бытовой, вседневной, - происходит в нашей современной жизни очень заторможенно и вопрошающе. Весь наш духовный строй, вся эмоциональная жизнь, только отчаянно сопротивляясь, сосредоточивается в очагах разума (разума - не рассудка...). Предрассудки эмоций стремятся поспешно заполнить, засыпать странные лакуны; разбить отделяющие (и - соединяющие) людей кристаллы произведений. Снова начинается все то же бегство в соблазны всепоглощающего эгоцентризма или (и) спасительного мистицизма.

Катарсис здесь возможен лишь в сопряжении (?) тех феноменов, что были очерчены в предыдущих фрагментах (1 - 4), и - тех всеобщих стремлений, что сопровождают современную производственную революцию. В заключение этого ("научно-технического") фрагмента - три заметки впрок. Во-первых, в русле научно-технической революции те элитарные процессы, которые происходили в науке и искусстве начала века, оборачиваются вездесущими "спорами" (ботан. - зачатками), проникающими в микроструктуру повседневной жизни большей части человечества. Во-вторых, здесь речь уже идет не о "великих потрясениях", не о судорогах и вышибленности из колеи, но о новом, пусть только еще назревающем, образе жизни, формах общения, образе мышления, в их глубинных, спокойных основаниях. В-третьих, хотя сегодня все определения НТР - в том предельном смысле, что был только что очерчен, - есть лишь слабые потенции ("улита едет...") и реально они, казалось бы, значимы лишь для сравнительно отдаленного будущего (если таковое будет...), я все же предполагаю, что именно в качестве и в форме таких потенций, слабых стремлений, изначально едва заметного поворота основных установок индивидуального поведения, - все эти силы уже сегодня изменяют сознание людей, даже самых далеких - территориально и по характеру своих непосредственных действий - от европейского эпицентра современной производственной революции. Новые потенции (хотя бы в форме желаемого "образа жизни" - жизни и социуме свободного времени)110 оказываются важнейшей определяющей нашего сознания - из бытия; определяющей нашего бытия - из сознания. Кстати, думаю, что вообще именно такая форма "слабого взаимодействия" наиболее существенна в реальной истории. Но это уже иная проблема.

...Можно назвать и многие другие процессы в жизни людей XX века, бьющие в ту же точку, но и сказанного достаточно. Не буду сейчас детально говорить о причинах и генезисе очерченной ситуации. Напомню только, что "четыре пятых" из этих составляющих были особенно насущны в первой половине XX века; затем эти линии расплылись, неразличимо наложились друг на друга, упростились и, главное, оказались настолько невыносимыми для классического разума, что уже к началу 50-х годов ностальгия по прошлым векам и "вечным ценностям" напрочь заслонила неповторимые импульсы века XX. Заслонила? Напрочь? Очень возможно. Но все же очерченный в этих фрагментах сдвиг человеческого бытия и сознания - сдвиг, трудноинтегрируемый - к концу века - в тихих, глубоких очагах научно-технической революции - революции "свободного времени", - определяет неповторимое лицо (в той мере, в какой оно неповторимо...) XX столетия нашей эры. И это так, вне зависимости от того, будет ли у этого века продолжение... Я сейчас мыслю не в Futurum'е, но в Presens'е, Все те феномены, что я вкратце очертил выше, и означают, на мой взгляд, сдвиг нашего бытия к полюсу культуры, или - сдвиг культуры в эпицентр человеческого бытия, сдвиг, характерный для XX века - в его неповторимости, в его непохожести на прошлые века.

Чтобы острее осмыслить этот странный тезис, сгущу намеченные пять фрагментов в чересполосицу и скороговорку самых различных вызовов, тревожащих наше повседневное, телесное, - душевное, - духовное бытие: ...Жизнь в промежутке и одновременности различных - и - каждый! - претендующий на всеобщность и единственность, - смысловых спектров, зачастую бытующих в нашем сознании в неузнаваемом, расхожем виде (в пределе, это - античный Эстезис и средневековый Текст; нововременное - "Знание - сила!" и современное - "Сознание есть там, где есть два сознания, дух есть там, где есть два духа"; западное - cogito ergo sum..." и восточное - "Существую действительно, когда не "Я"..."). ...Поступок - как риск перерешения заново исторических судеб... ...Предельный смысл моего бытия, осознанный как ответ на столь же всеобщий и столь вопрошающий смысл, - вопрос и возглас "SOS", собеседником обращенный в моем собственном сознании - к моему бытию.

...Разум, находящий истину (в физике, математике, в гуманитарном мышлении) только во взаимообосновании и взаимоотрицании противоположных форм разумения - в общении исторически последовательных, но логически сопряженных философских миров, эстетических замкнутых художественных поэтик. ...Элементарность самодействия вместо нововременной неделимости "действия на...".

...Восприятие эстетического схематизма прогресса - "действие третье, те же, и..." - как всеобщей формы соотнесения исторических эпох, знаний, умений.

...Общение не через анонимный "продукт", но через "произведение" становится не обочиной, но - сквозь магический кристалл - средоточием какой-то единой и всепроникающей социальности.

...Сближение бытовых и бытийных болевых точек нашей жизни. Вышибленность из привычных луз застывшего и неуклонно развивающегося социального бытия - войны, революции, окопы. Выбор своей собственной "малой группы" - как свободное решение очень одиноких людей.

...Разрыв, рассечение ранее плотно сросшихся и слежавшихся регуляторов человеческого поведения: разума и воли, нравственности и поэтики, души и - духа. Необходимость для каждого индивида самому находить живую воду, соединяющую и сращивающую разломы времени. Или - сознательный отказ от поисков живой воды. Мучительный риск - каждый раз заново, чуть ли не каждый день, в трудном решении изобретать "что, как и для чего делать", "почему, зачем и как жить"...

...Научно-техническая революция конца века и неумолимое нарастание нового "социума всеобщего труда", социума "свободного времени", что так насущен теперь во всех сферах деятельности, в общении - сквозь века - одиноких, оторванных от почвы, отъединенных, растущих "корнями вверх" индивидов нашего времени.

Пока - достаточно. Выскажу только сильное предположение: все эти современные стремления и болевые точки сознания и есть исходные, глубинные (еще разорванные и неопределенные) импульсы всеобщего сознания культуры. Существенно также, что сознание всех этих чудовищных сдвигов носит очень странный, и двойственный, и мучительный характер. Наш душевный и духовный мир - в той же мере и с той же силой - тянется к этим феноменам, стремится к ним и тяготится ими, ужасается; начинается отчаянное "бегство от чуда" (еще раз вспомним афоризм Эйнштейна) "самосвободного" бытия (неологизм Хлебникова). Это - бегство от напряженностей и ответственностей свободного времени, свободного решения, одинокого бытия "корнями вверх", общения через пустоты веков и поверх удобств бытового "лада"; бегство от жизни "в промежутке" различных смысловых вселенных. Причем если в начале века и преобладало притяжение к полюсу "артистизма" (в понимании Блока), то в конце века господствует бешеный рефлекс бегства от всех этих невыносимых свобод...

...Но вне всех этих невыносимостей остается лишь всунуть душу и тело в прокрустово ложе тоталитаризма... А скрыться куда-то в кержацкую деревню XVII века, или в монашеский скит века XI, или - в извечную индийскую нирвану (да еще - надуманные усталым рассудком европейца XX века) - все это просто невозможно; к счастью или к несчастью - это уже другой вопрос. Но вернусь в спокойную и все же - насущную сферу теории, или, точнее, философии.

Мне кажется, что уже свободное напоминание осмысленных только что фрагментов жизни людей в XX веке - нашей с вами трудной жизни - должно сблизиться в сознании читателя с затаенной интуицией культуры. Не столь существенно, читали ли мы Шпенглера или Тойнби, понимаем ли мы различие культуры и цивилизации, знаем ли мы культурологические штудии Бахтина или Леви-Стросса. Существенно другое.

Есть особый круг явлений - философствование, искусство, теория, нравственность... (а также тексты и произведения, воплощающие и обратно обрушивающие на наши головы - эти формы освоения мира); такой круг явлений всегда - по меньшей мере, с эпохи античности - существует в нашем бытии и сознании как нечто цельное, связанное, единое; этот феномен (точнее, его внешний контур) и вмещается обычно в нашу интуицию культуры; мы осознаем, далее, что феномен культуры находится в каких-то странных отношениях притяжения и отталкивания, взаимоопределения с иным целостным миром - техники, политики, экономики и т.д. Так вот, во вседневной жизни людей XX века этот особый круг (культура) вышел из берегов, упорно лезет в самое средоточие всех наших забот и тревог, а многие его, казалось бы, обочинные и излишние - в обыденной жизни - признаки, отделяясь от своих извечных форм проявления (художественных поисков, к примеру), претендуют на всеобщность, оказываются определяющими "спорами" (зародышами) нашего сознания, выбора, поступка.

Здесь впервые в истории человечества (нечто похожее, но не в такой предельной форме и только для узкого круга участников платоновского "Пира" было в античности) этот особый круг явлений - культура - может быть определен во всеобщей форме, не в качестве одного из "ответвлений" нашего бытия (надстройки), но - как его (бытия) единственный смысл и замысел. Если теперь - рефлектирующе и осознанно - сблизить давно известные нам (вне ученых дефиниций) явления культуры и те феномены, что трагически тревожат наше сознание и жизнь в XX веке, то будет возможно очертить исходный феноменологический образ (пока еще не понятие) культуры, всеобщий для всех ее исторических форм, но бытийно сдвинутый в эпицентр нашей жизни, сознания, социальности в XX веке и с особой силой - в канун века XXI. В XX веке на основе тех трансформаций в бытии и в мышлении, о которых я только что говорил, всеобщее определение культуры возникает на грани изначальных вопросов бытия, на самой грани бытия и небытия культуры, - бытия и небытия человека. Взгляд, обращенный на "обычный" круг явлений культуры, обнаруживает в нем совсем новые смещения, сдвиги, смыслы. "Назовем мы кошку - кошкой", назовем те феномены, что заметили в бытии людей XX века, изначальными феноменами культуры.

2. XX век и феномен культуры

Итак, феномен, - пока еще не понятие - культуры, как он осознается (не осознается, мучит наше сознание...) в магматических сдвигах XX века:

1. В XX веке стало необходимым - для Шпенглера и Тойнби, для Леви-Стросса и Бахтина, для подспудного сознания каждого мыслящего человека - осознать и осмыслить какое-то странное и резкое отщепление идеи "культуры" от идей "образования", "цивилизации", "формации"... Думаю, что именно в соотношении с идеей "образования" (этой исходной отправной точкой логики Гегеля) всеобщий смысл культуры может быть очерчен наиболее сжато и - для начала - образно. В истории человеческого духа и вообще в истории человеческих свершений существуют два типа, две формы "исторической наследственности". Одна форма укладывается в схематизм восхождения по лестнице "прогресса", или - пусть даже мягче - развития. Так, в образовании, в движении по схематизму науки (но науки, понятой не как один из феноменов целостной культуры, а как единственно всеобщее, всеохватывающее определение деятельности нашего Ума) каждая следующая ступень выше предыдущей, вбирает ее в себя, развивает все положительное, что было достигнуто на той ступеньке, которую уже прошел наш ум (все глубже проникая в единственную истину), наши ноги и руки (создавая все более совершенные орудия труда), наше социальное общение (восходя к все более и более "настоящей" "формации", оставляя внизу до- и пред-историческое бытие человека). В этом восхождении все предшествующее: знание, старые орудия труда, пережившие себя "формации"... - конечно, не исчезает "в никуда", оно "уплотняется", "снимается", перестраивается, теряет свое собственное бытие - в знании и умении высшем, более истинном, более систематизированном и т.д. Образованный человек - это тот, кто сумел "перемотать" в свой ум и в свое умение все то, что достигнуто на "пройденных ступенях", причем "перемотал" в единственно возможном (иначе всего не освоить!) виде: в той самой уплотненности, снятости, упрощенности, что лучше всего реализуется в "последнем слове" Учебника. В самом деле, какой чудак будет изучать механику по трудам Галилея или Ньютона; математику - по "началам" Евклида, даже квантовую механику - по работам Бора или Гейзенберга (а не по современным толковым учебникам или - сделаем уступку - по самым последним научным трудам).

Это - об "образовании". Культура строится и "развивается" совсем по-другому, по противоположному схематизму. Здесь возможно оттолкнуться от одного особенного феномена. Существует одна сфера человеческих свершений, что никак не укладывается в схематизм восхождения (Ньютоново: "Я карлик, стоящий на плечах гиганта" - предшествующих поколений...). Эта сфера - искусство. Здесь - даже "на глазок" - все иначе. Во-первых, здесь нельзя сказать, что, допустим, Софокл "снят" Шекспиром, что подлинник Пикассо сделал ненужным впервые открывать подлинник (обязательно - подлинник) Рембрандта.

Даже резче: здесь не только Шекспир невозможен (ну конечно же) без Софокла или Брехт - без Шекспира, без внутренней переклички, отталкивания, переосмысления, но и - обязательно - обратно: Софокл невозможен без Шекспира; Софокл иначе - но и более уникально - понимается и иначе формируется в сопряжении с Шекспиром. В искусстве "раньше" и "позже" соотносительны, одновременны, предшествуют друг другу, наконец, это есть корни друг друга. Не только в нашем понимании, но именно во все большей уникальности, "уплотненности", всеобщности собственного, особенного, неповторимого бытия.

В искусстве явно действует не схематизм "восходящей лестницы, с преодоленными ступенями", но схематизм драматического произведения. "Явление четвертое. Те же и... Софья..." С появлением нового персонажа (нового произведения искусства, нового автора, новой художественной эпохи) старые "персонажи" - Эсхил, Софокл, Шекспир, Фидий, Рембрандт, Ван-Гог, Пикассо... не уходят со сцены, не "снимаются" и не исчезают в новом персонаже, в новом действующем лице. Каждый новый персонаж выявляет, актуализирует, - даже - впервые формирует новые свойства и устремления в персонажах, ранее вышедших на сцену; одно действующее лицо вызывает любовь, другое - гнев, третье - раздумье. Число действующих лиц постоянно изменяется, увеличивается, растет. Даже если какой-то герой навсегда уйдет со сцены, скажем застрелится, или - в истории искусства - какой-то автор выпадет из культурного оборота, его действующее ядро все же продолжает уплотняться, сама лакуна, разрыв обретают все большее драматургическое значение.

Такой схематизм художественной наследственности всегда сохраняет свои основные особенности, и схематизм этот коренным образом отличается от схематизма "образования", "цивилизации", формационного развития, как бы их ни понимать.

Схватим одним взглядом все сказанное об искусстве:
а) история сохраняет и воспроизводит здесь "персонажность" слагающихся феноменов;
б) увеличение числа "персонажей" осуществляется вне процедуры снятия и восхождения, но в схематизме одновременности, взаиморазвития, уплотнения каждой художественной монады;
в) обратимость "корней и кроны", "до..." и "после..." означает в искусстве особый тип целостности, "системности" искусства, как полифонического драматического феномена.

И еще один момент, не прямо вытекающий из представленной театральной схемы, но органично с ней связанный. Мой исходный образ предполагает еще одно (?) действующее лицо, точнее, некое "многоместное множество" действующих лиц. Это - зритель, слушатель художественного произведения. В театральном действе соучастие этого "действующего лица" особенно наглядно, но это активное творческое бытие не менее необходимо, насущно, органично для любого произведения любой формы искусства. Зафиксируем на мгновение слово "произведение" и пойдем дальше, пока что подчеркивая только особый "схематизм" "наследственности" в истории и реальном бытии произведений искусства. Если история искусства - это драма со все большим числом действующих и взаимодействующих лиц, если все эти Лица (авторы, стили, художественные эпохи) действительно и действенно одновременны, действительно и напряженно сопрягают время прошлое (во всей его самобытийности) и время настоящее, причем - в средоточии этого мгновения, то все это осуществляется как раз в общении "сцены и зрительного зала", или - автора поэмы и ее далекого - сквозь века - молчаливого читателя... Культуры - и того, кто ее (со стороны) воспринимает...

Не буду сейчас дальше развивать эту мысль. Если хотите, называйте очерченный схематизм "прогрессом", или "развитием"... Сейчас существенно исходно отличить схематизм "наследственности" в искусстве: "Явление четвертое... Те же и Софья..." - от схематизма "восхождения" ("Карлик на плечах гиганта..."). Это - в искусстве. Но в XX веке с особой силой обнаруживается, что такой схематизм истории искусств есть лишь особый и особенно наглядный случай некоего всеобщего феномена - бытия в культуре. Причем - бытия в культуре как в целостном Органоне. И этот Органон не распадается на "подвиды" и непроницаемые "отсеки".

Наш взгляд, обостренный современной жизнью (теми сдвигами, о которых я выше говорил, а в заключение скажу еще определеннее), безошибочно замечает: тот же феномен, что и в искусстве, действует в философии. Аристотель существует и взаиморазвивается в одном (?) диалогическом (?) культурном пространстве с Платоном, Проклом, Фомой Аквинским, Николаем Кузанским, Кантом, Гегелем, Хайдеггером, Бердяевым.

Но это одно пространство явно "не-евклидово", это - пространство многих пространств. Платон имеет бесконечные резервы все новых и новых аргументов, ответов, вопросов в споре с Аристотелем: Аристотель также обнаруживает бесконечные возможности "формы форм", отвечая на возражения Платона. Кант бесконечно содержателен и осмыслен в беседах с Платоном, Гегелем, Гуссерлем, Марксом... Философия - как феномен культуры - также мыслит в схеме: "Те же... и Софья". Это - опять-таки драма со все большим числом действующих лиц, и бесконечная уникальность каждого философа раскрывается и имеет философский смысл только в одновременности и во взаимополагании философских систем, идей, откровений. Если говорить более крупными блоками: философия живет в сопряжении и одновременном взаимопорождении разных форм бесконечно-возможного бытия и разных форм его понимания.

Я не отрицаю - иногда возможно и даже необходимо распределить философские системы в восходящий, гегелевский ряд. Но тогда это будет феномен цивилизации, или, точнее, цивилизационный "срез" культуры Нового времени. Именно и только в одновременности и бесконечной диалогической "дополнительности" каждого из философов на "Пиру" Платоновой и вообще философской мысли философия входит в единую полифонию культуры. В сфере нравственности XX век обнаруживает тот же феномен "трагической пьесы" ("те же и Софья..."), или "годовых колец в стволе дерева". Современная нравственность есть сопряжение, нравственная историческая памятливость (и диалог, беседа) различных нравственных перипетий, сосредоточенных в разных образах культуры, - Героя античности, - Страстотерпца и Мастера средних веков, - Автора своей биографии в романной остраненности Нового времени. Здесь перипетийна исходная нравственность. Рок и характер (античность); исповедальная грань земной жизни у потусторонней вечности (средние века); открытость моей смертной жизни - в бесконечность временных причинных сцепок и, с другой стороны, полная ответственность и за начало моей жизни - "Быть, или не быть..." Гамлета, - и за ее завершение, за ее замкнутость "на себя" (Новое время). Но не менее перипетийно - в точке взаимопорождения, начала - и само общение, взаимопредполагание этих перипетий в душе современного человека. И это не "релятивизм" и даже не "вариативность" морали, но - полный объем моей личностной ответственности за судьбы и смыслы жизни людей иных культур, иных смысловых спектров. Это уже не мораль "терпимости" (пусть живут, как могут...), но нравственность включения в мою со-весть предельных вопросов бытия других людей, их ответной вести в моей собственной судьбе111.

Но продолжим наше сопоставление. Сознание, пробужденное XX веком, замечает, что в том же едином ключе - и скажу определеннее - в ключе культуры - необходимо сейчас понимать и развитие самой науки, еще недавно породившей схему "восходящего развития", уплотнения знаний и т.д. "Принцип соответствия", идея "предельного" перехода, соотношение дополнительностей, парадоксы теории множеств в математике, вообще - парадоксы обоснования начал математики - все это заставляет утверждать: наука также может и должна быть понята и развиваема как феномен культуры, то есть (теперь отважимся сказать - то есть...) как взаимопереход, одновременность, разноосмысленность различных научных парадигм, как форма общения античных - средневековых - нововременных форм ответа на вопрос: что есть "элементарность", "число", "множество" и т.д.? Снова тот же культурологический парадокс: Не обобщение, но общение различных форм понимания - вот формула движения к всеобщности в современных позитивных науках.

Но тот же схематизм общения (не обобщения) различных всеобщих и уникальных форм бытия действует в конце XX века и в определении "производительных сил" (ориентация на свободное время, на время "самоизменения" не только в духовном, но и в так называемом материальном" производстве, в индивидуально-всеобщем труде)112. В общении различных "формаций" (ср. конвергенция). В элементарных ячейках современной социальности (особая роль малых, динамичных групп и полисов). В странном взаимовлиянии различных форм современного - стремящегося к всеобщности - гуманитарного мышления. В этой всеобщности и атом, и электрон, и космос понимаются так, как если бы это были произведения, смысл которых актуализируется в челноке различных форм разумения.

Однако общение и бытие в культуре (по схематизму: "Явление четвертое. Те же и Софья...") совершаются не линейно, не в профессиональном отщеплении - философ с философом, поэт с поэтом... но в контексте целостных исторических "пьес" - античной, средневековой, нововременной, западной, восточной... Культура - трагедия трагедий, когда одна - в другую (как в китайской костяной головоломке) вточены многообразные шаровые поверхности драматического действа и катарсиса; когда реальное общение и взаиморазвитие отдельных персонажей осуществляется как общение и диалог различных трагедий.

Обращу внимание на два таких сопряжения. Так, все названные феномены культуры - искусство, философия, нравственность... - имеют действительно культурный смысл не перечислительно, но - конструктивно, в Органоне данной культуры. Внутри каждой культуры искусство, философия, нравственность, теория также приобретают свою особую "персонажность", персонализируются в общении друг с другом, на грани этих различных форм бытия в культуре. Здесь действующие лица: Поэт, Философ, Герой, Теоретик, постоянно погружающие в себя свой внешний диалог. Между этими действующими лицами складывается своя трагедия, со своим единством места, времени, действия. Платон современен Канту и может быть его Собеседником (в культуре) лишь тогда, когда Платон понят в своем внутреннем общении с Софоклом и Евклидом; Кант - в общении с Галилеем и - Достоевским. Но если так, то угадывается еще один, возможно - конечный, или изначальный, - трагедийный строй.

Эта культура способна жить и развиваться (как культура) только на грани культур113, в одновременности, в диалоге с другими целостными, замкнутыми "на себя" - на выход за свои пределы - культурами. В таком конечном (или изначальном) счете действующими лицами оказываются отдельные культуры, актуализированные в ответ на вопрос другой культуры, живущие только в вопрошаниях этой иной культуры. Только там, где есть эта изначальная трагедия трагедий, там есть культура, там оживают все, вточенные, встроенные друг в друга, трагедийные перипетии. Но совершается это общение (и взаимопорождение) культур только в контексте настоящего, то есть для нас - в культуре конца XX века.

Причем вся данная культура (скажем, античности) должна быть понята как единое произведение, созданное и пересоздаваемое одним (воображаемым) автором, адресованное насущному и возможному "читателю" - в канун века XXI. Итак, мы снова зафиксируем слово "произведение" и пойдем дальше.

2. Первый феноменологический образ (не хочется говорить - признак") культуры неявно перерастает в новый целостный образ, в новый круг представлений.

Культура есть моя жизнь, мой духовный мир, отделенный от меня, транслированный в произведение (!) и могущий существовать (больше того, ориентированный на то, чтобы существовать) после моей физической смерти (соответственно после "физической смерти" данной цивилизации, формации) в ином мире, в живой жизни людей последующих эпох и иных устремлений. Отвечая на вопрос: "Что есть культура?" - мы всегда - до конца сознавая это или нет - отвечаем на другой вопрос: "В какой форме можем существовать - и развивать себя - мой дух, и моя плоть, и мое общение, и насущная - в моей жизни - жизнь близких людей после моей (моей цивилизации) гибели, "ухода в нети"?.. Ответ - в форме культуры. Великий русский мыслитель М.М.Бахтин всегда настаивал, что смысл любому нашему высказыванию всегда придает ясное понимание того, на какой вопрос (обращенный ко мне - явный или тайный) отвечает это высказывание, это утверждение. Так вот, культура не только понимается, но и возникает (как культура) в попытках ответить (и самому себе, своими деяниями и творениями) на вопрос о рукотворных формах "потустороннего бытия". Бытия в других мирах, в иных, отстраненных, остраненных, заранее воображенных культурах. И здесь не существенно, что я - в своем непосредственном бытии в культуре - могу обращаться к моим непосредственным Собеседникам и Современникам. Существенно то, что и в этих, наиболее, кстати, напряженных, ситуациях я обращаюсь к своему Собеседнику так, чтобы он смог воспринять меня - в моем произведении - и тогда, когда я исчезну из его сиюминутного кругозора (выйду из комнаты, уеду в другой "полис", уйду из жизни). Чтобы он воспринял меня как бы ("как если бы"...) из другого, бесконечно отдаленного мира. Но сие означает также и особую обращенность культуры во-вне, ее сквозную адресованность в иное (и - вполне земное) бытие. -

Это означает острую необходимость быть - навеки - вне собственного бытия, быть в ином мире. В этом смысле культура - всегда некий корабль Одиссея, совершающий авантюру плавания в иной культуре, оснащенный так, чтобы существовать вне своей территории (Ср.: Бахтин М.М. Культура собственной территории не имеет).

Но если уж вспомнились античные образы, скажу еще так: каждая культура есть некий "двуликий Янус". Ее лицо столь же напряженно обращено к иной культуре, к своему бытию в иных мирах, сколь и внутрь, в глубь себя, в стремлении изменить и дополнить свое бытие (в этом смысл той "амбивалентности", что присуща - по Бахтину - каждой целостной культуре). Проецирование насущного Собеседника в ином мире (каждая культура - это возглас SOS, обращенный к другой культуре) предполагает, что этот мой Собеседник насущен мне больше, чем собственная жизнь. Вот та основа, на которой вырастают две дополнительные интуиции "бытия в культуре". Во-первых. В культуре возникает решающее, заторможенное и замкнутое в плоти произведений - несовпадение автора (индивида) с самим собой. Все мое сознание преображается этой обращенностью "извне" - "в-меня" - моего "другого Я", моего насущного читателя, отдаленного (во всяком случае, по замыслу) в вечность. Ясно, что для читателя (зрителя, слушателя...) таким насущным, "другим Я" ("Ты"...) оказывается автор произведения культуры... Это несовпадение, эта возможность видеть "со стороны" мое собственное бытие, как бы уже завершенное и отдаленное от меня в произведении, - это и есть изначальное основание идеи личности. Личность - та ипостась индивида, в горизонте которой он способен перерешить свою - уже предопределенную привычками, характером, психологией, средой - судьбу. Итак, индивид в горизонте культуры - это индивид в горизонте личности.

Во-вторых. В общении "через" плоть произведения каждая личность - автор и читатель - формируется, назревает "на горизонте" как - потенциально-особая и неповторимая культура. Как особый бесконечный мир возможных перевоплощений этого - свободно предполагаемого произведением - общения. Общение в культуре, то есть бытие в культуре, - это всегда - в потенции, в замысле -общение между различными культурами. Даже если мы оба (автор и читатель) живем в одной и той же культуре.

3. Понятие культуры. Культура как общение культур.

Мир впервые Предположу теперь, что феноменологический образ (еще не понятие) культуры возник в сознании читателя. Точнее, сосредоточился из тех внутренних интуиций, что, как я предполагаю, всегда присущи всем современникам конца XX века.

Тогда - если это произошло - попытаюсь кратко очертить смысл понятия, или- лучше - идеи культуры. Переход от образа культуры к понятию (и - далее - идее) культуры имеет -в логике культуры - следующий смысл. Это - смысл трех, переходящих друг в друга и обосновывающих друг друга всеобщих определений того, что есть культура (пока еще это не ответ на вопрос, как возможна культура). Каждое из, таких определений, доведенное до предела, трансформируется в иное, столь же всеобщее определение, образуя в цельности некий континуум идеи начала культуры. Вот эти три определения, дающие, как я полагаю, в совокупности единое понятие культуры: Первое определение культуры (почти тавтологическое, фокусирующее тот образ культуры, что был намечен выше).

Культура есть форма одновременного бытия и общения людей различных -прошлых, настоящих и будущих - культур, форма диалога и взаимопорождения этих культур (каждая из которых есть... См. начало определения). И - несколько дополнений: время такого общения - настоящее; конкретная форма такого общения, такого со-бытия (и взаимопорождения) прошлых, настоящих и будущих культур - это форма (событие) произведения; произведение - форма общения индивидов в горизонте общения личностей; форма общения личностей как (потенциально) раз-личных культур.

В этом определении смысл культуры в жизни человека осмыслен, во-первых, на грани различных культур, в момент (в точке) их взаимоперехода, и - уже в этом плане - изначален, раскрывает момент, в котором культура определяет самое себя. Этот момент крайне важен для реального понятийного определения культуры. Во-вторых, это определение дает тот "логический круг", что не только не отрицает, но составляет суть новых логических определений, свойственных логике культуры, ее пониманию понятия. В-третьих, это определение дает единство предметного смысла логики культуры (идея произведения) и ее основных идеализаций, возможность развертывания различных культур в процессе общения автора и "читателя" произведений культуры. В-четвертых, это определение дает исток основных идей новой логики, как логики общения (а не обобщения) всеобщих понятийных систем. И наконец, самое основное - только понимание культуры как формы общения культур есть основание перехода ко второму, столь же всеобщему определению, ответу на вопрос, что есть культура?

Второе определение культуры.

Культура - это форма самодетерминации индивида в горизонте личности, форма самодетерминации нашей жизни, сознания, мышления; то есть культура - это форма свободного решения и перерешения своей судьбы в сознании ее исторической и всеобщей ответственности. Об этом смысле культуры в жизни человека дальше я скажу специально, поскольку этот смысл особенно напряжен и естествен в конце XX века. Именно этому смыслу - и прежде всего его понятийной логике - посвящена вторая часть моей работы.

И наконец, третье определение культуры.

Культура - это изобретение "мира впервые"114. Культура - в своих произведениях - позволяет нам - автору и читателю - как бы заново порождать мир, бытие предметов, людей, свое собственное бытие - из плоскости полотна, хаоса красок, ритмов стиха, философских начал, мгновений нравственного катарсиса. Вместе с тем в произведениях культуры этот, впервые творимый, мир с особой несомненностью воспринимается в его извечной, независимой от меня абсолютной самобытийности, только улавливаемой, трудно угадываемой, останавливаемой на моем полотне, в краске, в ритме, в мысли.

В культуре человек всегда подобен Богу в афоризме Поля Валери: "Бог сотворил мир из ничего, но материал все время чувствуется". Вне этой трагедии и иронии культура невозможна; всякий разговор о культуре становится пустышкой и риторикой.

Причем именно понимание культуры в определений "мир впервые" является - логически - исходным основанием и первого определения (общения на грани культур), и второго определения (возможность самодетерминации) культуры. Именно в этом определении становится особенно явным, что предметным основанием всех "срезов" и "проекций" идеи культуры выступает сфера произведений как неделимых единиц ("атомов", "монад") бесконечного культурного бытия.

Произведение - вот ответ на вопрос: "Что значит быть в культуре, -общаться в культуре, - самодетерминировать свою судьбу в напряжениях культуры, - порождать в культуре - мир впервые..." Вот почему я так упорно, начиная с первой страницы, тормозил внимание читателя на этом понятии. Но что такое произведение? Думаю, что, не прибегая к дефиниции, но раскрывая культурный смысл жизни произведений, и уже ответил на этот вопрос. И все же совсем вкратце напомню, в каком контексте вводилась идея произведения.

(1) Произведение - в отличие от продукта (потребления), предназначенного, чтобы исчезнуть, или от орудия (труда), могущего работать в любых умелых руках, - есть отстраненное от человека и воплощенное в плоть полотна, звуков, красок, камня собственное бытие человека, его определенность как этого, единственного, неповторимого индивида.

(2) Произведение всегда адресовано; точнее, в нем, в его плоти, адресовано мое - авторское - бытие. Произведение осуществляется - каждый раз заново - в общении "автор - читатель" (в самом широком смысле этих слов). Это - общение, воплощенное в "пло(т)скость" (плоть... плоскость...), предполагающее и полагающее - вновь и вновь - воображаемого автора и воображаемого читателя.

(3) В общении "на основе" произведения (когда его участники могут и, по сути дела, должны находиться на бесконечном - во времени и пространстве - расстоянии друг от друга) мир создается заново, впервые - из плоскости, почти - небытия - вещей, мыслей, чувств, - из плоскости холста, хаоса красок, ритма звуков, слов, запечатленных на страницах книги. Произведение - это застывшая и чреватая форма начала бытия.

Но в ключе актуального создания произведений возникает (решающая для XX века) форма понимания бытия, космоса, вещей, "как если бы..." они были произведением. Так складывается онтология и философская логика культуры. Теперь возможно вернуться к понятию культуры и к тому исходному образу культуры, что намечен в начале этого очерка. Понимание произведения как феномена культуры и понимание культуры как сферы произведений - два эти понимания "подпирают" и углубляют друг друга.

Бытие в культуре, общение в культуре есть общение и бытие на основе произведения, в идее произведения. (Но это краткое определение имеет смысл, лишь впитав в себя целостное определение культуры.) Каждое из этих трех осмыслений культуры единственно и всеобще, оно вбирает в себя все "признаки" и "феномены" культуры. Культура целостна и едина, я говорю лишь о "трех осмыслениях" этой целостной, неделимой культуры - в жизни и сознании человека. Мои определения не подразделяют культуру на какие-то отдельные отсеки, но являют собой разные осмысления единого целостного ядра.

Только определив это ядро культурного бытия, возможно углубиться в "бытие-возможность" культуры, в домен философской логики. Эта проблема детальнее (но все же крайне сжато) продумана в Заключении. Там я попытаюсь показать, что различные определения теории культуры имеют логический смысл, понятые на грани с основными идеями философской логики культуры. Определение культуры как особой формы общения культур - это грань всеобщей логической идеи диалога логик (1). Определение культуры как феномена самодетерминации - это грань всеобщей логической идеи "трансдукции" (взаимоперехода и взаимообоснования логик) (2). Идея культуры как "мира впервые" - это грань коренной всеобщей логической идеи логики парадокса, идеи логики начала логики (3).

Сейчас я не буду говорить об этих гранях специально и тем более не буду анализировать взаимопереходы "теории культуры" и "логики культуры". Однако в подтексте именно такой анализ будет направлять все мое изложение, будет наполнять понятийным смыслом все последующие характеристики. Еще раз напомню, что в настоящей работе речь пойдет в основном о втором определении культуры (самодетерминация личности), причем исключительно в связи с проблемой "XX век и бытие в культуре".

Первое - диалогическое (бахтинское...) - определение очерчено здесь лишь в форме схематизма - в цепочке достаточно сжатых утверждений, - логическое осмысление и краткое содержательное наполнение которых спроецировано в проблематику самодетерминации. Третье определение ("мир впервые") обозначено совсем кратко. Однако вкратце "назвать" все эти определения кажется необходимым; иначе наша речь о силах самодетерминации будет непонятна и разорвет свой действительный контекст115.

Не имея возможности входить в логические тонкости намеченных трех моментов (определений) понятия культуры, я сейчас вернусь к феноменологии культуры в первом ее определении и намечу некоторые выводы из первого определения, существенные для идей самодетерминации. Это будет своеобразное скрещение понятийного и образного осмыслений культуры общения. Итак, первое определение (осмысление) культуры. Культура - это особая форма общения и одновременного бытия людей прошлых, настоящих и будущих культур (это не логический "круг", но действительный смысл определения). Именно в контексте культуры индивиды могут общаться и жить в горизонте личности, в горизонте общения личностей116. (Я сказал - в контексте культуры... Это означает - в контексте соучастия в жизни произведений культуры.)

В таком - диалогическом - определении культуры намечена исходная экспозиция деятельности самодетерминации.

(1) Определение культуры как особой формы общения культур (индивидов как личностей) возможно начинать все с той же идеи произведения, как основы культурного "социума", общительности.
а) Только в произведениях культуры индивид может жить и развиваться и измениться - как этот индивид - после своей физической смерти или (и) в ее предположении, предопределении.
б) Но эта жизнь моего духа во плоти произведения будет действительно бессмертной, завершенной, и - неисчерпаемой, и индивидуально-неповторимой лишь в той мере, в какой это (мое) произведение оказалось способным сосредоточивать и индивидуализировать в себе всю культуру, целостную культуру данной эпохи, изобретая ее - этой культуры - единственный, единичный и - всеобъемлющий художественный образ, единственную, неразрешимую нравственную перипетию, - "Эдип" Софокла, Христос Евангелия, "Гамлет" Шекспира, "Дон-Кихот" Сервантеса или - Кельнский собор. Так, скажем, вся культура античности должна быть осмыслена не в совокупности или "сумме" ее произведений, но - целиком, полностью предстать в каждом произведении - в "Пармениде" Платона или - в "Эдипе" Софокла... Каждое из этих определений, каждый смысл античной культуры всеобщ, единствен, уникален. Но это означает и обратное: каждое данное произведение возможно понять как произведение культуры, только если оно понято (и может реально существовать) как уникальный смысл всей античной культуры. В ее диалоге с иными определениями, средоточиями этой культуры (обязательно неповторимыми, авторскими).
в) Вобрав весь смысл данной культуры и выходя тем самым на грань этой культуры, в ее рискованное со-бытие с иными культурами, каждое такое произведение раскрывает смысл бытия культуры как общения культур и как - общения личностей. - Неповторимый, целостный и авторский образ этой культуры оказывается одновременно (и - тем самым) образом общения культур, образом и нравственной перипетией взаимонасущности двух (и - многих) культур. В самом деле.

Утверждать, что индивид может жить после своей физической смерти (и в ее предположении) только в произведении культуры, только во-ображая себя, утверждать, что - а это две стороны одного феномена - данная историческая эпоха может жить после своей формационной, социальной гибели только в произведениях культуры, - все это означает - утверждать, что каждый индивид, каждая историческая эпоха переживают себя только в сознании и мышлении читателя, слушателя, зрителя, к которым (SOS!) обращены произведения культуры. В ответ на их (читателей...) вопрос, в вопросе к их - насущному для меня - бытию. Но это и означает, что культура живет только в со-бытии культур, только на их грани. Сопряжение этих трех проекций и дает начало пониманию индивида как личности, пониманию общения индивидов как общения личностей пониманию общения личностей как общения актуальных или (и) потенциальных культур. Но это лишь первый шаг.

(2) Произведение культуры втягивает в себя не только всю "свою" культуру, оно втягивает и преобразует всю "свою" цивилизацию, все свои предметные и социальные структуры, и - далее - в эту воронку "произведения" втягивается (и не может втянуться, выталкивается вовне) весь бесконечный вне-культурный, "дикий" мир - мир кануна культуры, но-всегда-кануна именно этой культуры, именно этого стремления понять бытие - понять его в смысле этой культуры. Здесь возникает очень существенный и очень трудный момент осмысления культуры как диалога культур. Помимо сложностей самой проблемы, трудность состоит в том, что момент этот связан с той исходной философско-логической идеей, что лежит в основе всех моих размышлений (идея диалога логик - идея логики парадокса...), но не может сейчас стать предметом специального логического обоснования. Придется - опять-таки повторной просто обозначить тот философский подход, что в этой работе подразумевается. Хотя думаю все же, что само вдумывание в ситуацию диалога культур явно или неявно выводит читателя к этой идее... Речь пойдет вот о чем. - Та или иная историческая эпоха оборачивается особой культурой (то есть таит в себе бесконечные возможности самореализации), только если она обладает собственным пафосом всеобщего. То есть если в этой культуре формируется особенный разум, с особенным смыслом понимания мира. Я уже писал, что в нашей (от Нового времени танцующей) науке и философии есть один, страшно мощный предрассудок. Мы упорно отождествляем разум с "разумом познающим", нововременным разумом, и мы упорно свинчиваем все иные устремления нашей мысли или к иррациональному мистицизму, или - к рассудочному расчислению "как лучше действовать". Между тем в современном историческом знании и философском противоборстве достаточно оснований для иного предположения.

Античность имеет (и это делает ее особой культурой) свой разум, свою идею актуализации одной из возможностей бесконечно-возможного бытия. Это - разум, для которого понять бытие отнюдь не означает познать, каково она есть "само по себе..."117. Для эллинского духа понять мир (и самого себя) означает - всей силой разумения, мышления - определить хаос мира в космос, мысленно "устроить" беспредельное, вместить его в пределы образа, внутренней формы, эйдоса, означает соединить логос и эстезис.

В любой работе греческого ума (в работе ремесленника, создающего орудии, рычаги; в работе "псевдо-Аристотеля", понимающего закон движения рычага в схематизме круга; в работе подлинного Аристотеля, понимающего круговую предельность Вселенной; в работе Софокла или Эсхила, строящих композицию своих трагедий; в платоновской диалектике единого и многого...) Существует и действует именно этот пафос разумения: понять означает - понять хаос как космос, ввести беспредельное в замкнутые пределы эйдоса. Но каждое средоточие этой культуры, каждый ее эйдос столь же всеобщ, сколь и неповторим, имеет свой (всеобщий) разум. Этот свой разум, свой эйдос (Платона или Аристотеля, Софокла или Эсхила...) осмыслен, однако, только в общении с иными (всеобщими) разумами этой культуры и - далее - в общении с иными разумами иных культур.

Средние века обладают своим, совершенно особым разумом. Для средневекового человека понять мир означает понять любой предмет, все явления мира, само бесконечное бытие, наконец, жизнь человека как продолжение, претворение, эманацию всеобщего субъекта, означает причастить тленное бытие к иному, высшему, надбытийному смыслу118. Чтоб не забираться в дебри, скажу так: средневековый мастер, чтобы сделать ремесленное орудие, должен понять предмет природы как продолжение своих рук и ума, как средство к некой, вне этого предмета (вне его телесности) существующей цели. Этот разум, разум этой культуры, не меньше, не выше, не ниже ума античного или нововременного. Это - иной разум, с иной задачей и иными формами актуализации одной из возможностей бесконечно-возможного мира. Актуализации, осуществляемой - опять-таки и реально и идеально - и руками, и умом, и действиями средневекового человека. Средневековый школяр и средневековый схоласт мыслит - в иной сфере, - но точно в таком же духе.

И наконец, познающий разум Нового времени. Об этом я детально говорил в первой части. Для этого разума понять предмет означает понять его, как он есть "сам по себе", отдельно от человека, даже не просто отдельно, но в бесконечном удалений - как протяженная субстанция Декарта удалена от субстанции мыслящей, очищена от всех субъективных "вложений" и "искажений". В этом же схематизме должен быть понят и сам человек - отдельно, внеположено по отношению к исследующему, отстраненному уму (даже и его собственному). И это - не меньший парадокс разума, чем парадоксы античности или средневековья. Но не буду входить в детали и философские тонкости. Сейчас для меня существенно подчеркнуть: Общение культур как личностей, способных к бесконечной актуализации, само определение культуры подразумевает - в пределе - общение разных разумов, то есть общение через пропасть полного непонимания и - в насущности - истинного взаимопонимания.

...Индивиды общаются как личности в предположении своей, особенно-всеобщей, разумности. То есть в предположении, что каждый индивид есть - потенциально - целостная, способная бесконечно развивать - себя, культура. - Культура этого разумения (актуализации) всеобщего бытия: бытия мира, бытия людей, собственного бытия, - собственного со-бытия с миром и людьми...

(3) Теперь - одно, почти технологическое, соображение, однако крайне важное, чтобы проникнуть в самую плоть диалога культур и - далее - в феномен самодетерминации. Общение через "произведение", столь характерное для культуры, означает, во-первых, что субъекты такого общения - автор и читатель - не только соединены, но и отделены друг от друга полотном самого этого произведения; общение это не непосредственно, но - акт воли, разума, углубления в себя. Во-вторых, это означает необходимую двузначность: автор воплощает себя в отщепленный от него сгусток материальной формы, читатель (слушатель, зритель) ничего не производит "во плоти", он домысливает и "доводит" произведение "до ума" - только в своем воображении, памяти, разуме. И только в таком взаимодополнении произведение - и культура в целом - может существовать.

Игра "воплощений" и - уходящих в глубь сознания - "воображений и преображений" необходима по самому определению культуры. Культура - это общение, в котором - всегда - один из полюсов только мыслим, воображаем. Автор проецирует своим произведением будущего читателя; читатель "вычитывает" в этом произведении прошлого, уже ушедшего из жизни, или ушедшего в другую комнату, - автора...

Но ведь это и означает, что общение "через" произведение, общение в культуре предполагает общение с иным человеком, как с самим собой, предполагает общение с самим собой, как общение с другим человеком, с "Ты". Внутренний микродиалог есть необходимая составляющая диалогического замысла культуры.

Думаю, что теперь возможно вернуться к исходному пониманию "первого смысла" культуры в жизни и сознании людей: культура есть общение индивидов как личностей. Этот смысл раскрывается в существенном обращении. Общение индивидов как личностей (культура) есть общение их как реальных (и потенциальных) культур. Общение культур есть общение индивидов как личностей.

Здесь очерчивается такой контур. Отстраняя себя в произведениях культуры119, индивид ("автор"... "читатель", каждый по-своему...) из-обретает некое свое особое бытие, - сознание, - разум это есть - в произведениях запечатленные - бытие, сознание, разум личности, отделенной от индивида, самобытийно существующей и - неразрывно насущной в сознании и внутренней речи индивида. Так понимаемая личность может жить и развиваться - как личность этого индивида - только в со-бытии "Я" и "Ты", в их взаимонасущности. "Я" (автор...) живет в сознании и мышлении "Ты" (читателя). "Ты" (читатель) живет в сознании и мышлении "Я" (автора). С учетом внутренней речи, "Я" и "Ты" (автор и читатель, слушатель) живут в едином - в одном - сознании и мышлении. В общении личностей. Плоть (и - потенция) этого "бытия-общения" и есть произведение культуры. В движении истории произведение культуры живет и развивается как замкнутая на-себя, завершенная, "вненаходимая" (Бахтин) "форма общения". Вместе с развитием этой, всегда равной себе, формы развиваются два неразрывных полюса, средоточия этого общения, отделенные, отброшенные друг от друга и столь же сопряженные пло(т)скостью произведения.

Путешествуя в веках, эти произведения втягивают и преобразуют в своих личностных средоточиях целостные, потенциально всеобщие исторические культуры.

Произведения культуры живут диалогом личностей-культур. Но одновременно извечные кристаллические формы общения личностей-культур (то ест произведения) прорастают в живую жизнь и внутреннюю речь индивидов, формируя их реальное, вседневное общение - общение индивидов как личностей, актуализируя возможности свободного (освобожденного от жесткой связи с "условиями среды"...) поступка. Общение в сфере культуры, общение индивидов как личностей, в горизонте личностного общения означает, что другой человек существует "для меня" (автор произведения - для читателя; читатель, зритель - для автора...) не как объект частных желаний и вожделений, но - в своей полной вненаходимости, цельности, незавершенности, бесконечной отдаленности и предельной насущности. Общение в культуре - эта не "обмен информацией", не "разделение труда", не "участие в общем деле" или "в общем наслаждении"... Это - событие120 и взаиморазвитие двух (и - многих) совершенно различных миров - различных онтологически, духовно, душевно, телесно... Но сие и означает: культура есть общение актуальных и (или) потенциальных культур.

Тезис этот предполагает, во-первых, что культура всегда существует в одновременном "пространстве" многих культур, в культуре нет разновременности и "снятия". Во-вторых, этот тезис предполагает, что время культуры - всегда - настоящее, то сегодня, в котором общаются и диалогизируют все прошлые и будущие культуры. Сейчас это реальное время бытия, со-бытия и общения культур - культура XX века. В-третьих, в этом общении каждая культура реализует себя как культура отдельная, самобытийная, закругленная и неисчерпаемая и своей неповторимости и вечности. Разговор в культуре всегда идет сегодня, но - всегда - через века. В-четвертых, все только что сказанное и обозначает смысл нашего исходного утверждения: общение культур и определение каждой культуры осуществляются как... общение личностей.

В итоге первого осмысления культуры необходимо резко отмежевать развиваемую в нашей работе идею диалога от всех расхожих систематизаций "диалогизма", что множатся в нашей литературе в последнее время121. Не буду называть отдельные работы, но просто определю, какой логический заход к диалогизму противопоказан идее культуры как диалога культур. - Диалог, определяющий суть культуры, не может быть получен "обобщением" различных "видов" диалога, встречающихся в языковой наличности. Прежде всего, такое "обобщение" всегда логически подтасовано: ведь неявно уже имеется в виду некий общий тип диалога, под который подыскиваются "отдельные случаи", затем якобы обобщаемые в диалог "как таковой". Если же продумать ту исходную идею диалога, которая неявно присутствует в начале подобных "обобщений", то можно утверждать, что все эти "разновидности" наличных диалогов (научный; бытовой; моральный; монодиалог; диамонолог; "полилог"...) никакого отношения не имеют к тому диалогу, что подразумевается в "диалоге культур", "культуре как диалоге". Все это - диалоги "на полпути", отрицаемые и преодолеваемые "в конечном счете", - когда истина или моральная норма уже родились и оказались однозначными (или, по Гегелю, "диалектико-противоречивыми"), ничего не сохранившими от своего диалогического происхождения. В "Диалоге культур" речь идет о диалогичности самой истины (...красоты, добра...), о том, что понимание другого человека предполагает взаимопонимание "Я - Ты" как онтологически различных личностей, обладающих - актуально, или потенциально, - различными культурами, логиками мышления, различными смыслами истины, красоты, добра... Различными и - насущными для бытия друг друга. Истина не монологична, не релятивна, она состоит в этой насущности вненаходимых бытий, разумов, сознаний.

Диалог, понимаемый в идее культуры, - это не диалог раз-личных мнений или представлений, это - всегда - диалог различных культур (в пределе - культур мышления, различных форм разумения), и только в контексте диалога различных (несводимых и невыводимых друг из друга) культур-произведений какой-то отдельный спор или согласие может иметь "бахтинский" диалогический смысл.

Только возведением (доведением) некоего спора (согласия, взаимодополнения) на грань диалога культур или на грань диалога данной культуры с ней самой ("амбивалентность") раскрывается, или отрицается действительный диалогический смысл данного спора, данного согласия. Если так, то ясно, что диалог, подразумеваемый идеей культуры и подразумевающий идею культуры, принципиально неисчерпаем, причем - в каждом своем средоточии. Диалог лишь тогда диалог (в смысле культуры диалога и диалога культур), когда он может осуществляться как бесконечное развертывание и формирование все новых смыслов каждого - вступающего в диалог - феномена культуры, образа культуры, произведений культуры, то есть того транслированного в "произведение" субъекта (точнее - личности), что способен бесконечно - в ответ на возражения или согласия своего "другого Я" (читателя, зрителя, слушателя) - углублять, развивать, преображать свою особость, свое неповторимое бытие.

Для диалога (несводимого к "монологу" как своей истине) бессмысленна идея "снятия", "триады", "синтезиса" и прочие выводы, необходимые - чтобы избыть диалогичность - для любого "монологизма" - в гегелевском или в формально-логическом вариантах.

Наконец, культура как диалог предполагает неразрывное сопряжение двух полюсов: полюса диалогичности человеческого сознания (Бахтин - "сознание есть там, где есть два сознания") и полюса диалогичности мышления, логики (логика есть там, где есть диалог логик, диалог разумов).

Только в замыкании этих полюсов диалог несводим к монологу. Первый момент глубоко понят в работах М.М.Бахтина, второй момент намечен в этой книге. Если соединить все эти требования к идее диалога, то можно сказать так: диалог должен быть понят как определение гуманитарного мышления, взятого в его всеобщности. Детальнее об этом - см. мою работу "М.М.Бахтин, или - Поэтика культуры".

Не буду продолжать. Тема эта увлекательна, но сейчас важно другое - наметить те основные обращения культуры, в сопряжении с которыми становится понятным вседневное бытие современного человека. Детальнее я скажу только о втором определении культуры (см. ниже), но первое диалогическое осмысление было также немного развернуто, поскольку, лишь опираясь на это определение, наша мысль сможет найти в идеях второго определения действительно смысл культуры. Но не забудем и третье (столь же единственное и всеобщее) определение культуры; это - напомню - смысл творчества по преимуществу - творчества изображающего, переживающего и - понимающего... сам процесс творчества. В этом смысле культура предполагает некий схематизм "мира впервые", то есть созидание - на полотне, в камне, из "слов, сплоченных в слово" (Б.Пастернак), в напряжении философского текста и т.д. - предметов, людей, природы, бытия, мысли из ничего, первоначально. Причем в этом плане существенно и обратное восприятие, переживание, понимание - камня, в котором изваян Бальзак, - во всей его каменности, до-человечности; словесного звучания - во всей его до-смысловой мощи, до-культурном бытии. Это определение культуры как грани культуры и до-культурности (вне-культурности), как прорыва цивилизованной "привычки", быта, лада, устроенности; определение культурного космоса из новых кручений хаоса - постоянно и остро ощущал Осип Мандельштам.

Культура есть, по Мандельштаму, только там, где есть эта, постоянно ощущаемая, и заново переходимая, и заново формируемая точка сосредоточения хаоса - в космос. Иначе космос действительно становится украшением; эстетика - эстетизмом; красота - красивостью; мысль - рассудочным повторением и накоплением готовых истин. Культура не только там, где (как минимум) две культуры; культура там, где культура больше самой себя на "докультурное, сырое бытие"...

"Втискивать поэтическую речь в "культуру" как в пересказ исторической формации несправедливо потому, что при этом игнорируется сырьевая природа поэзии. Вопреки тому, что принято думать, поэтическая речь бесконечно более сыра, более неотделанна, чем так называемая "разговорная". С исполнительской культурой Она соприкасается только через сырье". И - даже: в "Божественной комедии" "обнаружилась бесконечная сырость поэтического звучания, внеположного культуре как приличию, всегда не доверяющего ей, оскорбляющего ее своей настороженностью, выплевывающего ее как полоскание, которым прочищено горло..."122.

Поэзия здесь - синоним и усугубление культуры как "мира впервые". В этом плане до- и вне-культуры (...как канун культуры) и живопись, и скульптура, и музыка, и философия, и нравственность, и истинная теория. Предполагаю, кстати, что осмысление культуры как "мира впервые" наиболее специфично выражает смысл культуры (искусства, философии, нравственности...) XX века. Об этом я еще скажу в конце этого очерка. Сейчас повторю только, что это обращение идей культуры так же всепоглощающа, как первое и второе определения. И диалогичность культуры, и та сила "самодетерминации", о которой я скажу ниже, должны - пока мы мыслим в схематизме "мира впервые" - входить в это единственное определение как "аргументы" и "предикаты". Однако в данном тексте и первое и третье определения культуры необходимы были не сами по себе, но только как наметки того исходного со-бытия людей, их внутренней "микросоциальности", "самозамыкания" всех форм общения (1) и того основного пафоса из-обретения мира впервые (3), в свете и на основе которых только и может быть понята деятельность самодетерминации. Может быть понят смысл актуализации бесконечно-возможного бытия в его культурологической всеобщности (XX век).

Очерк второй. Культура как самодетерминация

Среди тех противоборств, что характеризуют сдвиг культуры в средоточие бытовых и бытийных тревог современного (XX век) человека, выделим одно противостояние, имеющее особо роковой смысл в нашей жизни и с особенной силой толкающее к "бегству от чуда культуры". Это противостояние позволяет вместе с тем сформулировать еще одно всеобщее (исчерпывающее) определение культуры, на котором я только и остановлюсь в этом очерке.

Диалогическое осмысление того, "что есть культура", глубоко развито в книгах М.М.Бахтина, и вообще об этом определении сказано и написано особенно много. Определение культуры как "мира впервые" потребует долгого отдельного анализа, но такой аналитический разговор заведет нас далеко от темы, тем более что это осмысление культуры еще не столь мучительно для большинства людей XX века.

Сейчас специально поговорим об определениях самодетерминации. Думаю, что вне этого осмысления тема "XX век и бытие в культуре" лишается своего, возможно, самого острого поворота. (В данном тексте два других определения, в конечном счете столь же существенные для понимании XX века и для понимания культуры, даны сквозь призму третьего осмысления.)

1. О двух формах детерминации человеческих судеб

Предполагаю, что все те феномены в жизни современных людей, которые я выше вкратце очертил, возможно логически сосредоточить (и) в такой идеализации: В XX веке нарастает решающий и непримиримый конфликт двух форм детерминации человеческого бытия (и соответственно сознания) и - далее - двух предельных форм разумения, мышления. Во все прошлые эпохи эти формы детерминации (см. ниже их определения) уживались в одном бытии, в пределах одного разума (особенного для каждой культурной эпохи), в одном социуме; взаимодействовали и дополняли друг друга. Сейчас такое дополнение невозможно.

Продумаем этот тезис. Прежде всего, что это за "формы детерминации"? Это -
Детерминация человеческого бытия, сознания, мышления - извне (и - "из-нутра..."). Детерминация извне - это детерминация (нашего сознания, наших поступков) из фатально неотвратимых и плотно слежавшихся исторических и социально-экономических систем, форм деятельности, форм общения (совместности), форм разделения и соединения трудовых функций. Это - воздействие из "космических полей", из причащения разума к некой иной (всеобщей) Воле и Разуму (как бы их ни толковать). Все эти мощные силы и поля воздействия индивид застает уже готовыми и - чтобы выжить - должен в них включаться, к ним приноравливаться, ориентировать свою волю и свой ум на такое включение и участие. Его ум и воля оказываются умом и волей "участия" (от - "часть"...) индивида в некой иной и более общей, устойчивой целостности. Такого же типа и детерминация "из-нутра..." - из физиологических, генетических, под-сознательных, или "пред-рассудочных", предопределенностей. Как бы глубоко "внутрь" индивида эти пред-определенности ни забрались, они - также - внеположны нашему сознанию, уму, воле; только "внеположны" изнутри... что в лоб, что по лбу... Картину этой, идущей "извне" "из-нутра", детерминации в Новое время, к примеру, усложняет некий обратный вектор познавательного и практически-предметного действия, идущими от человека - на некий предмет, но сейчас от такого усложнения возможно отвлечься; и логически здесь ничего не изменяется, ведь само это действие "от... - на..." жестко детерминировано, повторяемо, отщеплено от субъекта; она само оказывается... мощной силой воздействия - извне - на сознание и мысль индивида.
Другая форма детерминации - это "слабые поля" самодетерминации, определяющей (в конечном счете...) индивидуальную ответственность человека за свои поступки, сознание, мышление, судьбу, за свою - как бы ее далеко не продлить - предысторию и за свою - в вечность уходящую - после-историю... Но эти различные формы детерминации в наше время не могут просто сосуществовать.

В XX веке, с одной стороны, страшно возрастают и направляются - жестко - против индивида - мощные силы детерминации "извне" и "из-нутра". Вспомните. Экономические мегаструктуры, тоталитарные государства, роковое - режущее глаза и бьющее в сознание - воздействие исторической и технической предопределенности "моих" (да мои ли они еще?..) действий. Мировые войны. Экологические катастрофы. Но и этого мало. В XX веке обнаруживаются (или кажется, что обнаруживаются, - для страданий сознания сие не столь существенно) некие новые формы и феномены этого мощного воздействия извне и "из-нутра". Это - реальное или вымышленное "космическое облучение" (от звезд или от иного разума идущее...) нашего тела и духа; это - нависающая сгущенность разного рода коллективностей - от "единства крови и расы", "национальных протуберанцев", мистических архетипов Запада или Востока до социально-классовых сращенностей.

Но с другой стороны, в XX веке растут (как-то странно и неубедительно, вызывая не столько соблазны, сколько - ужас) слабые силы самодетерминации, нелинейность "самодействия" (см. опять-таки фрагменты первого параграфа). Более того, эти слабые силы все более пронизывают всю жизнь современного человека, а их неизбежное столкновение с силами детерминации "извне" и "изнутра" оказывается решающим определением бытия и сознания современного человека.

Здесь остановимся. Для того чтобы внимательно разобраться в этом сильном утверждении, совместим очерченные выше (и - устрашающие наше сознание) феномены повседневной жизни людей в XX веке с тем устойчивым интуитивным представлением о культуре, что лежит в основе любых, самых утонченных культурологических концепций. И тем самым постараемся более спокойно и рефлективно осмыслить идею культуры (в этом третьем ее определении) как некий всеобщий смысл нашей жизни. Может быть, все не так страшно. Ночные ужасы и привидения часто рассеиваются в дневном свете разума.

Осмысливая исходное противостояние двух форм детерминации в жизни людей XX века, культуру возможно определить123 как форму самодетерминации, самопредопределения (и - возможности перерешения) деятельности, воли, сознания, мышления, судьбы человека (индивида - в горизонте личности). И - как форму сосредоточения в индивидуальной судьбе, в настоящем - всех прошлых и будущих времен. Такое сосредоточение и делает индивида ответственным за начало и "конец" человеческой истории. (Этот поворот моего определения, трудное сопряжение - в феноменах культуры - предельной самодетерминации нашего бытия и сознания и - предельной ответственности индивида за прошлое и будущее человеческой истории - будет основным предметом последующих размышлений.)

В предлагаемом определении культуры соединяются: 1) привычная феноменология культуры ("что обычно подразумевают...") - искусство, философия, нравственность, теория и т.д. и 2) философское осмысление современного бытия этих феноменов в их резкой и определенной направленности против мощных сил детерминации "извне" и "из-нутра", в выходе феноменов культуры на - изначальность, всеобщность.

В этом определении культура - это вся человеческая деятельность (во всех ее формах - духовных и материальных), все общение человека, все его мышление, но - как феномен самоустремленности, как основание возможности - преодолевая мощные силы детерминации извне - самому индивиду (повторяю - "в горизонте личности") свободно предопределять (и - свободно перерешать) свою жизнь, поступки, сознание, судьбу - во всех ее самых отдаленных последствиях.

Культура, как феномен самодетерминации, "устроена", изобретена человеком так, что позволяет отражать, - преломлять, - преобразовывать все мощные силы детерминации извне (и "из-нутра"...), в невероятной мере усиливать слабые возможности индивидуальной самобытийности, но, следовательно, ответственности за свои поступки, вопреки мощным предрешенностям давнопрошедших исторических времен (Plusquamperfectum) и "космических приобщений". Пока что - по-разному поворачивая, но еще не обосновывая мое исходное утверждение - я сильно забежал вперед. Чтобы - по возможности кратко, но все же цельно - дать такое обоснование и вместе с тем разъяснить смысл моего тезиса, продумаем такой (конечно, условный) образ:

2. Схематизм культуры как самодетерминации

Культура, как целостный феномен самодетерминации, подобна своего рода "пирамидальной линзе", вживленной - своим острием - в хрусталик нашего духовного зрения. - Основание этой пирамиды - "самоустремленность" всей человеческой предметной деятельности, направленной - в орудиях, в целях, в объектах своих - на самое деятельность, даже - на возможность этой деятельности и на ее субъекта.

На этом живом основании вырастают сужающиеся "грани" культуры. Эти грани - философия, искусство, нравственность, теория... понятые не в их способности быть моментом "действия на...", не в их функциональности в структуре наличных социальных систем (такая функциональность, такая "вторичность" в этих гранях конечно же также присутствует...), но в их определенности как сил самодетерминации, как всеобщих (зачастую - виртуальных) интенций деятельности самоустремления. И весь этот процесс фокусируется в острие, в вершине культурной линзы.Эта вершина - точечный акт самодетерминации, уникальный и неповторимый для каждого индивида,

Теперь конкретизирую эти исходные определения культурной линзы:

1. "Основание" культуры как самодетерминации124. - Идея самоустремленности человеческой деятельности сформулирована Марксом в "Экономическо-философских рукописях" (в последующих работах, посвященных экономическим отношениям Нового времени, Маркс оставил эту мысль в стороне). В 1844 году Маркс писал: "Человек есть самоустремленное (Selbstisch) существо. Его глаз, его ухо и т.д. самоустремлены, каждая из его сущностных сил обладает в нем свойством самоустремленности. Но именно поэтому совершенно неверно говорить (как говорил Гегель. - В.Б.); самосознание обладает глазом, ухом, сущностной силой. Самосознание есть скорее качество человеческой природы, человеческого глаза и т.д., а не человеческая природа есть качество самосознания"125.Подчеркну только, что для Маркса (по основной идее "Экономическо-философских рукописей" и "Подготовительных работ к "Капиталу") речь идет не о биологической природе человека, не об определении человеческого "рода" (как у Фейербаха), но об основном определении человеческой предметной деятельности, всегда и во всем, что бы ни делал человек, на самое деятельность направленной - на орудия, на цели, на субъекта этой деятельности (на того, кто действует).

Именно поэтому в деятельности своей, в ее коренной устремленности человек (в отличие, скажем, от животного) отстранен от самого себя, и сама эта деятельность уже в исходных своих "единицах" есть пред-определение сознания и рефлексии.

Если вдуматься, будет ясно, что самоустремленность человеческой деятельности детерминирует... свободу человека по отношению к собственной деятельности, определяет принципиальную нетождественность человеческого "Я" его собственным орудиям (органам), предметам, целям, формам общения, возникающим в этой деятельности, отделяемым от человека, необходимым в исторической "наследственности" человеческого бытия.

Такова (в очень кратких чертах) вся человеческая деятельность и все человеческое общение - как основание (и целенаправленность) "пирамидальной линзы" культуры. В этом плане "культура" - не один из моментов и не одна из (маргинальных?) сторон человеческого бытия, но его, этого бытия, наиболее интегральная сосредоточенная и основополагающая характеристика. История человечества - это не Марксова история "формаций", но спираль "эпох культуры", их диалога126. Думаю, что уже из этой краткой характеристики следует, что нелепо говорить раздельно о "материальной" и "духовной" культурах или сводить определение культуры к чистой духовности. Существенно как раз то, что культура - это все целостное бытие человека, понятое (поскольку реально возникающее...) как феномен самоустремленности, то есть в своем духовном острие.

2. "Грани культуры"127.

(1) Искусство. (Точнее - эстетическая самоустремленность всего нашего бытия, сосредоточенная в определениях искусства в собственном смысле слова.) В искусстве общение (с другими и с самим собой), заданное и детерминированное извне - историческими, социальными, предметно-орудийными, предрассудочными структурами - и "из-нутра" (эрос), решающим образом трансформируется и становится общением, творчески полагаемым впервые, - общением с другими (читатель, зритель, слушатель), как с самим собой, - общением с самим собой, как с другим (Собеседником, "Ты", стоящим перед моим произведением). Повторяю: общение в искусстве, общение, спровоцированное произведением искусства, полагается заново, - свободно, - неповторимо. Авт такого общения - автор произведения. Его участники - разделенные веками и соединенные произведением (в неделимом настоящем) - зрители, слушатели, читатели. История в искусстве "переигрывается". - В прошлое. Произведение отвечает на вопросы, отзвучавшие в веках и продолжающие звучать в образах культуры (Эдип, Прометей, Гамлет). Каждое новое - истинно художественное - произведение втягивается в замкнутое поле уже созданных произведений, заново развивает их эстетическую ткань. Эдип изменяется рядом с Гамлетом. Но история переигрывается и в будущее. Так, поэт вживляет в горло будущего читателя свой голос, свою ритмику, свою интонацию. В основе такого, заново творимого, общения - разумный творческий акт, полагающий - навечно - новый, все время изменяемый (каждое новое прочтение) и постоянно равный себе (произведение "замкнуто в - себе" и "вненаходимо" читателю) очаг культуры. Этот очаг и есть "произведение" - отстраненная от автора "пло(т)скость", разворачиваемая во встречах автора и зрителя (слушателя, читателя) - в бесконечный объем новых и новых переосмыслений и перевоплощений. И - сохраняющая свою - в классических произведениях нерушимую - замкнутость "на себя". Втягивающая в себя, в свой круг общения все прошлые и будущие века. В таком плане существен и идеальный (в смысле - изобретаемый автором) зритель или слушатель, предполагаемый и проецируемый - вовне - самим текстом произведения. Зритель, могущий воспринять икону, только находясь "по ту сторону" изображенного (а "по ту сторону" его ставит само устроение иконной перспективы)...

- Зритель, могущий различить и воспринять картину импрессиониста, только находясь на определенном расстоянии, смотрящий на картину под определенным углом зрения... Зритель (или - даже читатель) античной трагедии, необходимо (так уж устроена истинная трагедия) отождествляющийся в своем восприятии с восприятием хора, - немного простоватым, почти базарным (Аристофановым), немного мифологически и эпически удивленным и только к концу действия входящим в истинно трагедийный катарсис.

Не буду умножать примеры. Замечу лишь, что особенно явно такое образное проецирование "своего читателя", "своего Собеседника" выступает в литературе Нового времени (начиная с Горацио в "Гамлете" Шекспира или Санчо Панса в "Дон-Кихоте" Сервантеса). Но не менее существен в этом "творимом заново общении" и реальный читатель, зритель, слушатель, изменяющийся в веках, в его сложных отождествлениях и противоборствах со зрителем идеальным... Это - совсем конспективно - об искусстве как одной из форм самодетерминации индивида.

(2) Философия (или, скажу для резкости, сама способность философствования, наконец, "философское отношение к жизни"...). В социуме "цивилизации" моя мысль жестко и непоправимо детерминирована "извне" - линейной логикой рассуждения, ее необходимостью, всей социально и логически значимой пред-историей этой мысли, - ведь моя мысль - в этот момент - всегда есть продолжение моих (и - не моих, - тех людей, что жили и мыслили до меня) мыслей и выводов, знаний и доказательств. В философии (как феномене культуры) осуществляется индивидуальное обоснование всеобщих начал мышления. В философских трудах моя мысль, во-первых, порождается заново, изначально, абсолютно впервые и самоосновательно. Я - философ - должен пробежать - "вспять" - весь (это - необходимо!) путь человеческого мышления и взять на себя риск исходного логического утверждения, причем так его, это утверждение (начало мысли), сформулировать, чтобы оно было действительно началом мысли, было - далее - построено по схеме "causa sui", не нуждаясь в дальнейшем развинчивании в дурную бесконечность; чтобы оно могло обосновывать самое себя, оказываясь вместе с тем достаточным основанием всего последующего - уже совершенного - мыслительного движения (скажем, дедукции). Во-вторых, философия ("Парменид" Платона, или "Метафизика" Аристотеля, "Размышления о методе" Декарта, или "Этика" Спинозы) заново полагает (не только начало мысли... но и) начало бытия, обосновывает в его возможности, в его предположении, то есть еще в его небытии, - исключительно мой (Платона или Спинозы...) и одновременно - всеобще необходимый, бесконечный, единственный мир.

Предполагаю, что именно это необходимое - для чуда самодетерминации - отталкивание к началу, из-обретение - в каждом произведении заново и в новом средоточии - всей истории общения или (и) мышления - именно эта особенность, столь характерная для искусства и философии (далее продолжу - нравственности, теории, ...), объясняет особую форму развития этих феноменов культуры. Мы помним, что развитие здесь строится не по схеме "снятия" или "восхождения" и т.д., но по схеме своего рода многогранника128, с увеличивающимся числом граней, остающихся "теми же самыми", самостоятельными, неснимаемыми, но - охраненными все большим числом иных граней. (Здесь, к слову, изменяется и само понятие "развития", оно теряет свой гегелевский смысл...) Ясно, что в таком новом огранении исходные грани изменяют углы, увеличивают свою многоугольность и многосторонность. Введение каждой новой грани изменяет и весь характер целостной фигуры. Но - во всех своих изменениях - каждая грань остается самотождественной, этой гранью. Предложенный образ характеризует не только "отдельное" развитие философии или искусства; он приложим также к историческому изменению целостного "многогранника культуры". Культура - это странный (все время перестраивающийся) "многогранник многогранников": философии, - искусства, - нравственности... В их единстве. Правда, теперь мой образ теряет достоинство наглядности... Впрочем, несколькими страницами ниже мы избавимся от громоздкости этого вторичного образа.

В философской грани культуры есть, таким образом, одна парадоксальная особенность. В обосновании начала мысли - бытием, в обосновании начала бытия - мыслью, в онтологической взаимообоснованности этих начал (такое взаимообоснование и есть смысл философии), во всем этом странно совмещаются всеобщность и уникальность, авторизованная единственность этого начала (можно говорить о начале Платона и начале Аристотеля, начале Декарта и начале Спинозы, начале Канта и начале Гегеля...). Философская мысль всегда актуализирует в бесконечность, в единственность (в этом - авторство философа) одну из действительных возможностей, потенций бесконечно-возможного мира (в этом - истинность философских систем).

Бесконечно-возможный мир всегда находится как бы накануне творения, его еще нет. В этом смысле (как актуальное бытие) он невозможен. "Мы живем в лучшем из невозможных миров" (Честертон). Философская логика истинна тогда, когда она осуществляет свою актуализацию с абсолютной логической необходимостью. Необходимость эта, в свою очередь, истинна только в сопряжении с иной, столь же внутренне необходимой логикой.

Так - в мысли - формируется бесконечный, единственный мир этой возможности, исключающей все остальные. Скажем, мир идеального, в пустоте совершаемого механического движения (Галилей, Ньютон), разомкнутого в "бесконечность Джордано Бруно". Или - в плане того же разумения (Нового времени) - мир, понятый как предмет познания, познающего мышления, актуализирован ли этот мир в начале Декарта (cogito...), или в начале Спинозы (causa sui), или - в начале Лейбница (монада). А если говорить точнее - в "споре этих логических начал", - как основании всех противоречий тдедукции Нового времени129.

Вне определенной (в произведениях запечатленной) философской логики, вне предельной идеализации ни один из этих миров в своей актуальности - неосуществим, но все вместе, в своем диалоге и общении, они раскрывают потенции бесконечно-возможного и - в этом смысле - реального мира, внеположного мысли. Потенции реального (не-мыслимого) бытия. В диалоге всеобщих определений бытия и осуществляется исходная, изначальная - к началу веков - самодетерминация индивидуального мышления. Но сейчас я обращаю внимание не на диалог, а именно на замысел самодетерминации нашего бытия. Хотя внутренняя диалогичность моего бытия и его свобода самодетерминации - две стороны одного определения культуры.

Итак, в философии, как в одной из граней самодетерминации, предполагается (и - полагается в философском произведении) столь же существенная, как и в искусстве, но иначе воплощаемая, вне-культурная закраина. Для философии это - онтологически значимый (и логически обосновываемый в своем вне-логическом бытии) несводимый к мысли, принципиально немыслимый мир. То бытие, "по поводу" которого идет спор актуализированных логических вселенных, философских логик начала. Каждый Собеседник - Платон ли в своем "Пармениде", или Аристотель в своей "Метафизике", или Спиноза в своей "Этике"... - абсолютно неснимаем, непреодолим, способен к бесконечному развертыванию и углублению своей аргументации (обоснованию своего начала) - в ответ на возражения - реальные и возможные - всех прошлых и будущих философов. И чем больше таких Собеседников, тем более несводим к той или иной логике бесконечно-возможный мир, тем более "колобок" бытия плотен, непоглощаем, загадочен, выталкиваем "во-вне" мысли. Тем более изначально, самодетерминировано будет (философски обосновываемое) мышление нового Собеседника.

Конечно, ситуация здесь представлена в пределе, в контексте профессиональной, даже - классической - истории философии. Не каждый человек, если он и мыслит культурно, - философ. Не каждый - участник платоновского "Пира" философской мысли. Так же как не каждый человек, воспринимающий искусство, - художник.

Существенно, однако, что схематизм философского мышления, отталкивание к бытийному, абсолютному началу мысли - это необходимый момент самодетерминации для каждого человека. Вхождение в историко-философский искус такого движения к "началу", сознательное вхождение в спор логических начал, изобретенных Платоном, - Аристотелем, - Николаем Кузанским, - Декартом, - Спинозой, - Лейбницем... решающе развивает личную культуру такой самодетерминации (такой ее грани). Но сам импульс философского движения к обоснованию абсолютных начал моего мышления - это одно из всеобщих определений человеческого разума. Вне этого импульса мыслить (разумно) вообще невозможно. Само собой, сила эта часто напрочь глохнет и засыпает. Но совсем исчезнуть из нашего сознания она не может.

(3) Нравственность130.

В нравственных определениях осуществляется новый существенный оборот сил самодетерминации. Вся, извне заданная и "из-нутра" навязанная предопределенность имотивация моего поведения, моих поступков, в неких предельных точках преобразуется в самодетерминацию выбора, в самодетерминацию решения нравственно безвыходных ситуаций. (Так же как искусство самодетерминирует мое общение, а философия мышление.) Вообще, нравственность насущна, как я полагаю, там где отказывают моральные нормы и указатели ("так поступать - хорошо, благородно, честно и т.д."), где жестко морально запрограммированный индивид оказывается в безнадежной коллизии возникающей в доведении до предела, "до точки" самих этих моральных императивов (когда-то, впрочем, упростивших и расщепивших исходную нравственную перипетию)131. Нравственность необходима (как одно из определений разума) там, где обнаруживается, что и одна и другая возможность данного поступка морально необходимы и... морально запретны, невозможны в одно и то же время. В такой коллизии я оказываюсь полностью ответственным - в будущее и даже в прошлое - за свой выбор, свое решение, свой поступок. Наша нравственность складывается и развивается в замкнутых, накладывающихся друг на друга, как годовые кольца на стволе дуба, перипетиях.

Вот - для вдумывания в суть дела - несколько таких "годовых" (эпохальных) колец нашей нравственной самодетерминации. Античность. Единицу (неделимое определение) античной нравственной перипетии возможно сформулировать так (точнее всего она выражена в трагедиях Софокла): "Индивиду необходимо упорно включиться в роковую предопределенность (справедливость...) рода и космоса. Только в таком включении - я выше самого себя". - "Индивиду надлежит самому - в средоточии акме, в момент героического поступка отвечать (нести ответственность...) за сам этот рок, - за его завязку - в начале рода; за его развязку - в избытии божественных приговоров. Мой характер - в точке акме - свободен перерешить рок. Но - смогу ли избыть рок или нет, - иначе я поступить не могу". Ни один из этих полюсов (ни включение в рок, ни свобода героического поступка) в поле нравственности не может исчезнуть. Решая в пользу одного из полюсов, я нарушаю заповедь другого, и любой мой поступок несет в себе риск самодетерминации.

Христианская нравственность. Мой поступок определяется - в душе - невозможным сопряжением исходных мотивов любви к человеку: "Любить человека ради него самого, чтобы его спасти, - любить человека ради благоволения Бога ко мне, чтобы спасти себя, - любить в человеке - Бога". Эти мотивы не просто сливаются в неделимую любовь, в один поступок. Они постоянно противоборствуют в душе человека средних веков, и это их противоборство определяет внутреннюю сложность и мучительность каждого отдельного завета, каждого отдельного поступка, его мучительность в поле нравственности (в теологии все легкопримиримо). Вдумаемся хотя бы в одну, может быть, наиболее абсолютную заповедь: "Не убий!" Эта заповедь несет в себе (именно как в заповеди, душевной готовности...) невыносимую трудность, и как раз в этой невыносимости, невозможности она относится к нравственности, а не к морали. "Не убий!" - это призыв к самому себе, запрет убивать другого человека. Но "Не убий!" - это и призыв к другому человеку, к убивающему. Призыв, долженствующий стать действием и помешать убийству. Но - помешать, запретить - вплоть до какого моего поступка?

Можно ли - чтобы самому не нарушить заповедь и не совершить убийство - допустить убийство, совершаемое другим? И - вновь безвыходность нравственной коллизии, проникающей в самую сердцевину абсолютного завета. Убью ли я, чтобы помешать убийству, или не убью, дав убийству совершиться, - совесть все равно скажет: "Виновен!" Но такая безвыходная коллизия в душе человека, такая необходимость свободного решения - это и есть синоним нравственности. И пока она (эта безвыходная коллизия) существует в душе человека - человек нравствен. Поступать необходимо, но каждый поступок не только разрешает, но и вновь воспроизводит эту перипетию. Конечно, речь идет о тех предельных коллизиях, которые редко происходят в реальной жизни, но угадываемость которых в уме, в душе, в воображении (пусть очень смутная, откуда-то из будущего надвигающаяся на меня...) создает нравственное поле напряжения для каждого сиюминутного поступка, и в таком поле мой поступок всегда есть момент самодетерминации.

Новое время. Здесь существует сложное сплетение нескольких безвыходных нравственных коллизий (Гамлета, - Дон-Кихота, - Фауста...) и только в этом сплетении, взаимополагании, взаимоисключении они создают поле нравственности в жизни человека Нового времени. Я сейчас не буду обдумывать весь этот узел, вкратце очерчу лишь одну нить. Борение Гамлета: "Быть или не быть?" Этот вопрос есть искус самоубийства, через который надо пройти, - и никогда нельзя пройти раз и навсегда, - чтобы самому себе быть обязанным своим бытием. Мучительность этого искуса (а разум без него еще не Разум) в том, что решая - "быть!" - человек включается в бесконечную (разомкнутую в бесконечность), неотвратимую, от меня независимую, череду действий и противодействий, дающих итог, отнюдь не входящий в мои замыслы... Решая - "не быть!" - человек отстраняется от всякой ответственности за свои действия (этих действий попросту нет), но оказывается трагически ответственным за свое бездействие...

Правда, есть "выход" в конце "Гамлета": "Если чему-нибудь суждено случиться сейчас, значит, этого не придется дожидаться... Самое главное - быть всегда наготове... Будь, что будет!"132. Но этот безвольный "выход" развязывает заключительную кровавую бойню; это и есть конец нравственности (= попытка укрыться от нравственных, неразрешимых по определению) коллизий. Ответственность надо брать на себя! Ни история, ни среда, ни великая цель, ни нормы морали - на выручку прийти не могут. Хотя бы потому, что в решающую минуту человек - в напряжениях нравственной перипетии - необходимо становится независимым - и от среды, и от моральных внешних запретов. Конечно, я здесь не думал расшифровать "Гамлета" Шекспира. Как в каждом произведении искусства, само это произведение - больше своего смысла, больше тех осмыслений, что способен дать его читатель; хотя только в ауре этих осмыслений и переосмыслений и состоит жизнь произведений, порождающих вечный Образ культуры. Но дело не только в этом, дело еще и в том, что только в сопряжении - Гамлет-трагедии, - Дон-Кихот-трагедии, - Фауст-трагедии... личности Нового времени - имеет смысл и сама нравственность, и каждая из этих трагедий поодиночке.

Все, только что намеченные и многие иные годовые кольца нравственности не снимают и не исключают одно другое. В нравственности современного человека живет (в глубинах сознания и - большей частью - мало осознанно) сложное, парадоксальное сопряжение всех этих "колец" - трагедий Эдипа и Христа, -Гамлета и Дон-Кихота... Поле таких сопряжений и есть реальная нравственность людей XX века. Но во всех этих нравственных перипетиях - взятых по =отдельности или в их сопряжении - мой поступок просто не имеет однозначной, предопределенной (и том числе и морально предопределенной) детерминации, заведомой, нормативной добродетельности. Это - всегда впервые, мной самим,за себя, но на века - предопределяемое бытие, определенность моей личности. И как бы я ни поступил, это не снимает исходной, безвыходной перипетии нравственного выбора, решения, совести (ответственности). Нравственныйпоступок лишь тогда нравственен, когда он нечто преступает, то есть... когда он восстанавливает исходную перипетию.

Поэтому-то нравственность фокусируется не в моральных заповедях, предписывающих "как надо поступить", но в неких образах культуры, в личностных трагедиях Эдипа, Прометея, Гамлета, Дон-Кихота... Бессмысленно требовать - "живи, как Эдип!", или - "поступай, как Гамлет!", или - "борись с ветряными мельницами, как Дон-Кихот!". Жизнь в этих образах, включение в эти нравственные перипетии не может дать образец истинно доброго поведения. Эти перипетии - не "ценности", вне человека существующие и направляющие его путь, но это и не "эталоны", внутри моего сознания засевшие. Это - моя определенность как личности, это - узлы, в которых сгущается и развивается моя способность ответственно (и - культурно!) самодетерминировать мою судьбу.

Конечно, в засохших однозначных нормах морали нравственная перипетия расщепляется, образ разрушается, расплывается в заповедях, приобретает внешний для поступка ценностный характер. Для повседневной жизни такой моральный автоматизм необходим, иначе не проживешь. Но в экстремальных ситуациях (XX век - сплошная экстремальная ситуация) нравственность вновь =вступает в свои права, то есть каждый раз создается заново, в уникальном,одноразовом (поступок!) воплощении.

Скажу еще так: реальный человеческий поступок может быть (и обычно бывает) импульсивным, случайным, моральным, инстинктивным и т.д., но вот его рефлексия в наше сознание, его внутренний смысл в жизни личности, в определениях самодетерминации, в образных средоточиях (Прометей, Гамлет, Дон-Кихот...) есть нравственная перипетия. Есть начало идеи добра, но не его отстранение, воплощение и т.д. Поступок нравственен, так сказать, a priori и aposteriori, но не актуально... Точнее, он нравственен именно актуально, но только в контексте нравственной целостности, в неразрывной, обратимой связке "a priori ( поступок ... R a posteriori.

(4) Теория.

Теория - как грань культуры - трансформирует наше исходное сознание, его содержание. Система сознания повседневно аффицируется извне и "из-нутра" бесчисленными воздействиями типа - "предмет - чувство", "свойство вещей - ощущение"... В теории все эти связи перестраиваются в "горизонтальные"взаимодействия типа "предмет - предмет", в сцеплении внутри предметных матриц, образующие единую теоретическую систему. Теоретическая устремленность самой нашей практики каждый раз "подставляет" под действие предмета вместо органа чувств некий иной предмет, образуя целостную, отстраненную от меня, "горизонтальную" предметную связь. Сознание переформируется в форму отстраненного, охлажденного "описания" и мысленного, дедуктивного воссоздания предметных связей и замыканий (в контексте той или иной основополагающей идеи, "космоса", - как эстетически значимой формы - в античности или Вселенной - как предмета познания - в Новое время...).

Субъектность нашего восприятия - в идеале - элиминируется. Правда, здесь еще не возникает самодетерминации в собственном смысле (как это совершается в искусстве и в философии), но зато "детерминация извне", направленная на человека, просто-напросто выводится "из игры". В теоретически переформированном знании (и - мышлении) располагаются связи, имеющие смысл только как связи объектов, с целенаправленным исключением (это - дьявольски сложно!) всяких коллизий, образца - "так мы это воспринимаем". =Даже связи "сущность - явление", как будто остро "перпендикулярные" ("вещи в себе" и - "явления нашей чувственности"), в теории даны, осмыслены также каксвязи "горизонтальные", дистанцированные от их восприятия.

В теории еще нет перехода в самодетерминацию, но есть - необходимое для самодетерминации, для преображения внешних детерминационных связей - отстранение связей "извне" и "из-нутра". Их замораживание. В этом плане "теоретическая" грань культуры не менее существенна и всеобща (пронизывает все устремления нашего сознания), чем грань искусства и грань философии... Теоретическая грань (сознания и мышления) существует всегда, получая свой (особенный) смысл в контексте разных форм разумения133: в контексте античного разума, стремящегося о-пределить, космизировать хаос, понять мир в его внутренней форме (как эйдос); в контексте средневекового разума, для которого понять мир, предметы, человека означает причастить каждый предмет и каждого индивида к единому (одному) всеобщему, надбытийному Субъекту, - Слову; в контексте познающего разума Нового времени - разума, понимающего предметы "как-они-есть-сами-по-себе", отдельно от нас... (О других - скажем, восточных - формах разумения сейчас речи нет.) Правда, обычно теория понимается только в контексте этого "третьего разума", разума познания; теория есть, как правило, синоним "теоретико-познавательных" устремлений. Полагаю, что такой нововременной моноцентризм мешает понять действительную суть теории как всеобщей грани культурной самодетерминации, во всем многообразии ее (теории) всеобщих философских смыслов. В итоге теория теряет образ "многогранника" (см. выше) и жестко укладывается (в отличие от философии или искусства) в прокрустово ложе лестницы "восхождений" и "снятий".

Не буду сейчас продолжать перечисление (и осмысление) различных "граней культуры". Очень существен вопрос о всеобщности и смысле религиозной грани. Конечно, религия не только феномен (грань) культуры, но одновременно "ноумен" совсем иных форм бытия. Однако это отдельная тема.В контексте культуры религиозная вера и философское мышление находятся в одном меловом кругу предельных вопросов бытия, но они осуществляются (отвечают на эти вопросы) в противоположении друг другу, во взаимоисключении.

Философский разум предполагает сознание, отрицающее идею веры, причем по отношению как раз к тем всеобщим началам бытия, для которых вера только и имеет смысл. И вера, и философский разум выходят в сферу вечного, бесконечного, всеобщего, изначального, принципиально не постигаемого и не рассчитываемого рассудком. Рассудок имеет дело с конечным, феноменологически соразмерным нашему размеру и нашему ограниченному опыту. Философское разумение и религиозное верование (глубинное религиозное верование, монотеистическое в первую голову) суверенны там, где опыт и конечное познание - по аналогии - индуктивное, дедуктивное, выводное - уже не действуют, полностью бессильны (конечные выводы невозможно экстраполировать в бесконечность). В этой сфере всеобщих, изначальных начал и смыслов бытия, где невозможно знать, там возможно... или верить (и строить религиозные системы поведения - молитва, пост, священнослужение, основанные на религиозном опыте: "Верю, потому что абсурдно" (Тертуллиан): "Верю в то, что не понимаю и что признаю чудесным" (Алкуин...); или - сомневаться (= мыслить в сфере всеобщего). Сомневаться фундаментально - в самих началах бытия. Сомневаться, формулируя изначальную антитетику предположений. Сомневаться, находясь на ничьей земле, в точке предположения бытия (из мысли), мысли - (из бытия).

Философское размышление предполагает и особое отношение (поведение) в сфере всеобщего: во-первых, само действие здесь совпадает с актом сомнения (гамлетовское торможение мгновенных реакций); во-вторых, это есть действие "отката" своего бытия к точке всеобщего абсолютного начала. В-третьих, это есть бытие в статуте "causa sui", в акте самодетерминации (в ее различных исторических формах).

И каждый раз сомнение осуществляется в предельной экзистенциальной ситуации: по отношению к предмету религиозной веры. Это - сомнение в мифе (античный разум). Это - сомнение, осуществляемое в форме доказательства бытия Бога (разум средних веков). Это - сомнение в возможности тождества двух определений Бога: Всеобщий и - Субъект (разум Нового времени). Это - сомнение в действительном, уже - наличном, а не возможностном, - бытии Спинозовской Natura naturans (разум современности, сомневающийся в самой иррелигиозной вере в то, что бытие есть).

Религия всегда живет смертью (усталостью) философского разума. Философский разум жив сомнением в предельном предмете религиозного верования и религиозного опыта. Это - так, даже в самой сердцевине высших религиозных систем. Несколькими строками выше я упомянул философское (теологическое) доказательство бытия Бога, которое имеет своей основой неявное сомнение в этом бытии, то есть насущность разумного обоснования. Обосновать веру каждый раз удается, но насущность такого обоснования появляется вновь и вновь. В культуре XX века борение философского и религиозного отношения к всеобщим началам бытия приобретает предельно напряженный и бытийный характер.

Вернусь к исходному образу культуры. Сейчас мне необходимо подчеркнуть один момент: когда всеобщая деятельность самоустремления (основание нашей линзы) заостряется и фокусируется в гранях культуры, то целостная, самим человеком (здесь - человечеством в его совокупном развитии) отстраненная, предметная самоустремленная (Selbstisch...) деятельность не только все более сгущается, разделяясь на отдельные, сужающиеся грани; она - эта деятельность - из "анонимной" все более становится индивидуальной, авторской, все глубже погружается в хрусталик нашего внутреннего духовного зрения; насущное единство направленности нашей творческой энергии вовне и - одновременно - внутрь, в глубь сознания, становится мучительной, творчески направляемой целью деятельности каждого человека, в той мере, в какой он - художник, - философ, - теоретик, - нравственный индивид. В этом - смысл произведений культуры. Необходимая - по исходному определению - самоустремленность всей нашей материальной, орудийной, предметной, духовной деятельности оборачивается - в гранях культуры; в их средоточии - сознательной деятельностью самодетерминации.

3. Вершина (острие) "пирамидальной линзы" культуры.

Это - в наше внутреннее зрение, в наше мышление вживленное - острие культуры есть точечный, сфокусированный акт самодетерминации, самоформирования и самоизменения человеческой судьбы. В наукоучении Нового времени этот акт, понимаемый, впрочем, лишь в контексте познания, определялся как "causa sui" у Спинозы, "монада" - у Лейбница, "первое начало наукоучения" - у Фихте, "единство, тождество идеи и духа" - у Гегеля и т.д. Однако сами эти слова - монада, causa sui, ego cogitans - это слова на языке "наукоучения". В плане философии (логики) культуры само "наукоучение" и его язык есть лишь одна из сторон, одно из определений всеобщего бытия культуры как феномена самодетерминации индивида.

В точечном акте (начале...) самодетерминации сливаются только что очерченные раздельные грани культуры. "Пирамида" оборачивается "конусом". Это и понятно. Ведь в нашем сознании и мышлении нет отдельных отсеков для искусства или философии... В момент разумения - когда я вспоминаю, понимаю, создаю некий феномен культуры и самого бытия - мое сознание и мышление сосредоточиваются в нечто единое, целостное, простое, неделимое; в этой "единице" разумения сходятся, "работают" все "грани" моего бытия - в культуре и в повседневной жизни; действует Разум, развитый бытом, бытием, искусством, философией, нравственностью, теорией. В этой встрече и происходит, собственно, решающее противоборство сил детерминации извне и самодетерминации (см. выше).

Но в неделимой точке самодетерминации заключены два противоположно направленных вектора: из этой точки расходятся грани художественного, философского, теоретического... творчества (и понимания); в этой точке (в ее обращении в глубь нашего "Я" - нашего разума) осуществляется преобразование самих начал, посылов разумения, сознания, поступка.

И только в тождестве этих разнонаправленных сил и может быть понят (и может осуществиться) акт самодетерминации. Я сейчас не говорю о том, что в реальной социальной жизни все эти векторы и грани оборачиваются также процессами экономического, технического и т.д. действия на предметы и явления мира, в необходимом деле их использования и потребления. Этот момент и есть дело детерминации "извне" и "из-нутра"... Дальше. - В этом точечном акте - в обращенном на сознание акте мысли - именно мышление, развитое в феноменах культуры, и оказывается тем бытием, что входит в глубь сознания, определяет по-новому сознание, способно его переопределить (в противовес силам внешней детерминации и импульсам детерминации из подсознательного "нутра").

Но в этом же акте мое (переопределенное) сознание оказывается импульсом иного мышления... Ср. внутреннюю речь в понимании Л.С.Выготского134. Конечно, понимание мышления как силы, способной переопределить застывшие платформы и векторы нашего сознания (1), понимание сознания - в его интенции сформировать новое мышление (2) требует специального детального анализа (я пытался дать такой анализ в серии докладов "Сознание и мышление"). Здесь детальному анализу не место. Однако сама идея "культуры как феномена самодетерминации" все же нуждается (особенно в этом пункте исследования) в каком-то, пусть пунктирном, разъяснении того смысла, который я вкладываю в определение творческого сознания и самосознания.

Поэтому, прежде чем рассмотреть (в следующем приближении) заключительный акт самодетерминации, - небольшое отступление: Сознание (и деятельность) индивида расположены в некоем "пространстве" между двумя границами. Одна граница - "последние вопросы бытия" (в определении М.М.Бахтина), это - детерминация нашего сознания, наших поступков свободой (волей) перерешить свою жизнь, свою судьбу. Такую свободу нам дают идея личности и идея разума (детальнее об этих идеях - ниже). Другая граница - детерминация нашего сознания внешними силами, физиологией и социальной необходимостью, целесообразностью и обстоятельствами, профессией и характером (его роком). Думается, что каждый человеческий поступок есть феномен встречи в нашей душе и в нашей деятельности двух этих детерминаций, напряжен их противостоянием. Больше того, такое противоборство, такая, всегда существующая, свобода выбора, решения - это и есть суть нашего сознания (в широком смысле). Эта перипетия всегда затаена в сознании, хотя мы зачастую стремимся "забыть" грань самодетерминации (= выключить сознание). Спектр сознания континуален.

Существуют поступки, более близкие к "нижней части спектра" - к жесткой детерминации "извне". Есть поступки, совершаемые свободно - в горизонте "последних вопросов", в напряжении (и катарсисе...) самодетерминации. Носамо сопряжение двух детерминаций - свободой (воли и разума) и - "силой обстоятельств" - насущно и неизбежно для каждого феномена сознания, для каждого человеческого поступка. Свет сознания гаснет, ослабевает, действияавтоматизируются в зоне "обстоятельств". Свет этот крепнет и возжигаетсяразумом (так формируется сам феномен сознания) в зоне "последних вопросов бытия". Но в любом случае каждый сиюминутный поступок, совершаемый индивидом (пока индивид сознает этот поступок...) всегда - одновременно, - есть действие вовне, направленное на... (что-то, кого-то...), и - действие внутрь(поступок-рефлексия), поступок, ориентированный "на себя", на мой духовный мир, на силу "решения последних вопросов бытия". Каждый поступок ослабляет, усыпляет или - освобождает, сосредоточивает эту силу собственного решения. Когда я решительно разводил силы "детерминации извне" и силы "самодетерминации", то я исходил из их абсолютно различного смысла (и - духовно и социально...). Но в реальной жизни человеческого сознания (и действия) эти силы всегда неразрывно, и "дополнительно", и взаимоисключающе сопряжены (сопряжены - в своем значении). Обращенность "конуса" культуры острием своим в эту живую жизнь сознания и есть обращенность в "солнечноесплетение" двух полюсов нашего душевного спектра, в средоточие душевной перипетии.

То, что я сейчас сказал, относится к "сознанию" в "широком смысле слова", к его реальной феноменологии. Но в основе моего понимания лежит все же "идея сознания" в некоем предельном сосредоточении. В этом смысле человек сознателен (если "распечатать" этот привычный фразеологизм) лишь в той мере, в какой в его душевной (еще - не духовной...) жизни осуществляются такие определения:

1. Сознание есть "воспроизведение" (скажем пока так - несколько туманно) в нашей душевной жизни, в нашей психике некоего со-бытия. Я уже упоминал, что введенный здесь усложняющий "дефис" (со-бытие...) необходим по сути дела. Мне важно подчеркнуть, что в сознании воспроизводятся (и впервые - изобретаются) не какие-то отдельные функции, действия, признаки, свойства некоего внешнего предмета или - другого человека в данный момент, не какие-то отдельные сиюминутные свойства и желания и поступки моего собственного "Я"... Нет, в сознании (в отличие от ощущения, восприятия, эмоции...) я "осознаю" - простите за тавтологию - целостное бытие другого предмета или человека (осознаю, что он (!) есть (!), - именно в его нерастворимом и не поглощаемом моими желаниями или потребностями "ядре", в его несводимости (эту несводимость я и осознаю...) к его свойствам и качествам; в его определенности как логического "субъекта", а не атрибута. В его из- и на-вечности. Предмет этот может, конечно, исчезнуть, но смысл его (как единого во всем его бытии - вчера, сегодня, завтра...) остается навсегда. Но это, далее, означает, что в сознании "носитель" свойств и изменений как бы отщепляется от того, что он "носит", от того, как он действует.

Существенна и вторая сторона идеи со-бытия. В сознании бытие (целостное бытие) "другого", "чужого" предмета и человека осознается в его отношении к моему бытию - целостному, неделимому, несводимому к моим свойствам, желаниям, признакам. Бытию, соединяющему - в момент настоящего - все мое прошлое (память, которая - по сути - всегда континуальна, хотя в воспоминаниях - дискретна и выборочна) и все мое будущее (воображение, развитое, прежде всего, в феноменах искусства). В сознании это мое цельное бытие (способное изменять мои свойства) взаимоопределяется с цельным бытием иного, столь же самостоятельного, отдельного, отнюдь не по отношению к частным моим стремлениям и поступкам значимого... "логического субъекта". Так формируется осознание "Я", отделенного - в со-бытии с иными людьми и предметами - от моих собственных определений, органов, орудий, отношений, чувств и т.д. Эта определенность сознания действительно (Маркс здесь прав против Гегеля) есть феномен самоустремленности человеческой деятельности, ее несовпадения с ней самой и со всеми ее определениями (орудиями, целями, отношениями). Предмет (и соответственно - субъект) человеческой деятельности не поглощается этой деятельностью, но постоянно воспроизводится как самобытийный, как бесконечный источник возможных изменений и общений.

2. В сознании осуществляется его насущное единство (и нетождественность) с самосознанием. Только в осознании "Ты-бытия" возможно увидеть мое собственное, целостное, завершенное бытие - с точки зрения "Ты", в средоточии ино-бытия, вынесенного за мои пределы, за грани моих определений. Только с этой точки зрения ("Ты") "Я" оказываюсь "вненаходим" для самого себя, могу себя осознать в полной мере. Самосознание и есть "воззрение" на меня (на мое "Я", а не на отдельные мои поступки и желания) с высот (или низин) бытия иных людей и вещей, причем бытия целостного и онтологически значимого. Только в ситуации сознания(...когда осознается целостное бытие иных вещей, иного мира) возможна окончательность самосознания, во всей отстраненности, замкнутости, вне-находимости моего "Я" - для меня самого. И - обратно. Только в самосознании моего целостного бытия возможно сознание, а не просто восприятие или "поглощаемость"... других самостоятельных бытий. Осознать некое бытие не означает осознать это бытие как предмет желания, но - как"предмет" отстранения моим бытием. В сознании предмет необходим мне (насущен моему сознанию) именно своим бытием вне меня, в собственном извечном смысле. Уже в этом плане потенции культуры (как феномен самодетерминации) "изнутри", "апофатически" включены, вживлены в наше сознание - еще до (в ожидании...) реальных произведений культуры. Сознание есть культура до культуры, накануне культуры. В этом смысл бахтинского - "сознание есть там, где есть два сознания, дух есть там, где есть два духа". В той мере, в какой мое "Я" (несводимое к своим признакам, желаниям, поступкам и... только из этих поступков, желаний, признаков, из прошлого и будущего сосредоточенное...) может на меня самого смотреть "со стороны", находясь в точке иного бытия, человека,"предмета", в этой мере данный "предмет" - с позиций которого я смотрю на себя, осознаю себя... - обладает сознанием, одухотворяется. Идея сознания предполагает два сознания в одном, предполагает несовпадение моего "Я" с ним самим, предполагает возможность (!) самоизменения. Собственно, точнее даже сказать так: "Я", формируемое в актах сознания, и есть парадоксальная замкнутость "на себя", некий микросоциум (причем неделимый, атомарный микросоциум), в котором "Я", смотрящее и слушающее мир, общается с "Я", смотрящим на себя "со стороны", "извне" себя самого...

3. Однако смысл (и генезис) сознания, коренящийся в деятельности самоустремления, - это не только и не просто пред-определение рефлексии, возможность (пока - только возможность) мысли о мысли. Здесь - и выход за пределы "идеи рефлексии". Ведь сама "затравка" сознания (и соответственно - самосознания) состоит в насущности и свободе самоизменения; в неудовлетворенности своей собственной деятельностью; в стремлении (поскольку я могу от своей деятельности и от себя самого отстраниться, поскольку я не срастаюсь заживо с собственными органами действий, чувств, целей) изменить и самое деятельность, и ее средства, и, наконец, исходную потенцию этой деятельности. Исходное в сознании-самосознании (и затем - в рефлексии135) - это не просто мое "сдвоенное" ("диалогическое") бытие, но как раз "установка на самоизменение". В этом плане мои "два сознания" есть лишь феномен моей самонеудовлетворенности, устремленности на трансформацию моего - неизменного, целостного и вненаходимого - бытия. Но именно в этой связи то мое "Я", что смотрит на меня со стороны, слушает меня "извне", то "Я", что и все объективно закрепленные мои орудия и предметы осознает как мое - и вместе с тем на меня направленное - бытие это "самосознающее Я"нетождественно и "несимметрично" с "Я самосознаваемым"... Неравноценно сним. Сознающее "Я" "больше" "Я" "сознаваемого" всего-навсего на идею сомнения в истинности моего познаваемого "Я", "больше" "на" идею самоизменения.

Таков "схематизм" сознания (и самосознания) по его сути. Конечно, на этот "схематизм" действуют - иногда решающим образом - все силы, его изменяющие, все силы детерминации "из-вне" и "из-нутра". Но это уже не вопрос о том, что есть сознание, а вопрос о том, что его изменяет, подавляет, гасит. Это вопрос о реальной феноменологии сознания. Так же как вопрос о силах, изменяющих движение предметов нетождествен вопросу об инерционной (независимо от этих внешних воздействий определяемой) природе движения. К сожалению, та логика, что давно уже бесспорна в "механике Галилея", никак не пробьет себе дорогу там, где она особенно имманентна, - в понимании человеческой деятельности. В деятельности совсем иного типа, чем галилеево движение: идущей не от предмета - к предмету, но деятельности,самоустремленной, по определению...

Теперь, пожалуй, мы подготовились к более полному пониманию "культуры каксамодетерминации", вживляемой в сознание. В сознание, ожидающее этого "вмешательства", - в сознание, ожидающее освобождения своих внутренних интенций. Только еще одно сопоставление (и в какой-то мере - иллюстрация к тому, что я только что сказал). Когда М.М.Бахтин раскрывает суть понимания идей в поэтике Достоевского, идей, способных изменять исходное, чисто психологическое состояние нашего сознания (вспомним резкое отмежевание автора "Братьев Карамазовых": я не психолог, я - фантастический реалист...), то здесь речь идет именно о феномене самодетерминации - в отношениях духа и - души, над-сознания (а вовсе не подсознательного) и - сознания в собственном (не психологическом) смысле слова.

Вне такого - духовного - преображения в сфере идей наше сознание, говоритБахтин, еще недостаточно "сознательно", оно неизбежно сохраняетпредопределенность "извне", предопределенность личности - средой, обстоятельствами, характером, но - значит - не имеет к личности никакого отношения. Бахтин настаивает на своем определении: "Незавершимость полифонического диалога (диалога по последним вопросам). Ведут такой диалог незавершимые личности, а не психологические субъекты". "Достоевский... открыл личность и саморазвивающуюся логику этой личности, занимающей позицию и принимающей решение по самым последним вопросам мироздания. При этом промежуточные звенья, в том числе и ближайшие, обыденные, житейские звенья, не пропускаются, а осмысливаются в свете этих последних вопросов (сформулированных в форме идеи. - В.Б.) как этапы или символы последнего решения"136.

И только выходя за пределы психологии сознания, в сферу духа, возможно уловить "нерешенное ядро" личности, способной самопредопределять (и -перерешать...) собственную судьбу, собственный характер. Далее Бахтин анализирует суд над Дмитрием Карамазовым. Вспомним этот фрагмент романа: И прокурор и защитник не могут выйти за пределы "психологической предопределенности" поведения Дмитрия. Вот, к примеру, аргументация прокурора: "Сообразно ли это (предположение, что "Дмитрий Карамазов ощущает вдруг в себе такую стоическую твердость и носит на своей шее тысячи рублей, не смея до них дотронуться...". - В.Б.) хоть сколько-нибудь с разбираемым нами характером? Нет, и я позволю себе рассказать, как бы поступил в таком случае настоящий Дмитрий Карамазов, если бы даже и в самом деле решился зашить свои деньги в ладанку. При первом же соблазне... он бы расшил свою ладанку и отделил от нее - ну, положим, на первый случай, хоть только сто рублей... Затем еще через несколько времени опять расшил бы ладанку и опять вынул уже вторую сотню, затем третью, затем четвертую... И, наконец, уже прокутив... предпоследнюю сотню, посмотрел бы на последнюю и сказал бы себе: "А ведь и впрямь не стоит относить одну сотню - давай, и ту прокучу"137.

Правда навсегда застывшего характера, детерминированного "внешней средой" или (и) собственными привычками и поступками, вполне последовательно угадывается прокурором (и - по-другому - защитником)... Нет одного и решающего: идеи, свободной даже по отношению к прокурорскому - "сообразно с характером...".

Или еще из речи прокурора: "...господин Ракитин... в нескольких сжатых и характерных фразах определил характер этой героини: Раннее разочарование, ранний обман и падение, измена обольстителя-жениха, ее бросившего, затембедность, проклятие честной семьи... Образовался характер расчетливый, копящий капитал. Образовалась насмешливость имстительность обществу"138.

Здесь снова есть все - все составляющие "воздействий среды" и "социальнойдетерминации". Нет тайны самодетерминации. Есть психология, нет жизни духа, способного перерешить эту предопределенность сознания и характера.В плане психологии характера, или, - добавлю от себя, - в плане "детерминации извне и "из-нутра" анализ прокурора безупречен. Да, такова психология героев Достоевского, такова правда неизменного характера: "...посеял поступок, - пожал привычку; посеял привычку, - пожал характер;посеял характер, - пожал судьбу..." Но это - правда без хозяина. Безвозможности - укорененной в культуре, в жизни духа - перерешить, изменить исудьбу, и характер, и привычки. Только в феноменах культуры (см. намеченноевыше осмысление сил философии, искусства, нравственности...) заложена свобода самодетерминации нашего сознания, наших поступков - нашей душевной идейственной жизни.

Бахтин пишет: "И следователь, и судьи, и прокурор, и защитник, иэкспертиза одинаково не способны даже приблизиться к незавершенному и нерешенному ядру личности Дмитрия, который, в сущности, всю жизнь стоит на пороге внутренних решений и кризисов. Вместо этого живого и прорастающего новой жизнью ядра они подставляют какую-то готовую определенность, "естественно" и "нормально" предопределенную во всех своих делах и поступках"психологическими законами". Все, кто судит Дмитрия, лишены подлинногодиалогического подхода к нему, диалогического проникновения в незавершенноеядро его личности... Подлинный Дмитрий остается вне их суда (он сам будет себя судить)"139.

Подход, развиваемый в моей работе, как представляется, очень близок мыслям М.М.Бахтина. Но - нетождествен. Несколько иначе мыслится мной сам схематизм отношений духа и - души (сознания), в ином плане понимаются основные регулятивные идеи, завершающие, фокусирующие процесс самодетерминации, - перипетии исторической поэтики личности и - изначальность философского разума (см. ниже).Не буду сейчас анализировать, в чем я близок к М.М.Бахтину, где - отхожу от его идей. Это - специальный вопрос. Здесь существенна только исходнаяаналогия. Теперь вернусь к последовательному изложению.

3. Две регулятивные идеи культуры

А. Историческая поэтика личности

Когда грани культуры сближаются и острие "пирамидальной линзы"оборачивается острием "конуса", то конечный акт самодетерминации - начальныйакт бытия в культуре - сохраняет все же свой смысл (вопрос - ответ...), тоесть свою внутреннюю неоднозначность. Духовная жизнь индивида напряжена в неделимом этом акте двумя регулятивными идеями.

Это: 1. Идея исторической поэтики, идея личности.

2. Идея философской логики, идея моего всеобщего разума.Формирование таких, далее уже несводимых, идей осуществляется в двух последних "сведениях".

С одной стороны, в одно определение сводятся (точнее, сосредоточиваются)определения эстетической и нравственной осмысленности нашего бытия. С другой стороны, теоретические потенции культуры вливаются в собственнофилософское определение - в идею философской логики.

Образуемые - в итоге таких последних сосредоточий - регулятивные идеи -причем каждая из них претендует на исключительность и единственность - ужепринципиально несводимы друг к другу; только в своем предельном напряжении(взаимоисключении и взаимопредположении) они образуют тот всеобщий смыслкультуры как самодетерминации, о котором речь идет в этой статье.

Разберемся в этом вопросе немного детальнее.Идея исторической поэтики (= идея личности). Здесь - снова трудность.Тема эта требует деталей, исторической фактуры, но целостная форманамечаемого сейчас образа культуры исключает скрупулезный анализ. Такой анализ я пытался осуществить в серии докладов: "Идея личности - идеяисторической поэтики". Краткое резюме этих докладов и будет далее воспроизведено.

Предполагаю, что идея личности есть - в контексте культуры - идеярегулятивная, направляющая душевную жизнь индивида; это - горизонт (какизвестно, все время отодвигаемый) индивидуального бытия, но вовсе не "наличное" бытие140. В этой идее индивид - в напряжении эстетическойдеятельности и нравственных перипетий - мысленно ставит себя на грань "последних вопросов бытия" (см. Бахтин о поэтике романов Достоевского),ставит себя в предполагаемую точку сосредоточения бытия в одно неделимоецелое. В одну временную точку сосредоточивается вся моя жизнь - от рождениядо смерти, и - далее - в мгновение моего настоящего сосредоточивается всяистория (в прошлое и - в будущее) человеческого духа. Из этой "точки" каждыймой поступок может и должен быть совершаем как поступок всей жизни, какжизнь-поступок - в предвидении ее начала и конца. Обнаруживается ииз-обретается полная ответственность индивида за свою жизнь (судьбу), засудьбу истории. Феноменологически сие невозможно, я живу ото дня - ко дню.Не зная ни начала, ни конца... Но - регулятивно - именно жизнь индивида "вгоризонте личности", в идее личности, неповторимой для каждой особеннойкультуры, и характеризует смысл акта самодетерминации. В этом актедостигается личная целостность (замкнутость, завершенность) всей моей жизни,осознается своеобразное (для данной культуры) единство судьбы - в однойкакой-то, привилегированной точке (см. ниже), актуализируется возможностьперерешить судьбу - в осмыслении ее предела.

И весь этот процесс - дело именно поэтики: совокупности эстетически необходимых форм отстранения (и остранения) индивидуальной жизни: далее -совокупности эстетически значимых форм композиции, обращения к идеальному читателю (зрителю), приемов построения фабулы, ритмизации речи... Причемкаждая такая система поэтики личности - исторически имманентна для той илидругой культуры. Это - действительно - "историческая поэтика", еслиотталкиваться от определений Ал. Веселовского.

В каждой исторической поэтике, в каждой культуре формируются:
свои формы эстетического (и - нравственного) собирания жизни в одно мгновение;
свои формы "постановки" (здесь - образ театральной постановки...) этой жизни-судьбы как целого, мне пред-стоящего, вненаходимого, свои неповторимые "социумы культуры";
свои формы противоборства (и "дополнительности") в моей судьбе двух ее определений: с одной стороны, ее предрешенности ("сакральности"), с другой стороны, моей собственной ответственности за эту судьбу, актуальнойвозможности ее перерешить (из точки ее уже совершившегося окончания, замыкания). В этом третьем плане каждой культуре свойственны свои, уникальные формы такого предопределения и... перерешения судеб, свои формы перебарывания и преображения сил детерминации "извне" и "из-нутра" - в силы самодетерминации;
наконец, в каждой культуре есть свои формы эстетической "типологии" образов личности.

Немного - об этих четырех планах "исторической поэтики", в предложенном смысле слова: Первый план исторической поэтики. - Формы сосредоточения жизни и личной ответственности (самодетерминации). Для античности - это точки "акме", когда вся моя жизнь сосредоточивается в мгновение "средины бытия", - героического акта. В момент "акме" все мое прошлое и будущее - впрочем, не только мое, но - космическое - собирается в точку настоящего. Это - точки, в которых я оказываюсь ответственным за космический рок - в его бесконечно-давней завязке и в его - отодвинутой в далекое будущее - развязке, освобождении. Эти точки сопряжения рока и свободы поступка с наибольшей силой воплощены в моменты катарсиса, в предельном слиянии эстетической и нравственной составляющей... Для средневековья - это уже не точки "средины жизни", - но - моменты исповеди, предсмертной (пусть мысленно, в момент настоящего, предвосхищаемой...) встречи времени и - вечности; это - мгновения абсолютной - в точке окончания смертной жизни - ответственности за все, вечностью обращенные на меня, последствия моего короткого земного бытия. Это - странная симметрия (равновесие) моих сиюминутных поступков и - вечного возмездия.

Глубинное напряжение идеи "предестинации": безвыходное - и требующее выхода - взаимообоснование предустановленного возмездия и - свободной воли человека (парадокс перерешения вечности) - это не только утонченность официальной теологии, но - живой смысл душевной и духовной жизни средневекового индивида - в той мере, в какой он - индивид, а не безвольная "часть целого", в той мере, в какой эта индивидуальная жизнь напряжена идеей личности, неповторимой личности средневековья. Думаю, что этот живой, "экзистенциальный" (как сказали бы в XX веке) смысл трагедий предестинации наиболее остро выражен в "Исповеди" Августина. Думаю также, что трагедия эта пронизывает не только схоластические штудии, но характеризует жизнь и напряжения повседневного труда (причащение к всеобщему опыту - в точке личностной виртуозности и неповторимости) каждого средневекового мастера и подмастерья. Крестьянина и резчика по камню. Каменщика и златоткача. Характеризует те "точки", в которых индивид вынужден отделяться от гранитных платформ "коллективного бессознательного". В Новое время "точка" ответственности за собственную судьбу растягивается в "дефис", "тире" - черту между датой рождения и датой смерти. Это - гамлетовская ответственность - из жизни идущая - за свое рождение и за свою смерть. Это - втягивание, даже - втискивание всей предыдущей и последующей истории в краткое, завершенное бытие данной (отстраненной от меня) жизни, без каких-либо, повторяю, выделенных точек.

Не буду сейчас вести речь специально о XX веке - именно об этом я все время и говорю... Второй план исторической поэтики. Формы отстранения ("постановки") моей жизни - для меня, передо мной - как единого целого, могущего быть перерешенным заново. Это - особые формы произведений, соучастие в которых актуализирует некий (античный; средневековый; нововременной...) "социум культуры". Здесь под "социумом культуры" я подразумеваю такую форму общения индивидов - изобретаемую эстетически, - в которой мое общение с другим, инымт человеком осуществляется в горизонте общения личностей, то есть на во-ображаемой грани последних вопросов бытия. Это означает: осуществляется так, что общение с другими есть - в своем пределе - общение с самим собой, с моим alter ego ("Ты", насущное мне больше, чем я сам...), осуществляется как самодетерминация и возможность (свобода воли) перерешения всей моей судьбы, - в осознании ее всеобщей ответственности. В античности (прежде всего - в Элладе) это - трагедия и схематизм катарсиса (Аристотель. Поэтика). Причем я имею в виду не только написанные и поставленные трагедии (здесь особенно характерен Софокл), но - трагедийное устроение самой жизни (и общения) античного индивида, поскольку это общение может - в своей цельности - предстать перед самим человеком. Хор. Корифей хора. Парод и стасимы. Эксод. Маски, воплощающие жесты и гримасы моментов "акме" (...гримасы эти надеты на лицо во все время действия). Перипетии. Катарсис. Все эти композиционные и фабульные подразделения трагедии (столь точно продуманные Аристотелем) - это не только форма неких классических произведений греческого духа, это форма индивидуальной жизни и общения человека античности, его жизни в "горизонте личности", в "социуме культуры". То есть жизни, "представленной", отстраненной от меня и остраненной для меня - как "произведение".

В средние века такая форма отстранения и остранения моей жизни - в момент встречи преходящего, земного времени и - вечности - это, скорее всего, все же не исповедь, не житие, но жизнь индивида "в-(о)круге-храма"141, собора. Архитектура, с включением движения к храму (здание, каменно возносящееся вверх, в единстве с естественностью природы), - движения и предстояния в храме, - участия в литургии, - движения из храма, в свой дом, в свой быт - вот действительный аналог античной трагедии. Средневековая форма культурного социума. Звон колокола, и формой своей и звучанием дающего предощущение, предвозвестие форм храма; приближение к зданию с потаенными его (лишь изнутри открываемыми) красками, ритуалом, светом; слияние икон и фресок внутри храма с плотностью стен, буквально воплощающих, уплощающих вечность - на границе с временем (граница эта переходима и - непереходима - в обе стороны...); обратная перспектива самой иконописи, позволяющая мне из вечности видеть этот мир; к небу возносящаяся архитектура (извне и изнутри) самого храмового здания (будь это православная церковь или католический собор)... Все это и многое другое и оказывалось формой "постановки" индивидуальной жизни в момент ее встречи с вечностью - опять-таки в горизонте личностной идеи средневековья. В этом "бытии-в-(о)круге-храма" существенно также, что это бытие обратимое: движение к вечности, к страшному суду всегда обращается в земное бытие, в себя, в индивидуальный, незавершенный быт и работу; действо и действие обращаемы друг в друга. Свободным перемещающимся средоточием всего этого сложного - мастером воссозданного - вечного "предстояния" оказывается именно индивид: в его сознании проецируется и фокусируется вечность, он есть ее носитель (создатель?); он может (и должен) в своем земном бытии изменять и перерешать свою - вечную судьбу.

В своем временном, страдающем, земном, смертном бытии индивид - всегда! - живет (общается, обращается...) на границе вечности и времени, живет "в горизонте" средневековой личности - "в-(о)круге-храма". Смертная, страдающая и возносящаяся ипостась Христа необходима в самом бытии Бога. В Новое время - это форма романа, романное отстранение от моей, как быт уже завершенной (вненаходимой) биографии - отстранение, могущее быть осуществленным в каждый (вне привилегированных точек или ритуалов) момент жизни. Опять-таки я рассматриваю сейчас роман не только и не столько как форму профессионального писательства, но как форму реального (пусть в жизни отдельного индивида осуществляемую лишь потенциально) отстранения моей завершенной жизни от моего непосредственно продолжаемого бытия. Как особую, нововременную форму социума культуры. Особенно внимателен анализ романной формы такого, новоевропейского, отстранения в работах М.М.Бахтина.

Еще раз подчеркну. Все эти исторические определенные формы "постановки" собственной жизни, формы ее эстетического (в той или другой поэтике - трагедии, храма, романа...) отстранения и остранения как целостного и завершенного, для меня значимого, феномена - эти формы находят, конечно в гениальных произведениях культуры (трагедии Софокла; Кельнский собор; "Дон-Кихот" Сервантеса), свое уникальное эстетическое воплощение; но - и реальное общение и сознание людей той или другой культуры строится по такой форме отстранения, в потенциальном схематизме такого "типа произведений". Жизнь античного человека строится (в "социуме культуры") и осознается "трагедийно". Жизнь человека эпохи средневековья строится (в "социуме культуры") и осознается в схематизме "приближения к собору, - пребывания в нем, - выхода за его округу (храм здесь присутствует как колокол...)". Жизнь человека Нового времени - романна, - по типу своего культуроформирующегот сознания. По форме того социума культуры, в котором общается, мыслит и творит человек этой эпохи.

Вот почему, кстати, я предполагаю, что идея личности может и должна наиболее конгениально (и реально) воплощена - не только для исследователя, но и для человека той или другой эпохи - в отстраненных формах Исторической поэтики.

Но только следует понимать, что во всех предшествующих "формациях" такой "социум культуры" (трагедия; бытие "в-(о)круге-храма"; роман) носил как бы маргинальный характер; культурные "ядра" произведений были вставлены, вдвинуты в сильное магнитное поле социальных связей совместного труда, социально-экономических отношений, политических институтов, и эти мощные силовые линии ограничивали, искажали и смещали существенные черты слабого культурного сообщества. В XX веке стало иначе, формируется единый социум, в котором культура уже не маргинальна, но есть эпицентр всех остальных "магнитных полей" нашего бытия - и социальных, и производственных. Но сейчас об этом речи нет. Это я уже говорил в начале работы и еще скажу в ее Заключении. Сейчас - разговор идет о другом...

Третий план исторической поэтики. Преодоление (точнее - переосмысление) в идее личности особого типа сакральностей. Для античности - это противоборство в трагедии: сакральности мифа и - личной, акмейной ответственности трагедийного героя за свою судьбу, за всеобщий рок, космическую справедливость.

Для средневековья - это противоборство ("в-(о)круге-храма"...) между предестинацией, сакральностью моей "священной истории" и - жизненной, смертной ответственностью за свое - уже существующее - (и все же могущее быть перерешенным!) бесконечное будущее. Столкновение предрешенности страшного суда (его решений) и - свободной воли индивида, сопряжение страданий нашей индивидуальной жизни и Страстей Господних. В этом противостоянии смертная жизнь (индивидуальная жизнь) равновесна вечности и - предопределяет ее.

Наконец, для Нового времени - это противоборство есть преодоление (романное, биографически замкнутое и законченное) некой странной светской "сакральности" - сакральности и неотвратимости "исторического прогресса" и (или) развития, в его необходимости и бесконечной разомкнутости. В Новое время идея личности подвергается особенно мощному давлению. Индивид (причем в полном осознании своей уникальной индивидуальности, особенности, единственности и невоскрешаемости его смертной жизни...) вынужден вместе с тем осознавать себя бесконечно малой, исчезающе малозначащей точкой - на неотвратимой траектории исторического движения, в которой все "последствия" (ср. бессмысленное смертоубийство в последних сценах "Гамлета") оказываются итогом (равнодействующей) бесчисленных и абсолютно независимых от личной воли, - переплетений, составляющих, - действий, судеб, социальных векторов.

Вообще, в свете борения регулятивной идеи личности (идеи самодетерминации моей судьбы) и светской "сакральности" Нового времени (XVII - XIX века) необходимо уточнить само понимание "сакральности" (вне-человеческой вечности), которое здесь введено.

В контексте наших размышлений "сакральность" - это те линии, сгибы, в которых "цивилизация" проникает в "культуру", приобретает квазикультурные формы, имитирует свою культурную значимость. Даже больше: имитирует свою определяющую (и уничтожающую всякую возможность самодетерминации...) значимость для - против! - смысла культуры. В формах (откровенной или светски преображенной) "сакральности" всемогущая "детерминация "извне" и "из-нутра" особенно опасна для культуры, оказывается троянским конем... Но именно поэтому как раз в формах преодоления и преобразования "сакральности" противоборство внешней (и "из-нутра" идущей) детерминации и - феномена самодетерминации приобретает собственно (действительно) культуроформирующий характер (трагедия; жизнь "в-(о)круге-храма"; роман...). В поэтике культуры понятие "сакральности" коренным образом трансформируется. Всеобщая ответственность индивида за исторические судьбы (ведь он - их средоточие и... автор) оказывается необходимым полюсом самой регулятивной идеи личности.

Четвертый план исторической поэтики. Это - Своего рода историческая "типология" образов (средоточий) личности, имманентных для каждой формы культуры, для каждой формы самодетерминации. Это - Герой античности. Страстотерпец (и Мастер) средневековья. Это - автор (в особом смысле слова, в смысле соотношения автора и "героя"...) Нового времени.

Не входя сейчас в детали такой типологии, подчеркну еще раз, совсем конспективно, один момент, необходимый все же для нашей основной темы. Каждая предельная эстетическая форма "последних вопросов бытия", каждая перипетия, решающе существенная для идеи "личности-героя" или - "личности-автора" и т.д., оказывается одновременно перипетией предельной нравственной ответственности (перипетии личной ответственности Эдипа-царя за космический рок, космическую справедливость; Гамлетова перипетия ответственности за неотвратимые последствия собственных действий, ответственность за свое рождение и смерть, с какой бы биологической и социальной неизбежностью они ни наступали, и т.д. и т.п.).

Соединение в регулятивной идее личности эстетического и нравственного начала (а такое соединение есть некий "experimentum crucis" самой этой идеи) раскрывает абсолютную несовместимость безвыходных нравственных определений личности, перипетий, воображаемых лишь эстетически, "на линии горизонта" (трагедия, храм, роман...), и - характеристик моральных, однозначных норм, предписывающих индивиду, как ему жить, как поступать.

На пределе регулятивной идеи личности сами понятия "идеи" и "личности" не могут быть отщеплены друг от друга. Здесь речь идет о личности-идее, о том, что только в личности идея (как ее можно понимать в контексте культуры...) находит свое адекватное, полное и трагическое, персонализированное воплощение. Нельзя сказать: "Личность обладает идеей". Это - бессмыслица. Можно лишь сказать: личность-идея. Прометей. Эдип. Христос. Гамлет. Дон-Кихот. Иван Карамазов... Этот момент глубоко раскрыт в книгах М.Бахтина, но поскольку здесь концепция Бахтина дана в несколько ином повороте (выявлена идея самодетерминации как особое, несводимое измерение культуры), я все же специально останавливаю "личность-идею" в поле нашего внимания.

И тогда - еще один поворот, в котором придется варьировать, переплетать, развивать, - но и повторять некоторые мотивы предыдущих разделов. - Личность-идея есть бытие индивида уже не "в горизонте личности", но прямо на (как известно, недостижимом) горизонте... Но это означает, что индивид - в своих произведениях - вобрал, втянул в себя всю культуру эпохи, превратил ее из анонимной в авторскую, дал ей имя, Образ; по-новому сфокусировал и переопределил ее и... тем самым оказался на грани культуры, в ее диалогическом сопряжении с иной культурой, в своем невозможном сопряжении с иной личностью, с иной возможностью абсолютно-личностного бытия. Сосредоточивая - в точках "акме", или "предсмертной исповеди", или в романном "дефисе" между рождением и смертью - всю свою смертную жизнь и всю историю человеческого духа (в его античном, средневековом, нововременном... всеобщем смысле), индивид оказывается полностью, всем своим бытием обращен (SOS!), устремлен к иной культуре, к иной, столь же онтологически завершенной и онтологически нерешенной жизни другого человека - к его жизни "на горизонте" иной личности. Причем в таких "точках" жизнь каждого другого индивида - даже индивида моей собственной культуры, к которому я обращен своим произведением, своей нравственной перипетией, - отдалена, отстранена от моей жизни на бесконечное пространство и время (мандельштамовский читатель, вылавливающий - в океане времен - мое письмо в бутылке...). Эта другая жизнь - читателя, слушателя, зрителя, соавтора - есть потенциально, по замыслу (удающемуся только изредка...), иная культура, иная - возможность бытия "на горизонте...". И вместе с тем эта другая личность, другая идея личности, теперь - в произведениях - абсолютно неотделима от моего "Я"; пограничный диалог с ней есть в то же время решающий внутренний диалог с моим "другим Я" (опять же в смысле: с иной, во мне потенциально заключенной культурой).

"Последние вопросы бытия" - вопросы, определяющие сам смысл бытия Эдипа или Прометея, Гамлета или Фауста, Дон-Кихота или - Ивана Карамазова, - есть всегда - в разных предельных формах и смыслах - вопросы, перипетии личной ответственности за судьбу (вечность) этой - моей! - поставленной на кон -культуры как единого целого, - в странном тождестве предельной ответственности и - свободы. И от ответственности этой никуда не уйдешь; "omnia mea mecum porto"; в точках "акме", или "предсмертной исповеди", или "романного отстранения" от моей, сжимающейся в "дефис", жизни, или - рискну предположить - насущного для культуры XX века сосредоточения жизни (моей и мира...) в точке абсолютного начала, - во всех этих формах "другие люди", история духа сосредоточивается во мне, есть мое иное "Я", есть невозможное определение моего собственного, противопоставленного мне бытия. Решая последние вопросы бытия, я - своим бытием, как связист - своим телом, - соединяю разные культуры и именно этим даю этим культурам ток жизни, изобретаю их смысл, отталкиваю один смысл от другого в насущности (SOS!) их бытия на грани.

Здесь, на этих страницах, хотим мы или не хотим, определение культуры как феномена самодетерминации (основное содержание этого раздела) снова оборачивается определением культуры как диалога культур, как феномена общения индивидов "в горизонте" общения личностей. Это и понятно. Два эти смысла культуры необходимо переходят друг в друга, необходимо друг друга взаимообосновывают.

Чуть конкретизируем этот переход. В Эдипе или Прометее, в Гамлете или в Дон-Кихоте осуществляется, и переживается, и разрешается, и вновь воспроизводится невозможное сопряжение (культурно) различных форм сознания, различных смысловых спектров, разрешаемых только в личностном поступке, - в неделимом акте трансформации культур, их взаимопорождении и взаимоотталкивании, их становлении как онтологически различных миров.

Так, Прометей, или Эдип, или Антигона культурозначимы, как лично воплощенная трагедия перехода (взаимоперехода) от мифа к Логосу, трагедия их взаимоперехода (в обе стороны), трагедия невозможности этого перехода. Это - трагедия со-бытия Зевса (или - космического рока) и - жизни индивида, полностью ответственного за свою судьбу, за судьбу космоса, за преодоление хаоса. Только на перекрестке культуры мифа и культуры логоса, культуры титанов и культуры Зевса, культуры божественного предопределения и культуры человеческой справедливости существует (осознается на горизонте...) личность античности. Герой античного эпоса и античной трагедии - это и есть - воплощенное в индивидуальной судьбе - сопряжение смыслов сакрального и человеческого, во всей дальнейшей неоднозначности каждого из этих смыслов (когда каждое из значений, скажем хаотическое и космическое значение рока, готово отпочковаться и развиться - вновь - в особую культуру). Вообще, культуры - в этом смысле - возникают не исторически, они есть порождение и отстранение особых, онтологически и эстетически значимых, полюсов: для античности - полюсов трагедии в ее внутреннем диалоге. Миф как культура и логос как культура (как полюсы культуры) не предшествуют и не следуют друг другу, они порождены, разъединены, сопряжены в напряжениях трагедийной перипетии. В плане цивилизации здесь, конечно, возможно и необходимо говорить о последовательности; в плане определений культуры здесь - всегда - отношения взаимопорождения (даже - не двух, а многих и многих) культур. Замечу в скобках, что, на мой взгляд, именно древнегреческая трагедия является таким порождающим "акме" античной культуры. В трагедии - в ее композиции, в ее хорах, перипетиях, амехании, катарсисе - из единого ядра порождаются и отталкиваются друг от друга миф - как культура; логос, эйдос как культура; сопряжение этих заново порожденных полюсов и дает смысл всей внутренней "амбивалентности" (скажем вслед за М.М.Бахтиным, но в несколько ином повороте) античной культуры. Хотя... в чисто историческом смысле - миф предшествовал мифологосу, мифологос - логосу, эпос - трагедии и т.д. и т.п.... Здесь остановимся. Напряженный сгусток культурологических определений требует все же - хоть немного - фактуры текста и замедленного анализа, не вмещаемых в эти общие формы.

Я уже писал, что детальный анализ текстов (в данном случае "Поэтики" Аристотеля и трагедий Софокла и Эсхила) осуществлен в моей работе "Идея личности - идея исторической поэтики". В этом плане существенна также статья А.В.Ахутина "Открытие сознания". Сейчас, хотя бы "петитом", остановлюсь перед Софокловой "Антигоной".

На внешний (вне-аристотелевский) взгляд в образе Антигоны и в ее предельной перипетии нет той личной ответственности за судьбы рока, что есть в перипетиях Эдипа. Вся трагедия сводится якобы только к борению родовой правды-справедливости (Антигона) и справедливости полиса, государства (Креонт). Это - не так. Не говорю уже о том, что Креонт вовсе не носитель полисной истины, но ее нарушитель; его личный произвол подменяет Правду города142. Так что в этом плане вся трагическая симметрия нарушена. Истина Креонта слабовата перед истиной Антигоны, просто-напросто неправедна. Но дело даже не в этом. Главное в том, что родовая космическая справедливость Антигоны и - в апории - нависающее над ней родовое возмездие ("дом Лабдакидов...") сведены в фокус и проведены через абсолютный трагизм и безвыходность индивидуальной ситуации, преображены в абсолютном одиночестве, бытии наедине с собой (см. ту же статью Ярхо). В этом совершенном одиночестве, в котором и боги - не судьи ("Коль ошиблись боги, не меньше пусть они потерпят зла, чем я сейчас терплю от их неправды..."), испытывается только одно: сила личного сопротивления судьбе - в ее двойном смысле, - обнаруживается героическое (не божественное и не человеческое, но вырастающее из их противостояния) со-бытие с самим собой. Конечно, существенно, с какими именно надличностными идеями ты вошел в перипетию. Но катарсис зависит от того, в какой личной необоримости (характер) ты из этих амеханий вышел.

В этом личностном борении возникает и достигает предела собственно аристотелевская перипетия, может быть, в наиболее чистом виде. В сознании Антигоны безвыходно противоборствуют: сострадание к Полинику, преобразившее отвлеченную идею родовой справедливости - в глубоко личную, необоримую страсть, и - отчаянный страх - страх смерти, страх одиночества, страх перед богами, страх божественного - и самых близких людей - осуждения. Мы, включенные в хор, переживаем подлинно трагедийный катарсис - очищение страстей в горизонте (смерти и рождения) героической личности.

Основное противостояние трагедии: не Антигона - Креонт, но Антигона - Исмена. Противостояние Антигоны с Исменой в ней самой. Так же, впрочем, как основное противостояние Креонта - противостояние - в собственном сознании - сил всевластия и сил сострадания, любви, разумения. Вот несколько - последовательно смонтированных - фрагментов трагедии:

1. ИСМЕНА.

О, дерзкая. Креонту вопреки?

АНТИГОНА.

Он у меня не волен взять мое...

2. АНТИГОНА.

Я пойду одна

Земли насыпать над любимым братом.

ИСМЕНА.

Как за тебя, несчастную, мне страшно!

АНТИГОНА.

Не бойся! За судьбу свою страшись.

3. ИСМЕНА.

За безнадежное не стоит браться.

АНТИГОНА.

Оставь меня одну с моим безумством

Снести тот ужас: все не так ужасно,

Как смертью недостойной умереть.

4. ХОР.

Безумных нет. Кому же смерть мила...

АНТИГОНА.

Но если сына матери моей

Оставила бы я непогребенным

То это было бы прискорбней смерти.

5. КРЕОНТ.

Но помни: слишком непреклонный нрав

Скорей всего сдается. Самый крепкий,

Каленный на огне булат скорее

Бывает переломлен иль разбит...

О себе

не должен много мнить живущий в рабстве...

6. АНТИГОНА.

Один закон Аида для обоих

(для Полиника и Этеокла. - В.Б.).

КРЕОНТ.

Честь разная для добрых и для злых.

АНТИГОНА.

Благочестиво ль это в царстве мертвых?

КРЕОНТ.

Не станет другом враг и после смерти.

(И - решающий - от человека - аргумент

АНТИГОНЫ):

Я рождена любить, не ненавидеть...

7. ИСМЕНА.

...Ты, сестра, страдаешь. Я готова

С тобой страданий море переплыть.

АНТИГОНА.

Всю правду знают боги в преисподней,

Но мне не мил, кто любит на словах...

Ты... предпочитаешь жизнь, я - смерть.

...Мы почитали разное разумным...

8. АНТИГОНА.

По какому закону

Не оплакана близкими,

Я к холму погребальному

К небывалой могиле иду?

Горе мне, увы, несчастной!

Ни с живыми, ни с умершими

Не делить мне ныне век!..

И вот меня схватили и ведут,

Безбрачную, без свадебных напевов,

Младенца не кормившую. Одна,

Несчастная, лишенная друзей,

Живая ухожу в обитель мертвых.

ХОР.

Не стихает жестокая буря в душе

Этой девы - бушуют порывы.

Вот отрывок, сочленяющий обе нити (индивидуальное - сакральное)

трагедийного клубка:

9. ХОР.

Я вижу: на Лабдаков дом

Беда вослед беде

Издревле рушится. Живых -

Страданья мертвых ждут.

Их вечно губит некий бог143,

Им избавленья нет.

Вот и ныне: лишь свет озарил

Юный отпрыск Эдипова дома,

Вновь его поспешает скосить

Серп богов беспощадный...

Губит его -

И неистовой речи безумье

И заблудившийся дух144.

То, что осторожный хор называет безумием, то Гемон определяет иначе:

Бессмертные даруют людям разум,

А он на свете - высшее из благ...145

Или - если взять иной текст - двустишие Эпикарма:

Разум внемлет и зрит, -

Все прочее слепо и глухо146.

Боги, роковая предопределенность карают смертью Антигону, Гемона, Эвридику; позором и отчаяньем - Креонта147. И их собственный неизменный нрав, характер, эйдос самой формы их бытия обрекает их скорее погибнуть, чем изменить самим себе, своему достоинству, - "он у меня не может взять мое..."148. Но только Антигона, в наибольшей осознанности (разум - в толковании Гемона; безумие - в оценке хора...), погружая в себя и преображаяв себе исходную апорию космической справедливости, с наибольшей силой переживая столкновение ужаса и сострадания (двух собственно человеческих страстей), погибает, рождаясь богоравной (см. гимн человеку в тексте трагедии) героической личностью.

Продумаем это чуть внимательнее. - В "акме" трагедии заново возникают - и отталкиваются друг от друга - два самостоятельных круга античной культуры (две амбивалентно сопряженныхкультуры) античности. Один, внешний круг: обрамляющая действие (особенно резко в вводных и заключительных сентенциях хора...), неподвижная, но - в себе - напряженная и апорийная культура (теперь, из трагедии излучаясь, это именно культура) МИФА: рок и - космическая справедливость, хаос и - космос, карающие - в собственном противоборстве - человека извне. Но, чтобы совершить свой суд, этот внешний круг трагедийно сжимается и заново порождается в (точечном) внутреннем круге: неразрешимой амехании действия, фабулы, в апории логоса и - эйдоса; разума и - характера; наконец, совсем неделимо, - сострадания и - страха. Так возникает - и в сознании действующихлиц, и в сознании зрителей, слушателей - необоримая сила катарсиса, необоримая роком даже (и - только) в момент смерти. В сопряжении этих двух "кругов", двух - расходящихся из единого средоточия, сходящихся в это средоточие - культур, двух смертей (по воле рока, по воле разума) гибнет индивид и рождается - герой!

Я остановился несколько детальнее - но, впрочем, также очень сжато - наантичной форме бытия индивида в "горизонте личности", чтобы наметить более определенно сам схематизм моего подхода. В заключение - еще несколько исторически определенных образов самодетерминации, как они реализуются в регулятивной идее личности Новоговремени. -...Дон-Кихот живет и умирает в неравновесном со-бытии, взаимопорождении (и отсюда - возможности перерешения...) средневековой (...рыцарской) и нововременной культур. Но - в событии, значимом не в интервале необратимогоразвития этих культур: из одного состояния - в другое, высшее (ср. Гегель), но в точке их непреходящего и лишь поступком разрешаемого и вновь возникающего сопряжения, взаимосомнительности, взаимоиронии. В образеДон-Кихота, в идее личности, возникающей в горизонте индивидуальной жизни человека XVII века, очень значимо также и другое сопряжение: Дон-Кихота (безумие абсолютной справедливости) и Санчо Пансы, со-вечного Дон-Кихоту гениального читателя, протагониста, способного смеяться над Дон-Кихотом и следовать за ним, обращать его деяние в особенно безнадежное и безумное ("понимаю его безумие, прозреваю его безумие здравым смыслом Нового времени") и - преображать подвиг Дон-Кихота в ироничное, взвешенное - истоль же бессмысленное - собственное губернаторство. Санчо Панса на века - в своем диалоге с Дон-Кихотом - раскрывает смысл жизни благородного гидальго: быть безумно, безрассудно справедливым, - смеяться над собственным безумием, - рассудочно судить его и все-таки - вновь искать абсолют (абсолютное зло и абсолютное добро) в каждом тривиальном и бытовом мгновении. И только так - в смеховом отстранении и в безумном соучастии - сообщать истории и каждому ее моменту смысл и основательность. Вообще, в образе Санчо Пансы в образ Дон-Кихота навечно вмонтирован образ читателя книги "Дон-Кихот" (как хоры в античную трагедию, но в совсем иной функции) - читателя, с которым мы, реальные читатели, должны и не можем отождествиться, читателя, не позволяющего нам свести идею-личность Дон-Кихота к пошлостям "донкихотства".

Такой, вмонтированный (в основной образ) и художественно преображенный, диалог - диалог Дон-Кихота и Санчо Пансы (но вовсе не бакалавра Карраско) и дает ту исходную форму романного отстранения от собственной жизни, взятой вне каких-либо привилегированных точек ("акме" или "исповеди"), что решающе характерно для схематизма самодетерминации индивидов Нового времени, живущих в горизонте личности.

...Гамлет, в страшном и странном своем дву-единстве с Призраками средневековой чести, рода, авторитета, возмездия - призраками, неотделимыми от собственного сознания датского принца. И - сразу же - два других сопряжения: с отстраненным (в едином сознании) свидетелем Горацио и - с испытующе холодным и страстно допытывающимся до абсолютной истины - экспериментатором театральных Ловушек. Снова - все тот же исходный схематизм самодетерминации собственной судьбы и мышления Нового времени. Не хотелось бы, но все же повторю: я вовсе не пытаюсь здесь решить тайну шекспировского Гамлета, я просто иллюстрирую логику понимания нововременной культуры.

В античности, в средние века, в Новое время - всегда (и каждый раз совсем по-иному) - мое собственное сознание и мою собственную судьбу возможно рационально, и свободно, и действительно (а не произвольно и иллюзорно) самоопределить только на грани (и во взаимопорождении) различных культур, различных форм самоотстранения - эпохального, культурологически значимого - личности от самое себя.

Пока - о регулятивной идее "исторической поэтики", идее личности - достаточно. Теперь - два историко-логических примечания, необходимых, чтобы правильно - философски изначально - понять все, сказанное выше (и все, что будет еще сказано о "второй регулятивной идее").

Во-первых. Здесь вкратце осмыслены только три формы европейского "бытия индивида в горизонте личности" - в ориентации на четвертый, современный смысл такого бытия. Конечно, это только немногие образы. Но включать в свой анализ другие формы самодетерминации я просто не могу - мало их знаю, недостаточно способен провести через свое сознание и мышление. Но основное - не в этом. Принципиально "регулятивная идея личности" в моем понимании подобна, скажем, субстанции в понимании Спинозы. Спиноза говорит о бесконечном множестве атрибутов его субстанции, называя и конкретизируя только два атрибута - протяженности и мышления. Такой подход не только исторически, но и логически очень точен. Новое время в своей коренной (познавательной) антиномии способно рефлективно актуализировать только два полюса бесконечно-возможного мира - бытие познающего "Я" и - предмета познания. Но при этом необходимо предположить (чтобы логически фиксировать бесконечно-возможность бытия...) наличие бесконечного числа атрибутов. Аналогично и с пониманием идей личности. Личность, по определению (см. выше - ее бытие на грани культур...), бесконечно-возможна, поэтому мои "немногие" образцы не только предполагают иные возможности, но и сами сформулированы не как наличные определения, каковыми они являются исторически, но именно каклогические потенции (соответствует ли им реальное историческое бытие - это уже иной, хотя и очень существенный, вопрос).

Во-вторых. Продуманные здесь формы исторической поэтики (античность, средние века, Новое время) не должны и, мне кажется, не могут быть поняты как "разновидности" той формальной регулятивной идеи, что была сформулирована выше. Формулировка исходной идеи - не "обобщение"; различныеформы бытия индивида в "горизонте личности" - не "разновидности"... Здесь в основе совсем другая логическая идеализация - общение - как логическая форма бытия (и понимания) всеобщего. Идея личности вовсе не обобщает то "одинаковое", что присуще личностям античности, средневековья, Нового времени и т.д., но, отталкиваясь от чисто формального "наведения", дает всеобщность общения (диалога) различных форм бытия индивида в"горизонте личности", на грани культур. Пока мы определили идею личности в горизонте античной культуры, мы дали еще неразвитое, логически неполное, необходимое, но недостаточное определение самой этой идеи... Это же относится и к средневековой, и к нововременной поэтике... Дать определениеличности в форме всеобщности означает сформулировать современный схематизм такого общения, взаимоперехода, со-бытия многих (в идее - бесконечно многих) актуализаций индивида в "горизонте личности".

На уровне XX века (ведь это определение для нас сейчас адекватно логической всеобщности) можно сказать так: идея личности - это идея общения(бытия) индивида (современного) в горизонте героя, в горизонте мастера и страстотерпца, в горизонте автора (романных отстранений). Вне какого-то изэтих полюсов личности (и в ее особенном, и в ее всеобщем определении) ещенет.

Кстати, и определение регулятивной идеи личности, скажем ограниченное эпохой античности, также совсем не "обобщение", это снова - схематизм общения, со-бытия, взаимопорождения бесконечно многих форм бытия индивида (в "горизонте личности"), характерных для этой культуры. Немногие маски трагических актеров, героев трагедии - это лишь "бродила", дрожжи такого, личность-порождающего, общения. Сказанное относится, конечно, и ко всем другим формам личностного горизонта.

Замечу еще, что бытие индивида XX века в "горизонте личности" предполагает, очевидно, два момента. С одной стороны, сознательное бытие "в промежутке" различных (см. выше) форм актуализации личности; даже так: это - бытие в актуализации самой "возможности" (бесконечно-возможностности) личного горизонта.

С другой стороны, в актуальном определении (XX век, sui generis) это - бытие индивида в горизонте постоянного отталкивания к абсолютному началу бытия - к культурному (в искусстве, философии, нравственности, теории...) переживанию, и пониманию, и изображению, и актуализации этого бытия накануне бытия... В данной статье я не думаю развертывать определения современного личностного горизонта, но даю лишь историко-логическое и культуро-логическое "наведение" на эти определения149.Сказанное - с соответствующими переформулировками - относится и к регулятивной идее разума (см. ниже).

Перейду (очень вкратце) ко второму полюсу акта самодетерминации. Это:

Б. Идея философской логики (...моего всеобщего разума) Смысл этой идеи - стремление индивида к парадоксальной всеобщности (вне - личностности...) моего индивидуального разума (но это - невозможно!), моейлогики (но это - противоречие в определении). Как возможно разумно (!)соединить мое и всеобщее? каким образом мой атрибут (мой разум) может обрести статут субъекта? Это - парадокс, как я его понимаю: всеобщаялогическая форма, отличная от гегелевского "противоречия" (тождествапротивоположных атрибутов одного субъекта). Так вот, предполагаю, что в форме регулятивной (направляющей) идеи это стремление к всеобщности моего (особенного) разумения является основой - одной из двух основ - культуры как феномена (акта) самодетерминации.

Конечно, здесь не место входить в специальные тонкости этой основной идеифилософской логики. Но, однако, кое-что сказать о двойномфилософско-логическом парадоксе (мой разум - разум всеобщий, и - только мой,отличный от разума других людей; мой разум - разум самого бытия, и - это разум, предполагающий немыслимость внеположного мне бытия) все же необходимо.

Так, спирально, мы снова возвращаемся к философской "грани" (теперь уже -средоточию) культуры. В этой связи - одно методологическое замечание. В своей работе я не раз повторяю некоторые основные культурологические мотивы. Особенно упорно:определения "исторической поэтики" и "философской логики". Но каждый раз - в ином повороте, в ином контексте. Впервые - в осмыслении культуры как диалогакультур. Второй раз - определяя художественную и философскую грани культуры как особые формы самодетерминации, запечатленные в произведениях, отстраненных от человека и направленных на него. Сейчас, в третий раз, те же определения понимаются уже не как определения неких обособленных форм деятельности, но как определения основных идей, укорененных в сознании, лежащих в основе целостной культурно-формирующей деятельности индивида и вместе с тем - замыкающих точечный акт самодетерминации нашего сознания, мышления, поступка.

В этом последнем контексте философская логика и историческая поэтика личности представлены не "гранями", но единым (раздвоенным) средоточием нашего разумения, одновременными векторами - во-вне: в создании произведений культуры, и внутрь: в акте преобразования основ сознания, исходных целей деятельности.

Но, однако, уже в самом схематизме определения "философской логики" есть некоторое отличие от схематизма определений "поэтики личности". Когда речьидет о философии, то определение особенной грани нашей культуросозидающей деятельности и определение регулятивной идеи "моего - всеобщего - разума" почти заподлицо сливаются друг с другом. Назову три причины. Во-первых, произведения философской мысли не имеют (во всяком случае, внешне) столь резко выраженной технологии отстранения от нашего ума. Здесь нет специально осуществленной игры автора и читателя, нет явно выраженного феномена творческого развертывания пло(т)скостей полотна, или камня, или ритма, или слова - в духовное содержание. Здесь - оба полюса прямо и непосредственно духовны. Во-вторых, в формировании "регулятивной идеи" всеобщего разума"парная" философии грань разумения - "грань теоретического остранения" играет совсем иную роль, чем грань нравственности (в соотношении с поэтикой) в формировании регулятивных идей личности. Если в идее личности грань искусства и грань нравственности сопряжены - обе - в своей позитивной, содержательной силе, то в идеях философской логики "грань теории..." играет лишь роль блокировки воздействий извне, а по содержанию, по коренному своемусмыслу, философская "грань" и философско-логическая идея тождественны, хотя и даны в различных поворотах.

В-третьих, если "всеобщность особенного" (идея поэтики личности...) достигается естественно и просто: бесконечным включением новых и новых индивидов и поколений в прочтение данного художественного образа, в воронку данной нравственной перипетии, то "особенность всеобщего" (основных философско-логических систем) раскрывается почти исключительно на предельных высотах духа, или (и) в ключевые, осевые моменты редких исторических замыканий разума на самого себя. В эти моменты (периоды) экстенсивноразвернутая деятельность полностью реализует свою самоустремленность и происходит свободное переопределение всеобщих начал сознания, воли, "регулятивных идей личности"...

Не случайно, впрочем, движение на высотах индивидуального духа и исторический поворот сознания обычно совпадают. Философские гении - накануне цивилизационных трансформаций - "собираются" в одно время и место, вступают в реальный живой диалог. Вспомним сто лет одновременно живущих классиковэллинской философской мысли; неоплатонизм кануна средних веков; "республику ученых" XVII века (Декарт - Спиноза - Лейбниц - Паскаль...); реальное общение классиков немецкой философии. Сова Минервы вылетает не в сумерки, но- перед рассветом, хотя сумерки и рассвет часто совпадают. Можно даже сказать так: где нет исходной философской революции (нет новой идеи разума), там социальная революция оказывается зацикленной и бесплодной. Постоянное сближение на опасно короткое расстояние и постоянное отталкивание "грани произведения" и - "регулятивной идеи" здесь - в философии - особенно насущны и особенно затруднены.

Замечу только, что в XX веке, когда культура сдвигается в эпицентрвседненного бытия и когда две основные регулятивные идеи все острее - иименно в своем сопряжении - тревожат наше сознание, в этих условиях особое значение приобретает поэтика философского произведения как единого целого, но не как компендиума различных идей и мыслей. В философию (и в ее понимание не-философом) все глубже проникает та игра читателя и автора, та сознательность развертывания и - снова - замыкании целостного космоса(композиции) философских трудов, что столь характерна для поэтики личности, для искусства, в частности. Или, скажу так: такая игра должна глубоко проникнуть в философию, если та хочет реально жить в ключе культуры XX века. Но детально говорить об этом - в данном контексте - невозможно.Сейчас я конкретизирую регулятивную идею философской логики только в одном плане: продумаю эту идею не отдельно (как идею поэтики), не обособленно (это завело бы нас в волосо-расщепляющие, но для строго философского разговора необходимые понятийные детали), а исключительно в ключе сопряжения двух регулятивных идей в духовной жизни индивида150. Духовная жизнь индивида и есть, собственно говоря, поле взаимонапряженияэтих двух стремлений, интенций, двух форм несовпадения индивида с самимсобой: индивид-личность; индивид, обладающий всеобщим разумом!

Характеризуя регулятивную идею личности, я подчеркивал, что эта идея включает - мысленно, предположительно, в форме сомнения - в земной срокданной человеческой судьбы все мое прошлое и все мое будущее (то есть прошлое и будущее человечества) - как определения настоящего, каквозможность и насущность личной ответственности за... судьбу и историю человечества (Эдип, Гамлет...). И именно в этом плане происходит - в первой регулятивной идее - переработка, преображение сил внешней детерминации в феномены самодетерминации. Ответственность за мой поступок (...за всю мою жизнь, как одно деяние, осуществляемое из какой-то одной точки - "акме", или "момента исповеди", или...), такая ответственность совпадает (?) сответственностью за судьбу человечества. Это - страшно сложный и трудный процесс. Каждый раз - уникальный. Но в моем сознании, в моей совести такоесовпадение (осуществляемое в феноменах культуры...) неизбежно и необходимо.Насущно. Свободно. Об этом я только что детально писал. Вторая регулятивная идея духовной жизни индивида - это, как мы только что кратко определили, идея философской логики, идея моего всеобщего разума... В пафосе философской логики понять бытие (бытие мира и - мое собственное бытие, то самое - индивидуальное и уникальное) означает понять возможность (основание) бытия, то есть понять бытие там, где его нет, понять бытие как мысль. Но и обратно: понять мысль означает понять потенцию мысли, понять мысль там, где ее нет, понять не-мыслимое бытие. Речь, конечно, идет о том пределе мышления, когда мысль отвечает - логически - за самые начала (всеобщие, единственные) бытия и мысли, когда мысль выходит в те невозможныеточки, где и мысль и бытие предполагаются несуществующими. В этих точках мой (?) разум впервые - во взаимообосновании - полагает эти начала. Начала бытия мира, начала моего собственного бытия и мышления. Здесь мое индивидуальное "Я" просто (еще или уже...) не существует. В этих точках индивид обнаруживает - в своем разумении - начало тех начал мысли, что полагают (скажем осторожнее - предполагают) его собственное бытие. Предикат и субъект странно меняются местами.

В таком (философско-логическом) пафосе индивид жертвует идею "быть личностью" идее всеобщего разума, идее, требующей понять нечто иное, чем "Я", понять себя как иное, не индивидное, но - всеобщее. Но коренные регулятивные идеи (идея личности и идея всеобщего разума) все же не исключают, но дополняют, предполагают друг друга в сознании, и мышлении, и бытии индивида (в контексте культуры, в "горизонте личности"). Вот что я имею в виду: Всеобщность моего мышления, необходимость его начал и выводов для меня самого, доведение моих суждений до всеобщего смысла и всеобщей, объектной, бытийной необходимости, основательности ("порядок идей таков, как порядок вещей" - это синоним любой логики, в каком бы смысле ни понимать "идеи","вещи", "порядок"...) - все это, вместе взятое, есть единственное условие собирания в точку (в точку перерешения судьбы) всех отдельных перипетий моей жизни. Это - единственная возможность увидеть, услышать, осознать и в конечном счете - осмыслить всю мою жизнь со стороны, в изначалии, то есть понять себя в возможности быть, но, значит, в возможности быть иным, прожить свою жизнь иначе. Это значит, далее, понять меня там, где меня вообще не существует, где я небытиен, где мое бытие только мыслимо. И - там, где сама мысль только возможна, где ее еще (и - уже...) нет, где есть лишь не-мыслимое (и - внеличностное) бытие.

Возможность самому перерешить свою (уже завершенную) жизнь - судьбу коренится в возможности всерьез помыслить себя и мир еще (уже) не существующим. Помыслить себя - "бесконечно возможным", готовым к бытию и небытию. Но этот корень и есть идея философской логики. Жертвуя идею "быть личностью" идее "всеобщего разума", я обретаювозможность изменить (переопределить) свою судьбу (прежде всего - в своих произведениях), я полностью обретаю исходную регулятивную идею личности. Такова хитрость разума культуры.

Обращу это утверждение. Только в горизонте личности, только в решении последних вопросов бытия, только в сосредоточении своего собственного (и соответственно космического, исторического, предвечного) бытия в точке "акме", или в точке "исповеди", или в "точке" (в "дефисе") романа возможноиндивиду обладать всеобщим разумом. Всеобщим мышлением. Ведь всеобщий разум есть "атрибут", становящийся субъектом тогда, когда индивид живет в "горизонте личности".

Если соотнести развиваемый здесь подход с основными идеями гегелевской логики, можно сказать так: не всеобщий разум претворяет себя в индивидах, но именно индивид - в эстетическо-нравственном "горизонте личности" - способен мыслить всеобще и - мыслить всеобщее. В этом смысле (...в "горизонте личности") только индивид полагает (всеобщий) разум - разум, способный "со стороны..." понимать, и формировать, и приобретать мир индивида. Наверно, разум вообще можно определить как способность индивида (в "горизонте личности"...) мыслить (понимать) всеобщее. Это и понятно: лишь с "точки зрения" особенного и уникального возможно предположить небытие всеобщего, то есть возможность (начало) его бытия, что и означает - возможно помыслить (обосновать) всеобщее. Но это мое утверждение возможно и необходимо обратить.

Разум есть "способность" индивида мыслить и понимать всеобщность индивидуального, этого, уникального, единственного. Индивид всеобще мыслит об индивиде.

В этой связи одно логическое отступление. Что означает и как возможно, и возможно ли понимать уникальное, то есть мыслить уникальное как всеобщее? Не будет ли это (по самому смыслу рационального понимания) сведением уникального к некоторому усредненному общему или к... иному предмету (не этому), более "понятному", "основательному", исходному и т.д.?

Прежде всего, что здесь подразумевается под идеей понимания (если развивать эту идею в ключе культурологическом).

1) Понимание есть рациональное (разумом осуществляемое) "постижение" (?)предмета в его вне-логическом бытии. 2) Это "постижение" есть формирование - в уме, мысленно, - некоего понятия, мысленного предмета. Понятие может осуществляться, воспроизводя (в уме) предмет "о-пределивания" (античность), или предмет "причащения" (средние века), или - предмет познания (Новое время). Или - воспроизведя в понятии культурологическое сопряжение всех этих форм понимания (канун XXI века). В античности в понятии сосредоточивается СУЩЕСТЬ вещей, в средние века - их ПРИСУЩЕСТЬ (всеобщему субъекту), в Новое время - СУЩНОСТЬ вещей и явлений (то, что, подобно "силе", стоит за действием, за явлением). 3) Каждое такое понимание (формирование понятия) предполагает определенную логическую форму "возведения во всеобщность". Вот это-то возведение и кажется невозможным для понимания уникальности, единственности этого предмета, феномена. Но именно всеобщее (а не "общее") иесть выход из трудностей. Здесь - Родос, здесь надо "прыгать"! Понять уникальное означает понять всеобщность этого уникального, единственного, одного предмета (предмета моего внимания), минуя процесс "общения".

Что это означает?...Быть (навечно!) уникальным означает сохранять (все время восстанавливать) свою уникальность, самобытийность, себе-обязанность своим бытием, несводимость к причинным, целевым, сущностным и т.д. основаниям, условиям или - к генезису этого бытия. Сохранять и углублять эту самобытийность во всех бесконечно многообразных условиях, отклонениях, восприятиях. Но именно углублять, развивать эту неповторимость, оборачивая в свою неповторимую особенность (свое alter ego) все бесконечные влияния и мировые связи. Уже это означает необходимость понимания всеобщности этойуникальности, несмотря на все, в ответ на все. Уже здесь всеобщее втягивается и преобразуется в воронке этого уникального феномена, а само уникальное приобретает характер (форму) уникального произведения культуры. Но уникальность не только "отвечает" (сохраняя и развивая свою особенность) на вызовы иного, не этого... Уникальное еще и "вопрошает", и его уникальность есть форма уникального вопрошания и - на этой основе - творения своего всеобщего. Своего - в смысле - мне насущного, того иного, без и вне которого "Я" - не "Я"... Мир растения есть бесконечный мир этого растения; оставаясь в абстрактной природе своей тем же самым, он по смыслу своему, в острие своем - совершенно иной, чем мир камня или глины.

...Вообще-то чисто феноменологически ни один предмет, ни одно явление - не уникальны. Они - именно явления (чего-то другого?). Или - феномены воздействия, или - феномены равнодействия многих переплетающихся сил. Но эточто в лоб, что по лбу... Их действительная уникальность - это не наличность, не данность, но трудный акт формирования своего мира, формирования своего всеобщего. Но в этом акте особенность не исчезает, она доводится до истинной уникальности. Здесь важна своего рода "дополнительность". Ведь без иного,без отношения с ним, "Я" (каждый предмет, явление) не уникальны, не отличны, но только всеобщи, но значит - диффузны, не-характерны. Не личностны. Предмет может быть уникальным, если он понят как "causa sui", если он себе обязан своим бытием, если он - в себе - всеобщ; но одновременно предмет уникален, только если он отделен, если он "наособицу", если он не всеобщ. Если ему насущно (вопрос - SOS!) всеобщее. Так мы начинаем понимать уникальное, формировать его понятие.

...Итак, еще раз уточню. Понимать уникальное означает понимать уникальное как всеобщее и - одновременно в том же логическом акте - понимать всеобщее(мир, бытие) сосредоточенно - как уникальное это. Здесь двойная логическая (парадоксологическая) идеализация. Чтобы более артикулированно представить этот единый логический схематизм, изобразим его в тех реальных расчлененных, культурологических формах, в которых он осуществляется, так сказать, "профессионально". - Первая форма. Понимание особенного (уникального) как всеобщего достигается в чистой линии искусства, и прежде всего - в истории искусства как предмете исторической поэтики. Это - форма реального бытия искусства в процессе общения автора и читателя на основе текста художественного произведения (см. выше). В бесчисленных прочтениях и поворотах данного произведения, данного вопроса, обращенного в вечность, формируется всеобщий смысл особенного, неповторимого, эстетически значимого текста. Так осуществляется реальное самоопределение уникального в его всеобщности (вотличие от причинной процедуры детерминации извне). В этом процессе всеобщеереализуется в общении - в веках - многих и многих особенных, отдельных, уникальных субъектов - автора - читателей, зрителей, слушателей... Произведение искусства (и любой предмет, воспринимаемый в схематизме "восприятия искусства") тем более уникально, то есть тем более смогло определить и о-пределить себя как уникальное, и тем более всеобщее, то есть тем более смогло определить и о-пределить себя как всеобщее, чем дольше и многосмысленней его жизнь в веках, в бесконечности пониманий и осмыслений, вактуализации его возможных смыслов. В схематизме исторической поэтики (см. выше) любой предмет природы и общества может и должен быть понят как "квазихудожественный" предмет, как феномен искусства ("как если бы..."), или - глубже - как феномен культуры - в ее эстетическом средоточии.Вторая форма. Это - понимание всеобщего как уникального, особенного. В чистой, отщепленной линии такое понимание достигается в философии, и прежде всего - в истории философии (понимаемой как целостная философия). Причем здесь и философия, и история философии понимаются как определения философской логики. Когда одно всеобщее - одно понимание мира в его онтологике (в логике актуализации бесконечно-возможного бытия) - вступаетреально, в истории философии, в напряженный диалог, в общение с иными всеобщими (диалог Платона и Аристотеля, или Декарта, Спинозы и Лейбница, или Канта и Гегеля, или Киркегора и Гегеля, или...), тогда реализуется бытие всеобщего, этой актуализации в бесконечность - бесконечно-возможного мира, как уникального, особенного. И вместе с тем только в таком общении раскрываются бесконечные возможности все новых и новых ответов этой онто-логики на все новые и новые философские вопросы, раскрываются неисчерпаемые резервы данного всеобщего, в его действительной, а не только прокламируемой автором единственной всеобщности. Так, логика ("Наука логики") Гегеля может и должна быть понята как логика (в своейдействительной всеобщности) только на грани с логикой ("трансцендентальной логикой") Канта, только как систематический ответ на его, кантовские вопросы. Все понятия (соответственно - определения, категории) гегелевской логики - это "полупонятия", имеющие смысл только на грани, собственной территории не имеющие. Эти понятия полны, завершены, замкнуты только всистеме: вопрос (Гегеля) - ответ (Канта), вопрос (Гегеля)... - вопрос (Канта) - ответ (Гегеля)... Безусловно, столь же неполны и еще не философичны понятия и определения Канта вне ответов и вопросов Гегеля. Обе эти системы действительно всеобщи лишь в бесконечных вопрошаниях, ответах, новых актуализациях - в общении со своими alter ego - системами. Но мы взяли сейчас лишь небольшой фрагмент такого взаимообщения и взаимообоснования уникально-всеобщих философских систем.

В эту воронку втянуты и онто-логики Декарта, Спинозы, Лейбница, и идейные средоточия Платона и Аристотеля, и вся реальная история философии. Однако до сих пор логику Гегеля берут самозамкнуто, но не как вопрос, имеющий смысл только в ответе Канта, не как ответ, имеющий смысл только по отношению к вопросу, заданному или могущему быть заданным со стороны Канта. Но это означает брать пол- или четверть понятия, понимать философию вне еедействительной уникальной всеобщности.Но то, о чем я сейчас говорил, - это не только форма нашего пониманияфилософски всеобщего. Это - реальное формирование, реальное определение(самоопределение) всеобщего - в форме, в средоточии уникального. Самореальное движение философской мысли к началу, действительное отсекание определений предмета от всех форм детерминации извне, от всех уклончивых способов быть не самобытийным, начинаться "от другого", - само это отсекание "дурной бесконечности" и есть действительная форма обнаружения бытияуникального, неповторимого, феномена - в качестве ноумена, "causa sui" всеобщего.

В первой и второй формах нами были изображены чистые формы понимания уникального как всеобщего (историческая поэтика) и понимания всеобщего как уникального (философская логика). В реальном, в интуитивном, в недостаточнопрорефлектированном, понимании каждого предмета (в его уникальности = в егонеповторимой всеобщности) эти чистые линии сближаются, сопрягаются воедино: чтобы понять уникальное, необходимо понять его как всеобщее, одновременно понимая всеобщее как уникальное - это. Чистые линии в феноменологии понимания есть лишь необходимые интенции, не доводимые до завершения, до расчленяющей чистоты.

...Однако бытие уникального предмета и соответственно его понимание есть не только форма "causa sui". Уникальное может быть единственным, неповторимым только для другого, для меня. "В себе" быть уникальным невозможно, недостаточно, хотя и необходимо. Быть уникальным означает иметь уникальный смысл, то есть давать ответ (своим бытием давать ответ) на вопрос"иного" средоточия, по-иному всеобщего бытия. Здесь основы диалогизма проникают в самую суть понимания уникальности. Можно сказать так:Если сущесть (первосущность) - основа понимания предмета в античности; присущесть - основа понимания в средние века; если сущность - основа понимания в Новое время, то в развиваемых сейчас, в культуре XX века, формах понимания основой понятия предмета является... его насущность. Но это означает, что в логике культуры неповторимо всеобщим может быть (может быть понят...) только бесконечно возможный смысл бытия.

Продумаем этот момент немного детальнее.Речь идет о понимании актуально уникального (единичного) феномена как потенциально (насущно! ) всеобщего. И - понимание актуально всеобщего как потенциально (насущно! ) особенного, неповторимого. Это существенно, потому что в логике культуры сама всеобщность и уникальность осуществляются вобщении, всегда поставлены "на кон...", наличны только в ответ на вопрошание иного и как вопрошание к иному. Становясь всеобщим (!), индивид остается единичным и имеет свое всеобщее вне себя, как предел своего общения. Поэтому термин М.И.Бахтина "единственность" (см. Философия поступка) здесь не идет ибыл мной упомянут напрасно. Если не учесть логический смысл общения, тотогда действительно остается лишь одно-единственное, раздувшееся всеобщее, и тогда происходит вытеснение "других всеобщих", и никакого общения, никакого соотнесения между уникальным и всеобщим быть не может. Поэтому еще и еще раз: уникальность, личностность и соответственно всеобщность, это именно насущность другого уникального (и - всеобщего) в бытии единичного предмета, понятого как (если бы он был...) феномен культуры. Эта логика противостоит не только логике сущности, но и логике "сущести" (античность). Сама всеобщность моего уникального общения, сама уникальность - это моя насущность, "меня-насущность" для иных, столь же уникальных индивидов, дляидущих мне навстречу (вопрос - ответ) средоточий бытия. Действительно самобытийный индивид потенциально всеобщ в выявлении всеобщих, бесконечныхресурсов своей уникальности, своей смысловой ответности. И выход к всеобщемудостигается в логике общения, но не обобщения. Такой подход насущен только влогике культуры, в контексте всеобщности гуманитарного мышления, когда каждый предмет понимается, как если бы... он был индивидом, als ob он был произведением (и субъектом произведений) культуры.Логически (и бытийно) самое основное в этих размышлениях: обращение и сопряжение двух идей. Во-первых, самодетерминация ("causa sui") каждого предмета, его несовпадение с самим собой, так сказать, эгоцентристская закраина самобытийного бытия. Во-вторых, идея общения, диалогизм, насущность бытия индивида в общении с иными всеобщими (уникальными) индивидами. Это обращение - основной конструктивный парадокс в понимании уникального феномена и в его бытии (самоопределении). Смысл такого обращения - превращение иного, "вненаходимого" "Я" в мое alter ego, - с сохранением его вненаходимости.

Начало моего - всеобщего - бытия - это начало бытия мне насущного, то есть не моего, коренным образом не моего бытия, - но без него я, или, скажу охлажденнее, - этот предмет - не может быть. Его - нет. Всеобщее и уникальное бытие индивида (предмета) - это не то, что у предмета есть, чем он владеет, но то, что насущно предмету. Здесь также существенно обращениесамого понятия "реальное определение". Понять уникальное означает актуализировать его - к нему обращенную - потенциальную всеобщность. Но такая актуализация есть реальная актуализация уникального, индивидуального, - как всеобщего. Быть всеобщим означает - для единичного - свершить себя, актуализировать себя (культура) как всеобщее. Как насущное - миру, бытию, иным личностям.

Закончу это отступление весьма вольной философской гипотезой, может быть, даже своего рода философской фантастикой. Если растение имеет вне себя бесконечный мир растительной жизни (весь бесконечный космос для растения - это его alter ego), если для камня весь мир - механически-каменный, атомарно-физический мир твердого тела... то возможно предположить, что формирование человека есть формирование его мира, его форм сосредоточения, актуализации бесконечно-возможного бытия. Биологически ("два полушария"), далее, в обращенной на самое себя предметной деятельности... мир, окружающий человека, сосредоточивается, трансформируется - в момент рождения человека, в процессе созревания его расщепленного (на полушария) мозга, - в некий вечный, бессмертный, бесконечный, на человека обращенный, к нему обращенный "субъект", индивид, личность... Бытие и сознание человека - это со-бытие и со-знание двух бытий, двух сознаний индивидуально-человеческого и индивидуально-вечного, бесконечного, но в моем мозгу, в моем бытии завязанного, коренящегося. Эта мировая индивидуальность бесконечна, вечна, личностна... до тех пор, покаживет и мыслит этот малый, слабый, смертный человеческий иидивид. Смерть человека - смерть бессмертного Всеобщего Индивида. В этот момент в аморфное бесконечно-возможное бытие возвращается, расплывается и моя Вселенная. На бессмертный, вечный индивид - alter ego каждого человека; он и бессмертен, и вечен, и бесконечен каждый раз по-своему, в средоточии моего, индивидуального, особенного, этого бытия. Поэтому и общение индивидов есть одновременно общение "своих" вечностей, от-личних индивидуальных Вселенных. Каждый человек порождает, несет в себе своего собственного Судью и Свидетеля. И - гибелью своей - уничтожает Его. Наше бытие всегда двуобращенно: от меня - и мир; из мира (Всеобщего Индивида) - в меня, в мое малое бытие.

Думаю, очерченное мной со-бытие есть фантастическое, образное описание феномена культуры, в его всеобщем онто-логическом смысле. Сейчас несущественно, каков "механизм", или какова "органика", или в чем заключен "социально-логический" смысл этого феномена. Мне просто хотелось воочию ощутить исходный образ того, что означает "понимать уникальное как всеобщее"...

Теперь вернусь к основной теме. Решающая - для феномена самодетерминации - встреча ("вольтова дуга") двух регулятивных идей - регулятивной идеи личности и регулятивной идеи моего-всеобщего разума - всегда происходит в - исходной для данной культуры- форме разумения, реализуясь в произведениях, конгениальных смыслу и замыслу этой культуры.

Так, "эйдетически" устремленный разум античного индивида, сказывающийся во всех сферах его деятельности, направлен на актуализацию бесконечно-возможного бытия - в его образе, - эйдосе, - внутренней форме и одновременно и в том же отношении он направлен на актуализацию - в момент"акме", в перипетиях трагедии - героической личности, способной осуществить такую актуализацию мира.

Так, "причащающий разум" индивида средних веков направлен на актуализацию бесконечно-возможного бытия как "всеобщего субъекта", в антитетическом тождестве "ничто" и "все"... и одновременно и в том же отношении этот разум направлен, ориентирован на формирование - в момент исповеди, в напряжениях"в-(о)-круге-храма-бытия" - средневековой личности - страстотерпца и мастера, способного в действиях, орудиях, целях своих актуализировать именно такую возможность бесконечно-возможного мира.

Так, разум индивида Нового времени направлен на актуализацию мира как предмета познания и - одновременно и в том же отношении - на актуализацию, вроманном остранении, - личности автора, способного и мучительно жаждущего познавать мир и самого себя, то есть понимать вещи в их одиноком "само-по-себе-значимом" бытии. Способного - в действиях и в мысли своей - актуализировать ситуацию паскалевского "мыслящего тростника". В этом единстве (и противоборстве) двух определений (идей) самодетерминации нет ничего мистического. Каждый раз, в каждой культуре, такое единство исходно формируется в определенном (закрепленном в орудиях, в связях "всеобщего труда" и т.д.) замысле самоустремления всей нашей деятельности. Как формируется и как действует этот замысел, я сейчас не рассматриваю. Во всяком случае, мое описание "вершины" культурной линзы имеет рациональный смысл только в единстве с характеристикой ее "основания" и ее сходящихся "граней" (произведений философии, искусства и т.д.), переворачивающих собственное основание "корнями вверх". Очень кратко я коснулся этого "переворачивания корней" и роста нашего сознания "корнями вверх", когда говорил о тех исторических периодах, в которые экстенсивная деятельность, направленная "от человека - на внешние предметы", замыкается "на себя" и разум оказывается способен, даже "вынужден" стать свободным, коренным образом перестраивая свои собственные основания, цели и установки. Думаю даже, что те итоги подобных коренных трансформаций разумения, которые мы наблюдаем исторически, совсем не были предопределены. Эти итоги мы видим уже вошедшими в исторический оборот: от мифа - к логосу; от античности - к средневековому разуму и т.д. Но могло быть (разум в такие исторические минуты действительно свободен!) и другое переосмысление начал мышления; у истории всегда есть неиспользованные (вообще иные, чем состоялись) пути развития. Причем осмысление такого спектра (как реализованных, так и нереализованных - не вошедших в мысль - возможностей разумения и сознания) - одна из основных задач историка культуры и философа культуры. Но будем пока говорить о совершившихся поворотах. Это - периоды, когда - если говорить вместе с Марксом - осуществляется "единство изменения обстоятельств и изменения самой деятельности, то есть самоизменения" (это - периоды, скажу я, уже в отличие от Маркса, не столько социально вынужденных, сколько духовно свободных - selbstschtatigkeit - революций). Понимаю, однако, что, поскольку я сейчас не развиваю этот тезис более детально, мое изложение, особенно в этом его, собственно философском, повороте, может выглядеть особенно трудным и загадочным. Но - приходится рисковать.

4. XX век и бытие в культуре

В XX веке, как я предполагаю, актуализируется не столько та или другая возможность бесконечно-возможного бытия, но актуализируется само бытие мира как бесконечно-возможного, актуализируется само сопряжение различных форм разумения, их диалог. Мир актуален как бесконечно "возможностный". Сила самодетерминации, "социум культуры" оказывается - в потенции своей - уже не "обочиной" (хотя и решающей для поворота основных дорог исторического развития), но - магистральным створом человеческого бытия - в постоянном противоборстве с силами детерминации "извне" и "из-нутра". (Собственно, этому тезису и посвящена вся статья.) Во всяком случае, ясно, что в таком сознательном сопряжении различных форм разумения, различных форм личностного горизонта сила самодетерминации резко возрастает. Индивид в XX веке уже не срастается (не может срастись) с какой-то определенной - одной - формой разума, с однозначной формой общения. Он обречен - если только сознательно не забивает волю своего сознания - быть свободным. Поэтому именно в XX веке и возможно сформулировать всеобщее - онто-логически значимое - определение культуры. Об этом я и говорил в первом очерке этой части. Переформулирую это определение - более жестко и громоздко - еще раз. Конечный смысл культуры (как самодетерминации) - ее основания, граней, вершины - есть (апорийное - в античности; антитетическое - в средние века; антиномическое - в Новое время; парадоксальное - в XX веке)151 сопряжение, сосредоточение двух коренных регулятивных идей (разум - личность) в процессе решающего самоопределения и самоперерешения нашего сознания, деятельности, судьбы. Однако такое - преувеличенно-завершенное - определение нуждается все же в неких оговорках и разъяснениях.

Первое.

Поскольку "идея" - очень трудное и ответственное состояние мышления, объяснюсь здесь до конца. Я совсем не считаю, что регулятивные идеи личности и моего-всеобщего разума существуют в нашем живом сознании в какой-то однозначной понятийной форме. Это - некие предельные и изначальные импульсы, посылы мысли, обращающие наш дух - разум и волю - в русло самодетерминации, самопредопределения нашего сознания, деятельности, судьбы. В произведениях искусства, философии, теории, в нравственных перипетиях эти посылы реализуются, определяются, углубляются и - обращаются "обратно" на нашу волю - наш разум... Вообще, "идея" обычно и понимается в философии именно как такой исходный импульс разума, или, если сказать тавтологично, замысел мышления в долгом и целенаправленном (иногда тысячи понятий охватывающем) интервале его развития. Другое дело, что имеют в виду различные философы, говоря о таком замысле.

Предполагаю, что регулятивные идеи личности и изначального разумения существуют и сосредоточиваются в одно острие - с большей или меньшей мерой понятийной осознанности - у каждого нормального человека. И формируются они вовсе не произвольно, не "от бога". Челнок обращения присущ всей реальной жизни человека - его бытию и культуре. Исходная самоустремленность человеческой предметной деятельности необходимо - в конечном счете - фокусируется в регулятивных идеях, в их неразрывном сопряжении. Сосредоточенный в этих целях разум-воля индивида изобретает изначальную свободу, обращается "на себя", оказывается способным перерешить и изменить смысл и замысел сознания, деятельности, судьбы.

Все эти размышления можно выразить и иначе. В основных "регулятивных идеях", в их сопряжении и взаимопредполагании формируется - и проецируется в сознание - мое внутреннее и - снова раздвоенное - "другое Я" (мое насущное "Ты"...), "личность, способная мыслить изначально, то есть разумно", "разум, могущий перерешить жизнь личности"... Это "другое Я" "больше", основательнее меня самого, оно способно судить мою целостную (от рождения - до смерти) жизнь, способно изменять и переопределять мое извне детерминированное сознание, мою судьбу. Но... Процесс формирования и коренного изменени самого этого всеобщего и (?!) личностного alter ego осуществляется в работе и прозрениях искусства, философии, нравственности... В жизни и свершениях моего индивидуального "малого Я".

Второе.

Конечно, весь очерченный выше феномен культуры как самодетерминации есть сильная идеализация. В своей чистой форме этот феномен столь же "редок" (попросту невозможен) в жизни человека, как, скажем, движении тел в пустоте, в полном всевластии принципа "инерции", без всякого воздействия извне... Как невозможно движение "тел" в образе материальных (и - еще сильнее - математических) точек... Но сама эта феноменологическая невозможность объясняет все реальные трагедии и потенции человеческого сознания и человеческой деятельности. Объясняет их в контексте культуры. Иначе говоря: жизнь индивида всегда осуществляется в схематизме основных (выше очерченных) "регулятивных идей", в возможности совершить невозможное, самопредопределить свою судьбу. И - в отличие от "падающего тела" - человек свободен совершать невозможное. Не каждый - художник или философ. Но работа сознания каждого человека происходит в стремлении самому обосновать начала своего мышления; в стремлении сосредоточить свою судьбу в мгновение свободных решений... То есть - происходит в сопряжении основных идей "исторической поэтики" и "философской логики".

Третье.

Логическим основанием (и аналогом) идеи самодетерминации является то необходимое преобразование логических начал нашего мышления, вне которого ибез которого самодетерминация индивида - этот внутрикультурный процесс - не может быть достаточно фундаментальной. Условно такое логическое преобразование и взаимообоснование начал мышления мы определяем как "трансдукцию" - в отличие от логических форм "дедукции" и "индукции", но также в отличие от формально логической процедуры "традукции"... Так, к примеру, доведение Аристотелем логики "идеальной формы" до идеи "формы форм..." оказалось "трансдукцией" собственно античного мышления в мышление пред-средневековое... Так, доведение Николаем Кузанским средневековой логики "всеобщего субъекта" до идеи "тождества бесконечного минимума и бесконечного максимума" явилось "трансдукцией" средневекового мышления (в его началах) в логику познавательного отношения субъекта и предмета. Перечисление и определение этих решающих - в истории философского разума - "точек трансдукции" Можно было бы продолжить. Но сейчас мне хотелось бы только наметить философско-логический смысл "культуры как самодетерминации". Вспомним теперь реальные напряжения ХХ века (очерк 1). Введу здесь "врезку" - сжатую, сгущенную памятку, что заключала первый и открывала второй очерки этой части. "XX век... ...Жизнь в промежутке и в одновременности различных и - каждый! - претендующих на всеобщность смысловых спектров, зачастую бытующих в нашем сознании в неузнаваемом, расхожем виде (в пределе это - античный эстезис и средневековый текст; нововременное "Знание = сила!" и современное - "Сознание есть там, где есть два сознания, дух - там, где есть два духа"; западное - "Cogito ergo sum" и восточное - "Существую действительно, когда - не "Я"...")... ...Поступок - как риск перерешения заново исторических судеб... ...Каждый предельный смысл моего бытия осознается как ответ на столь же всеобщий и столь же вопрошающий смысл, - вопрос и возглас "SOS!", обращенный - в моем собственном сознании - к этому иному, единственному смыслу... ...Разум, находящий истину (в физике, в математике, в гуманитарном мышлении) только в сопряжении и взаимообосновании (взаимоотрицании) противоположных форм разумения, - в обращении исторически последовательных, но логически сопряженных философских миров, эстетически замкнутых художественных поэтик... Элементарность самодействия вместо нововременной неделимости "действия на...". ...Восприятие эстетического схематизма "прогресса" - "действие третье, те же и..." - как всеобщей формы соотнесения исторических эпох, знаний, умений... ...Общение не через анонимный "продукт", но через "произведение" становится не обочиной, но - сквозь магический кристалл - средоточием какой-то единой и всепроникающей социальности... ..Сближение бытийных и бытовых болевых точек нашей жизни. Вышибленность из привычных луз застывшего и неуклонно развивающегося социального бытия: войны, революции, окопы... Выбор своей собственной "малой группы" как свободное решение очень одиноких людей...

...Разрыв, рассечение ранее плотно сросшихся и слежавшихся регуляторов человеческого поведения - разума и воли, - нравственности и поэтики, - души и - духа. Необходимость для индивида самому находить живую воду, соединяющую и сращивающую переломы времени. Или - сознательный отказ от поисков живой воды... Мучительный риск - каждый раз заново, чуть ли не каждый день, в трудном решении - изобретать, "что, и как, и для чего делать"... "почему, зачем и как жить"...

...Научно-техническая революция конца века и неумолимое нарастание того нового социума "всеобщего труда", социума "свободного времени", что так насущен теперь во всех сферах деятельности, в общении - сквозь эпохи -одиноких, оторванных от почвы, отъединенных, растущих "корнями вверх" индивидов нашего времени...

Современные разум, душа, сознание с такой же силой тянутся к этим новым феноменам бытия, с какой отталкиваются от них, в ужасе устремляясь в спасительное "бегство от чуда" "самосвободного бытия". На этом завершим нашу "врезку" - выдержку из начала этой части. Пусть теперь читатель снова мысленно совместит эту памятку трагедий и сдвигов в сознании людей XX века с теми определениями культуры как феномена "самодетерминации", что были развиты только что в третьем очерке. Надеюсь, что совмещение этих двух проекций позволит, во-первых, более внимательно, рефлексивно, сосредоточенно понять повседневные, бытийные напряжения современной жизни как пред-определения социума (Gemeinschaft) культуры; позволит, во-вторых, выйти к логическому определению культуры в ее всеобщности. В ее современном смысле.

Этот современный смысл культуры, нечленораздельно шумящий в чересполосице нашего сознания накануне XXI века, возможно уловить в наиболее связной и осмысленной форме (пока еще не в запаздывающих философско-логических ядрах,но...) в нравственно-поэтических открытиях начала и середины XX века.Тема "XX век и бытие в культуре", проблема самодетерминации нашего сознания в катастрофах и трансформациях XX века, была впервые осознана и творчески остановлена в коренной перипетии, свойственной именно и только человеку нашего времени. -Суть этой новой нравственной - поэтической - перипетии с особой резкостьюи откровенностью выявилась в начале века, в 10 - 20-х годах, затемнившись исместившись к середине столетия. Может быть, резче всего, острее и трагичнеевсего выразил (точнее - ощутил...) смысл этой трагедии, этой новой болевойточки свободного - и ответственного - поступка, нового нравственногокатарсиса, Александр Блок.

Не буду сейчас приводить цитат; академический тон противопоказан жанруэтих размышлений. Сгущенный смысл мучений Блока может быть сформулирован (вовсяком случае, я его понимаю) так: ..Нравственный космос вечно возникает из хаоса духовного мира. Обновленное, изначальное рождение космоса из хаотической стихии - только онодает нравственности (и - поэзии) внутреннюю жизненную силу. Чрезмерноепродление, растягивание сроков жизни одного космоса есть его (и -нравственности - поэзии, в нем заключенной) вырождение, уплощение; означаетпревращение культуры - в цивилизацию, нравственности - в мораль, поэзии - вовторичную выморочную поэтичность.

...В начале XX века, в 1908 - 1910 годах, наступил момент нового сгущения хаоса в космос, нового рождения нравственности и поэзии. Только вслушиваясьв музыку безначальной стихии, возможно уловить, сгустить, сосредоточить,гармонизировать новую поэзию - новую нравственность - новую культуру.

...Смысл этого нового начала - сопряжение предельно одинокойиндивидуальности и артистизма, почти - протеизма152. Возникает новая, стольже безвыходная, как и все прошлые, трагедия духа. Индивид должен, индивиду насущно выиграться, полостью перевоплотиться в иные чужие судьбы и роли ("за всех расплачусь, за всех расплачусь" - Маяковский), но тем самым потерятьсебя, утратить свою индивидуальность, свою самотождественность. Стать темпустым местом, которое - если перевернуть известное изречение - свято не бывает. Стать нравственным промежутком. Но индивиду XX века - с той же насущностью - необходимо отъединиться от всех других (даже самых близких), быть наиболее самобытийным, постоянно сосредоточиваться на своем начале, отталкиваясь к той точке или той грани, где хаос и космос, стихия и гармония непосредственно соприкасаются, просто -событийствуют друг с другом. Где рождается только его (этого индивида) мир, только его уникальное, единственное всеобщее.Но индивид современности никогда не может оказаться в середке этого "своего мира" (как - относительно уютно - располагался в своем доме человек XVII - XIX веков).

Если исторически в трагедии Гамлета роковое "быть или не быть..." былофиксированным, отрезающим бесконечную детерминацию, началом жизненного,биографического "тире", то в трагедии современного индивида это начало ничего не начинает, оно замкнуто на самое себя. Современный индивид всегда - и в жизни и в сознании - вынужден балансировать на линии абсолютного начала- одновременно вне и внутри "своего мира", в постоянном кануне своего бытия - своего небытия. Его бытие всегда только возможно. И только в этой неверной возможности - постоянно.

И то и другое определение жизни современного индивида - и артистизм, играв "промежуток", и абсолютная самобытийность - неотвратимы и дополнительны (всмысле Нильса Бора), они образуют исходную нравственную перипетию - на пределе, в "горизонте личности"... - разрешаемую свободным нравственнымпоступкам, свободным даже (и только...) в напряжениях и неотвратимостях XXвека.

В котле социальных потрясений XX века красивая версия Блока - артистизм,дополнительный к индивидуализму, - претерпевает решительный сдвиг. Вотчаянном пароксизме социальных превращений роли сливаются и возникаютстранные, многоголовые кентавры. И - одновременно - предельногиперболизируется очень одинокая индивидуальность.В назревающей нравственной перипетии (в ее новой, судорожной и - вновь - предварительной редакции) с особой силой стягиваются в тождество и с той жесилой отталкиваются друг от друга: почти восточный коллективизм, слипание индивидов в анонимный всеобщий социум ("я счастлив, что я этой силы частица,( что общие даже слезы из глаз, ( сильнее и чище нельзя причаститься ( квеликому чувству по имени класс"), и - почти ницшеанский, гиперболический,всех и вся поглощающий индивидуализм. Но нравственный выбор в этой ситуации всегда есть выбор... невозможного третьего - действительно нравственного катарсиса. Чтобы объяснить только что сказанное, переключу тончайшее блоковское предощущение этой перипетии в редакцию Маяковского - откровенно резкую, плакатную, вообще не могущую разрешиться новым катарсисом, мучительно затарможенную на исходной безвыходности. В редакции Маяковского не может возникнуть та поэтика тайной свободы, что рождалась в поэтике Бориса Пастернака, или Марины Цветаевой, или - с особой пластичностью и освобожденностью - в поэзии Осипа Мандельштама. Но именно поэтому поэтика Маяковского экспериментально значима в моих размышлениях. На вопрос одного из собеседников, почему и чем ценен пафос поэзии Вл. Маяковского для Александра Блока, тот лаконично и загадочно ответил: "Демократизмом!" (напомню, что речь шла о ранних стихах и поэмах Маяковского, об "Облаке в штанах" или "Флейте-позвоночнике", обычно обвиняемых в скрытом ницшеанстве). Вот как я понимаю этот ответ Блока: Ранний Маяковский гиперболично - причем поэтически - демократичен (это новая форма поэтики демократизма, отличная от демократичности Некрасова, не говоря уже о разных вариантах Демьяна Бедного). Я вбираю в себя, воплощаю собой все боли и все страсти и все отчаянья всех - обязательно всех! - людей улицы, площади, бездомных, бессловесных, безъязыких, не могущих - сами! - "кричать и разговаривать". Мое слово - по определению изначально. Это слово, рождающееся из мычания, из нечленораздельности, из междометий, из площадных фразеологизмов. Помните? -

...Думалось:

в хорах архангелова хорала,

Бог, ограбленный, идет карать.

А улица присела и заорала:

"Идемте жрать!"

...Во рту

умерших слов разлагаются трупики, -

только два живут, жирея,

"сволочь"

и еще какое-то

кажется - "борщ".

Поэтическое слово Маяковского всегда на грани немоты, всегда трудно рождается, еще труднее становится поэзией и - всегда - должно сохранять исходную первородную связь с мычанием (хаосом?), с уличной бессмысленной вне- и анти-поэтической речью. На этом чуде рождения поэзии из мычания, ругани, уличного сквернословия, из сознания безъязыких людей и на этом риске - вновь и вновь - падения поэтического слова - в миазмы мычаний; глубочайшей любви - в животную, зверскую страсть - только на этой грани и существует поэтика Маяковского, его поэтическая гениальность. Стоит забыть эту изначальную муку - насущность и невозможность своего слова (ведь улица всегда говорит на ничьем, безличном, фразеологическом языке!), стих Маяковского сразу становится банальной (пусть умелой) версификацией. В этом смысле, даже без "Окон Роста" (вариант безъязыкого уличного слова), невозможен поэтический взлет "Про это". Маяковский все время оставался веренсебе, своей поэтике, и поэтому всегда существовал на лезвии ножа - не только в жизненном плане, но в плане поэтическом, на грани мычания, фразеологизма, уличного пустословия... - однозначной плакатности. В разные годы мычание выступало в разных воплощениях.

Но вот здесь-то и есть одна существенная тонкость. Слово, рождающееся в "Облаке...", рождается из немоты и мычания, жаждущих стать членораздельной речью, из немоты, чреватой поэзией. Из отчаянья людей,потерявших свое слово (не свое, а своей социальной страты, из которой ты выброшен на улицу, на площадь и - в немоту). Из мычания изгоев, не желающих говорить на общем - для этой прослойки или класса - языке. Очень существенно, что мычание и рождающееся из него слово раннего Маяковского - слово очень одиноких, отъединенных (причем социально отъединенных) людей - это слово и видение люмпенов, но люмпенов XX века, люмпенов, вышибаемых из своих социальных луз теми же - только еще назревающими, предчувствуемыми - мировыми войнами, революциями, окопами, нарами концлагерей. В XX веке сама эта вышибленность из социальных луз оказывается основным социальнымфеноменом. Или, точнее, если смотреть и слушать из 10 - 13-го годов, предсказывается, предвидится основным, всемирным, вселенским феноменом. "В терновом венце революций / грядет шестнадцатый год. / А я у вас его предтеча, / я где боль - везде, / на каждой капле слезовой течи / распял себя на кресте..." Здесь два момента. Во-первых, сама эта предвидимость, предвосхищаемость есть существенный импульс поэтики раннего Маяковского (совсем по-другому - Блока и совсем-совсем по-другому - Пастернака в цикле "Сестра моя жизнь"). Исполнение предвидений (Маяковский) и вслушиваний (Блок) истинной поэтики вызвать уже не может. Вблизи эту поэтику не разглядеть, не расслышать. Во-вторых, существенно, что немота, рождающая это слово, действительно отчаянная немота, и - страшная жажда крика, и - "послушайте, если звезды зажигают, значит, это действительно кому-нибудьнужно...". Это та грань хаоса и космоса, то отбрасывание к началу, что столь присуще поэтике - нравственности XX века. Но вот фразеологичность "Плакатов Роста" (ясно, почему Маяковскому - поэтически - была необходима эта до-поэтическая немота) явление все же совсем другого толка. Это - самодовольная немота, выдающая себя за самую что ни на есть организованную речь. Это - фразеологизмы, уже не жаждущие стать -впервые произнесенным - словом, это фразеологизмы, жаждущие все слова (а особенно слова, произносимые "впервые", вспомним "Урал впервые" Бориса Пастернака) превратить во фразеологизмы, в общие места, в рефлексивные отклики - удары и - отпоры. И с другой стороны, эта уличность и площадностьне одиночек, мучающихся своим одиночеством, но - силы слившихсяиндивидов-частиц. Здесь есть, конечно, чувство выхода из одиночества: "...ясчастлив, что я этой силы частица, что общие даже слезы из глаз..." Но естьи полное освобождение от личной ответственности за исторические судьбы, завсе, бывшее до... и за все, что будет после... А в таком освобождении от ответственности всякая, даже малейшая возможность нравственности ужеисчезает. (Я не говорю сейчас о социальных, жизненных и бытовых причинах,провоцирующих, ускоряющих, усугубляющих все эти сдвиги в поэтикеМаяковского. Мне важно было наметить основные личностные, и эстетические, исобственно нравственные перипетии этих смещений. В их исходнойсамозамкнутости.)

Вернусь к очерку самой этой перипетии. ...Чем с большей силой и беспощадностью жертвенности мое "Я" (индивида XX века) вбирает в себя муки, и страдания, и жажду членораздельной речи всех других одиноких людей площади, тем больше и пустее оказывается зияние вокругменя, тем меньше мне нужны другие люди и страсти, - ведь все и вс„ втянуто в меня, в мои страсти, в мое отчаянье, в мою обиду... ("любящие Маяковского!" - да ведь это ж династия на сердце сумасшедшего восшедших цариц"). Эпос (все люди) и лирика (только "Я") сжимаются в предельную эгоцентрику и -одновременно - в предельную всеобщность (и, может быть, анонимность? безликость?) моих (?) ощущений и мыслей. Но этот один "Я", исключающийвсякое общение и всякую речевую перекличку (это - Владимир Маяковский? Или это - узник в камере? Ратник в окопе? Выброшенный из дома переселенец?), нетолько один, он еще - одинок. Он не имеет никого рядом с собой; он сам исключил (включил в себя) всех других людей и все иные, от меня отличающиесямысли и чувства. Собственные тайные чувства Марии из "Облака в штанах"никогда и ни в какой мере не тревожили Маяковского поэмы, не влияли на поэтику стиха... Человек этот, поэт этот страшно жаждет общения (хоть с созвездием Большой Медведицы...) и абсолютно не способен общаться; вся его эгоцентрическая суть, все его гиперболические личные устремления - это возможность (и невозможность) стать не одиноким, выскочить из поэтической-нравственной воронки, втягивающей "в себя" все человеческие страсти, мысли, даже - простые ощущения, и оставляющей вокруг полную пустоту и безлюдность.

Это - снова - канун - наиболее полного и прямого общения. Общения простых, нормального роста и очень одиноких людей.

...Я человек, Мария,

простой,

выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.

Мария, хочешь такого?

Снова - отталкивание к до-начальному началу, к точке, где хаос вновь и вновь пытается и не может самостоятельно и свободно породить космос человеческих отношений. Но в такой жажде простого человеческого слова каждая банальность и любое общее (пустое) место легко покажется открытием. Новым светом. А это все же -банальность и пустое место, только особенно опасное тем, что претендует напредельную и всеохватывающую новизну. Это - "общие слезы из глаз" очень и очень одинокого человека.

Но довольно о Маяковском. Я лишь хотел наметить - именно наметить,предположить, загадать, - но отнюдь не разрешить и не разгадать - тунравственную перипетию, что с особой силой и с откровенной жесткостью (даже- жестокостью) сказалась в заторможенной поэтике стиха Маяковского, немогущей разрешиться в катарсисе свободного поступка. Свободного "тайнойсвободой" Пушкина и Блока, а не произволом эгоистических или (и)коллективистских судорог...

Поворот "Трагедии Александр Блок" в русло "Трагедии Владимир Маяковский"- это лишь одно из ответвлений нравственной перипетии XX века. Ответвление,социально определяющее первую треть нашего столетия. Однако еще в 10 - 20-е годы были великие лирики - Пастернак, Мандельштам, Цветаева (если оставаться в пределах России), которые оказались способными - возможно, благодаря заторможенности своего общественного темперамента - болезненно воспринять, как неизбежно срывается (в пропасть общих мест...) самый высокий поэтический голос, как только он провозглашает: "Я счастлив,что я этой силы частица, что общие даже слезы из глаз..." Эти лирикибезнадежно и глубоко плодотворно стремились взаимопредложить и взаимоисключить "высокую болезнь" песни (эгоцентрическое ритмизированиемира) и освобождающий соблазн полного самоотречения ("во имя...").

Еще двусмысленней, чем песнь,

Тупое слово "враг".

Гощу. - Гостит во всех мирах

Высокая болезнь.

Всю жизнь я быть хотел, как вы,

Но век в своей красе

Сильнее моего нытья

И хочет быть, как я.

Пастернак Б. Высокая болезнь

Именно эти лирики 10 - 20-х годов в значительной мере предвосхитили всеобщий нравственный смысл коренных трагедий личности XX века. Тот смысл, что исторически входит (начинает входить) в светлое поле сознания только в конце века. Точно сказала о превращениях интеллигентского сознания первой трети века Лидия Гинзбург в своих гениальных заметках "Поколение на повороте"153. Завяжу на память четыре узелка. Во-первых, еще раз подчеркну. Коренная "точка" нравственной ответственности и свободы смещается в XX веке (во всяком случае, в Европе) к исходному началу жизни и исторического бытия, на пограничье изначального, до- и вне-культурного хаоса и - культурного космоса, образа. Бытийные и нравственные ситуации ХХ века постоянно вновь и вновь отталкивают индивида в эту исходную точку его первоначального становления человеком. В этой точке его мысль и чувство все время тормозятся, задерживаются, действительно сосредоточиваются. В эту невозможную "точку зрения", расположенную где-то накануне бытия (своего, всех - одиноких - людей, мира...) сосредоточиваются - в каждом откате нравственной рефлексии - все остальные жизненные периоды,заново перерешаются и переосмысливаются. Эта точка начала есть та точка, в которой осуществляется нравственно-поэтическое общение индивидов XX века, в той мере, в какой они живут в "горизонте личности". Нечто аналогичное - причем вряд ли это только аналогия - происходит, скажем, в современнойквантовой механике, понимающей бытие микрособытия не в ситуацияхдействительности (или - сущности), но в его (этого события) возможности (потенции) быть. Возможности быть частицей или волной, находиться (место!) и действовать (импульс!).

Снова повторю: Гамлетово "быть или не быть", значимое впоэтике-нравственности Нового времени (см. выше) только как исходная точка жизненного тире, как завязка (отстраненного) романа-биографии, здесь - в XXвеке - оказывается единственной осмысленной точкой, втягивающей в себя -нравственно - всю жизнь, всю судьбу (в ее кануне); так же как точка смерти (исповеди) втягивала в себя - нравственно, как преддверие вечности, - всю судьбу человека средних веков.(Замечу в скобках, что вся формальная поэтика искусства ХХ века проникнута этим отталкиванием к началу. Тело, рождающееся из гранита, из мрамора, застигнуто в точке этого рождения, и тогда изображение (но это уже не изображение) дикого камня столь же существенно, как и плоть рожденного тела. Поэтическая строка, не полностью высвобожденная из нечленораздельной, дикой речи и вновь смыкающаяся в звуковое и смысловое начало. Музыка, в ушах слушателя возникающая из какофонии городских, уличных природных шумов, норождающаяся так, чтобы само это рождение поэтики из хаоса было основным предметом изображения и - основным импульсом воображения зрителя, слушателя, читателя. Значимо также то, что само общение автор - слушатель (или - зритель) подчинено здесь также (как и в нравственных коллизиях) этому отталкиванию к началу, совместному додумыванию, доработке художественного произведения, или - что, по сути, то же самое - совместному балансированиюна грани хаоса и космоса. Воля настоящего художника ХХ века всегда направлена на рождение космоса, но торможение в изначальной точке чревато (особенно если художническая воля чуть-чуть ослабнет или не так сработает...) срывом в клубящийся хаос. И здесь внутреннее тождество поэтики-нравственности становится особенно наглядным и явным.) Это во-первых.

Во-вторых. Риск изначальности, присущий нравственным перипетиям XX века, по большей части делает невозможным, несбыточным столь необходимое в автоматизмах повседневной жизни ссыхание нравственности в мораль, в кодексы однозначных норм и предписаний, обычно (в другие нравственные эпохи) легко входящие в плоть и кровь, мгновенно подсказывающие, как следует поступать, как следует жить.

Современный человек стоит еще перед одной мучительной трудностью: в той мере, в какой он морален (вздох облегчения!), он - вненравствен. В XX веке основная линия этических переключений расположена не всхематизме "нравственность - мораль...", но в схематизме "вненравственность - нравственность", в мучительных атаках нового и нового рождения нравственности из сгустков хаоса. И только в таком рождении заново, в некойпротивопоставленности облегченным вздохам морали нравственность обладает вXX веке внутренней силой, насущностью, необходимостью, возможностью порождать истинно свободные поступки, то есть быть действительнонравственностью.

В-третьих. Та же привилегированность исходной, изначальной точки, характерная для современных нравственных перипетий - в отличие от "акме" античности, "исповеди" средневековья или биографического, "романного тире" Нового времени, - объясняет своеобразие той формы произведения, которая органична для этой нравственной рефлексии, для обращения на себя (самодетерминация) вседневных этических вопросительностей. В самом деле. Если в прошлые эпохи эта форма рефлексии (в поэтике определенного рода воплощенной) легко обретала предметность, отрываясь от непосредственной связи с личностью автора (конечно, опосредованная связь идеей авторства была, начиная с античности, совершенно необходима), то в современности все обстоит иначе. Образ "культурного героя", воплощающего в себе основные перипетии нравственности, перипетии, неразрывные с самим этим образом, с особым горизонтом личного бытия (ср. Эдип, Прометей, Гамлет), - этот образ теперь - в наиболее характерных случаях - неразрывен с образом автора в его поэтическом пред-, во- и пере-воплощении. Причем сам образ автора здесь - в отличие от XIX века - не дан, но каждый раз рождаетсявпервые из хаоса доавторской биографии поэта. Переживание и из-ображениеэтого исходного мучительного (или - спокойного - ср. А.Кушнер) рожденияавтора, торможение в этом акте, в этой точке, в этот момент впервые -рождения человека культуры и является той по преимуществу лирической формой,что конгениальна веку XX. Почти случайно, по ошибке наборщика, возникшее название трагедии В.Маяковского - "Владимир Маяковский" в этом отношении конгениально времени. Я думаю, что форма лирики154 столь же необходима для нравственно-поэтической перипетии нашего времени, как трагедия античности,храм средневековья или роман, романное слово Нового времени.

Само понятие лирики, становящееся в XX веке средоточием нравственно-поэтической трагедии, резко изменяется ("Я вытомлен лирикой - мира кормилица, гипербола прообраза Мопассанова". Вл. Маяковский. Люблю). Но смысл этой гиперболы совсем не в непосредственной речи от первого лицаи не в "из-меня" излучающейся энергии мира ("взбухаю стихов молоком, и не вылиться...") - как это прямо и жестко выразилось в поэтике самого Маяковского. Как раз такая Я-гиперболичность затемняет эстетическую и соответственно - нравственную суть дела. Эта действительная суть заключена в постоянном сопряжении - в жизни произведения (и в живом общений "автор - читатель") двух ипостасей моего "Я". Одно ядрышко этой "двойчатки"155 - "Я"-автор, стоящий вне произведения, застигнутый в процессе формообразования и, именно в этом своем вне-бытии, изображенный внутри произведения и воображенный читателем во всей его (автора) внеположности.

Другое ядрышко той же "двойчатки" - "Я", влитое в произведение, ставшее произведением, отпущенное на волю свободного, отделенного от автора общения - в веках, - или - одиночества - на века - если читатель не найдет, не откроет бутылку, хранящую мое письмо, моего Джинна. И это не только ядро поэтики, это - ядро современной нравственности.Образы личности, персонифицированные ядра нравственных перипетий XX века - это не воображаемые "Эдип", "Прометей"... "Гамлет", "Дон-Кихот"... это -трагедии "Владимир Маяковский", "Борис Пастернак", "Осип Мандельштам", "Марина Цветаева", "Марк Шагал", если ограничиться лишь русскими темами и вариациями. В этих лирических образах никогда не могут быть оборваны кровеносные сосуды от произведения к неповторимой, изменяющейся, смертнойличности автора. Автор обращается с читателем и - в нравственном плане - сличностью другого человека, как некто, не совпадающий со своим воплощеннымобразом, некто, существующий в реальной жизни, во внепоэтической, случайной,хаотической действительности. И одновременно это общение осуществляет отделенный от этого индивида, воплощенный в произведение - образ автора. Соответственно, "Я"-читатель (или зритель) насущен для автора в своей (зрителя, читателя) до-поэтической, хаотической, "дикой", внекультурной плоти и - в своем поэтическом образе, в своей эстетической и нравственной сути, в своей воле (свободе) довести до полного, завершенного воплощения на полпути остановленное, сохраняющее стихийность камня, речи, красок - произведение. И - прежде всего - произведение, которое можно определить так; бытие автора на грани хаоса и космоса, индивида и личности, - накануне свободного изначального общения. Но, как бы ее ни определить, коренная "двойчатка" лирического со-бытия ("автор-произведение") всегда отсылает - в XX веке - к началу. Началу произведения, - застигнутого в момент его трудного создания; предметов и мира, - застигнутых в момент их - впервые! - формирования; нравственного поступка, - застигнутого в момент рождения, - из дикой, донравстренной стихии. Поступка, совершаемого в полной мере ответственности за окончательное превращение, за его успех и - за торможение в заклятой точке начинания. За навечную задержку этого превращения. Причем и мгновенность (вот сейчас, в этот момент, в этой точке мир начинается, вот сейчас, тотчас же он погибает...), и вечность (это начинание вечно, кругами расходится в бесконечность) одинаково необходимы и длянравственной и для поэтической закраины современного бытия индивида в "горизонте личности"...

В искусстве "вечный этот мир весь начисто мгновенен (как в жизни только молния). Следовательно, его можно любить постоянно, как в жизни только -мгновенно"156 (Б.Пастернак). Или: "Весь век удаляется, а не длится любовь, удивленья мгновенного дань". Поэтика Мандельштама или Пастернака, наверно, глубже проникает в начальную "двойчатку" нравственно-поэтических перипетий XX века, чем преувеличенно заторможенная поэтика Маяковского. В поэтике и поэзии Маяковского речь идет о тотально всеобщем, вселенском пароксизме превращения, исключающем и все другие начала, и сам парадокс извечного бытия заново творимого мира. Формирование моего мира здесь целиком впитывает в себя все другие возможные миры, начисто обезлюживает жизнь. Космос затаптывает "спору" травы и... обретает облик (?) хаоса. Столь же единственный и всепоглощающий мир строит для себя и каждый читатель Маяковского. Исключая (впитывая в свою эгоцентрику) всех других людей, все явления природы. До гиперболы возгоняя свое отчаянное одиночество. В поэтике Мандельштама или Пастернака речь (именно речь...) идет о таком моем (даже - подчеркнуто индивидуальном) созидании и восприятии мира впервые, которое не только не исключает, но предполагает такие же (но - совсем иные...) возвращения к началу у всех других - не у всех "вообще", но у всех, включенных в круг моего индивидуального общения, взаимообщения, -людей, явлений природы, "листьев травы"... "И счастье сотен тысяч не ближе мне пустого счастья ста..." (Б.Пастернак). И само общение происходит и сама нравственность заново рождается в уединенных точках такого начала - в каждой капле росы, в каждом моменте бытия157. "Не знаю, решена ль загадка эги загробной, но жизнь, как тишина осенняя, подробна" (Б.Пастернак). Но обязательно - каждый раз заново. И обязательно - каждый раз -и звечное. До меня и отдельно от меня сущее. - Звезды и - добрые чувства.

Звезд в ковше Медведицы семь.

Добрых чувств на земле пять.

Набухает, звенит темь,

И растет и звенит опять...

Не своей чешуей шуршим,

Против шерсти мира поем.

Лиру строим, словно спешим

Обрасти косматым руном.

О.Мандельштам

Эту подчеркнутую объективность, нравственно переживаемую как откровение и художественно изображаемую как парадокс, эту извечность авторски изобретаемого мира - каждого рассвета, каждого ливня, каждой травинки, становящихся плотью стиха, полюсом нравственного сознания, - точно воплотил в своей поэзии и выразил затем рефлективно Борис Пастернак: "Для выраженья того чувства, о котором я говорю (чувства объективности моего, авторизованного мной мира... - В.Б.), Пушкин должен был бы сказать не о Татьяне, а о поэме: знаете, я читал Онегина, как читал когда-то Байрона. Я не представляю себе, кто ее написал. Как поэт он выше меня. Субъективно то, что только написано тобой. Объективно то, что (из твоего) читается тобою или правится в гранках, как написанное чем-то большим, чем ты"158. Существен этот пастернаковский сдвиг "на поэму" пушкинского парадокса, сосредоточенного в судьбе Татьяны. В-четвертых. Те три "узелка на память", которые я только что завязал, были пока сформулированы в редакции 10 - 20-х годов, отталкиваясь от коллизии "гуманизм-артистизм", намеченной Александром Блоком. Но сейчас, к концу XX века, все видится иначе. Блоковский "артистизм" обнаружил сейчас - в своем тайном ядре - не только игру ролей, но - сопряжение различных форм культуры; различные всеобщности (спектры смыслов) исторического бытия постепенно (а иногда - порывами) подтягивались в одно культурное пространство (XX века) и сопрягались в нем - не иерархически, не по схематизму гегелевского "снятия" или просвещенческого "прогресса", но - одновременно, взаимо-соотносительно, равноправно, с векторами в обе стороны (от более ранней культуры - к позднейшей, от более поздней - к более ранней... только еще предстоящей, предугадываемой). Различные смысловые, но значит и нравственные... спектры: "античный средневековый, нововременной; западный, восточный просто событийно оказались в сознании современного человека (европейца, азиата, африканца...) одновременными и сопряженными друг с другом, вступили в сложное диалогическое сопряжение.

Событийно оказались... Это - вновь вспомним - крушение колониальных империй; реальная информационная и экономическая всемирная связь; революционные сдвиги, смещающие и сближающие разные временные пласты; соположение восточного и европейского искусства, художественных форм антики, средневековья (иконопись), современных эстетических новаторств; принцип соответствия и принцип дополнительности в физике - принципы, исключающие иерархическое гегелевское "снятие"... Я сознательно перечислил самые различные по значимости феномены, в совокупности затрагивающие все этажи жизни современного человека. Смыслы различных культур осознаются (и реально существуют) в XX веке уже не как высшие и низшие смыслы; каждый из них справом претендует на всеобщность, единственность, вершинность, хотя - нашем современном сознании - они имеют смысл (действительно культурный смысл) только в отношении друг к другу. Только в сопряжении и споре. Но именно в таком одновременном сопряжении (на грани...как сказал бы Михаил Бахтин) они действительно осуществляются как феномены культуры, как неисчерпаемые источники своего культурного смысла, заново порождаемого и трансформируемого только в ответ на вопросы и сомнения других, столь же всеобщих смыслов культуры, других актуализаций бесконечно-возможного бытия. Индивид XX века существует, сознает и мыслит в промежутке многих культур. Мыслит на той безобъемной грани, которая вне-культурна и внутри-культурна,по определению, в одном и том же отношении. Но такое "мышление на грани" иесть философский смысл (идеализация) собственной природы разума.В этом одновременном и обратимом общении культур, проникающем теперь в повседневные срезы быта, раскрывается и освобождается от первоначального нигилизма и первоначальных ницшеанских соблазнов исходная идея отбрасывания всех определений культуры к безначальному началу, к точке превращения хаоса - в космос. Теперь этот хаос осознается - одновременно и в том же отношении - как абсолютно и безоговорочно до- и вне-культурный и - как исключительно внутри-культурный, возникающий в точке превращения одного культурного космоса (в пределе его развития) в другой культурный космос. В другую форму бесконечного преображения довременного хаоса в этот смысл человеческой культуры. С особой парадоксальностью эта коллизия реализуется как раз в отношении к нравственности. В XX веке отталкивание к абсолютному нравственному началу осуществляется в... самой середке действительно культурного бытия, в разуме действительно культурного индивида. Скажем, в точке перехода античных и - средневековых; средневековых и... нововременных перипетий. Перипетий Запада и Востока. И этот переход может осуществляться только Разумом, только в разуме, но ни в коем случае - не а инстинктах и голых эмоциях...

В перипетиях современности всеобщее определение нравственности (общение - на грани - различных нравственных трагедий; коллизии их предельного перехода...) оказывается вместе с тем неповторимым, особенным смыслом нравственности XX века.

Теперь нечто вроде вывода: смысл современной нравственной перипетии, воплощаемый в общении лирических образов, - это - "впервые - начинание" извечных и всеобщих нравственных форм - в точке, где их еще нет (хаос...), в точке их - только возможного - бытия. Но это означает - ответственность и свобода их начала (1), - ответственность и свобода извечного бытия (моего бытия) в этих нравственных формах (2), - ответственность и свобода человеческого бытия накануне этих форм нравственности, в "дырах" их небытия (3).

Так - по идее. Другое дело, что в сознании современного человека коллизия эта обычно срабатывает - в конце века - совсем иначе, чем в намеченном идеальном схематизме.Близость нигилистической пропасти... рядоположенность самых ранних и самых поздних по времени нравственных смыслов... соблазны различных тоталитарных режимов, вбирающих в себя воли, и страсти, и личные цели "простых людей" и освобождающих "винтики" от всякой индивидуальной ответственности за свои поступки, и - многое-многое другое... - все это облегченно разрешается в хитрых попытках ухватиться за один из старых, добрых (сейчас он кажется особенно близким) до-культурных или в мораль вырожденных культурных смыслов. Тем более что в историческом преображении он выглядит соблазнительно уютным, ладным, бесконфликтным. Наименее способным к рождениям и смертям. По большей части эти умильные ретроспекции современного усталого сознания, сознания "на исходе"... вообще ничего общего не имеют не только с началами нравственности, но и с исторически укорененными нормами морали. Вновь повторю один из фрагментов, сформулированных в начале второй части. -

Будет ли это придуманный деревенский лад (затемнивший в сознании толстовскую власть тьмы...); будет ли это вымышленный - в пафосе перевернутых западных ценностных знаков - внеличностный и внеразумный Восток- Восток современного малообразованного европейца; будет ли это возрожденная религиозность, лишенная культурного и духовного максимализма христиански средних веков... Будет ли это социальная утопия, относящая современность,сегодняшнюю жизнь сегодняшних неповторимых людей (и всю реальную историю) кпредысторическим родовым мукам и дающая гетерогенной, индивидуализированной современной жизни единую, общую ("счастье сотен тысяч", счастье миллионов) цель и направленность. В любом случае личная ответственность перекладывается"на совесть" неких анонимных общностей (патриархальных, священных или - грядущих).

Все эти, легко находимые ценностные утешения сразу же подменяют нравственность заемными, где-то и когда-то имеющими смысл, сухими, однозначными моральными нормативами. А поскольку современные нравственные перипетии, о которых я вкратце только что сказал, особенно нетерпимы кморальным ссыханиям, то все эти поспешные, надуманные (в том-то и горе!) морали, облегченные и усталые, оказываются предельно и рискованно вне-нравственными, лишающими индивида всякой способности к свободному нравственно ответственному поступку, к тайной свободе Пушкина или Блока. Но это уже другой вопрос. Сейчас существенно иное. Мое краткое описание неповторимой нравственно-поэтической перипетии XX века ведет к одномупринципиальному выводу.

Идея начала - как коренная идея всей культуры нашего времени - означает, что эта, назревающая сейчас, культура (всеобщий "социум культуры") имеет своей доминантой разум по преимуществу философский, даже более всеобще - философскую интуицию нашего сознания. И нравственность, и поэзия, и теория... в канун XXI века оказываются современными в той мере, в какой они выходят на грань, в точку философского начинания ("впервые"). Но эта бытийная изначальность всех феноменов культуры непосредственно смыкается в XX веке с трагедийным началом удел личности. Именно это непосредственное сближение двух регулятивных начал культуры сообщает лирический смысл философскому разуму и - философский смысл личностной поэтике. Однако "гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить...". Никогда еще наш разум не был так далек от философского умонастроения, чем в конце XX века.

5. Может ли сбыться философский разум культуры?

Здесь есть одна проблема, что все время оставалась в подтексте наших размышлений, - но - предполагаю - все больше назревала в сознании читателей. Архитектурное сведение целостного свода "социума культуры" требует той точки предельного самообращения нашего разума, где он способен изменять - свободно изменять - основания, начала собственного бытия, где разум по-новомуактуализирует бесконечно-возможное бытие мира. Это и есть замедленная, заторможенная в до-действии точка (средоточие) философской логики, собственно философского мышления. Это - пафос предельного погружения в изначальность мышления, это - способность авторства "мира впервые". Вот этой-то точки, этого пафоса нового, Высокого рационализма недостает вспектре нашей духовной жизни в конце XX века. В современной культуре нет настоящей, обновляющей, достаточно безумной философии. Скажу резче: нет дажеинтуиции, стремления, жажды, острого ощущения отсутствия (без нового разума невозможно жить!) такой философии.

Конечно, Сова Минервы и пр. ... Но все же греческая философия, как минимум, совпала с веком Перикла; Августин возвещал начало средневекового бытия; спор логических начал XVII века (Декарт, - Спиноза, - Лейбниц, - Гоббс, - Паскаль...) предшествовал культуре Нового времени; "Энциклопедия" Дидро возвещала первые зарницы французской революции...

В XX веке все как-то странно сместилось и новый философский разум, только-только (и еще не в собственной форме) проклюнувшийся в начале века, затем резко затормозился, ушел в нети, не спешит предъявить свои права и раскрыть свои возможности. Регулятивная идея всеобщего разума культурыпотеряла действительно всеобщий социально-культурный пафос. Между тем только всеобщее (и у каждого индивида - свое), свободной волей, свободным выбором, свободным решением определяемое, бесконечным разбросомвозможностей обладающее, возникновение нового - диалогического - разума, новой - парадоксальной - логики159 может стать действительно бродилом, ферментом нового "осевого времени", сосредоточением и обращением "на себя..." всех социальных и производственных сил, формирующих предпосылки новой духовной революции.

В истории всегда необходимо (насущно) обращение сил "детерминации извне"(скажем, в марксовом варианте) в действительные импульсы самодетерминации. Если такого обращения нет, если нет тайной свободы философскогопереопределения основ собственного бытия и сознания, тогда никакие "автоматизации", "компьютеризации", "революции свободного времени" не смогутсосредоточиться в ядрах свободного перерешения своей судьбы, не смогутсомкнуться в действительный всеобщий "социум культуры". Подчеркну еще раз: всеобщий разум, обращенный индивидом на самого себя, изменяющий (в неизвестность) собственные начала, только это, но отнюдь не мощные силы детерминации извне, из социальных структур, - вот единственный исток изначальности и всеобщности "человека культуры" XX века.

В истории уже случались кануны, кончающиеся ничем, если не формировались духовные силы самодетерминации (новая идея личности; новая идея разума). Древний Египет... Древняя Вавилония... Цивилизация Древнего Эбла... Такой исход в никуда (историческое или попросту физическое уничтожение) сейчас совсем не исключен. Ведь наиболее типичным современным умонастроением оказывается - к концу века - массовое и индивидуальное отталкивание от Сил Высокого рационализма, страшная неохота задумываться на свой страх и риск... Кое-что о причинах упорного "бегства от чуда" нового разума я уже сказал в основном тексте, но сейчас необходимо более продуманно свести концы с концами.

Буду конспективен.

(1) Назревающий в XX веке всеобщий (философский) разум культуры требует такого резкого разрыва с разумом классическим, такой всеобъемлющей логической "трансдукции", которой не было в нашем разумении, наверно, с "осевого времени" кануна античности. Этот разрыв совершенно невыносим для привычных (в течение тысячелетий) "фигур понимания" и стереотипов здравого смысла. Эта пропасть между двумя формами разумения до неразличимости смахивает на безумие.

...Во-первых, новый тип разумения предполагает необходимость включить в определение мысли - немыслимое бытие, во всей его противопоставленности мышлению, в целостности его вне-логического статута. Новому разуму необходимо воспроизвести это вне-понятийное бытие во внутренней структуре ("связке") самого понятия. Бытие (как возможность и основание мышления, как не-мысль, небытие мысли) должно именно в этом своем определении быть понято мыслью, должно, как гранит в эстетическом восприятии современной скульптуры, войти в пафос нового разумения. Это я называл выше - парадоксализмом разума (конечно, не рассудка) современной эпохи. Или, иначе определяя, это есть философско-логическое выворачивание "нутром - наружу" несамоотносимости самоотносимого (через рефлексию) определения всеобщих понятий. В относительно частном виде эти парадоксы несамоотносимости... были выявлены уже в современной математике - парадоксы теории множеств - и в физике - парадоксы элементарности.

Но столь неукротимое вторжение вне-мысленного бытия в самые недра мысли, в глубь понятия осознается, - прежде и ближе всего - как полный отказ от самой традиции Высокого рационализма, как отречение от разума вообще. Совершается ли это отречение от философской логики в форме "философии жизни", или в форме хайдеггеровского "бытия для бытия", или в форме откровенного мистицизма... Глубинный замысел новой философской логики (логики культуры) - понять внепонятийное бытие, включить его в исходное определение самой сути разума, в его начало (принцип), - такой оборот до сих пор (и чем дальше, тем острее) представляется нашему (даже - философскому) сознанию особенно трудным, невозможным, невыносимым, не могущим быть логически определенным и развернутым.

...Во-вторых, в XX веке в одно логическое пространство стягиваются, сближаются и граничат различные формы разумения, различные актуализации всеобщего, бесконечно-возможного мира, бытия, различные формы бытия индивида в "горизонте личности": античный эйдетический разум, причащавщий разум средневековья, познающий разум Нового времени... Разум западный и разумвосточный. Об этом я уже много писал... Но сейчас существенно подчеркнуть,что это столкновение многих форм разумения, многих форм актуализациибесконечно-возможного бытия в одном логическом пространстве, в одном сознании, неизбежно вызывает предположение о катастрофе разумения вообще, опустом "месте" человеческого ума (в промежутке многих - голова кружится -форм разумения). В сумятице выбора между одинаково всеобщими и одинаково необходимыми разумными мирами легко формируются фантомы мистицизма или (и)релятивизма. Кроме того, промежуток разумения никак не может быть определен (очень трудно определяется...) как особый разум, как особенное всеобщее; диалог разумов никак не складывается (очень трудно складывается...) в один из голосов этого диалога, в уникальность нового типа личности. Все нарастают и нарастают соблазны прислониться к одному из давно известных, а сейчас совсем рядом стоящих, форм разумения (средневекового - причащающего; античного - эстетического; или просто-напросто до-разумного мифологического, "архетипического" лада...). Прислониться к нему, слиться с ним, уйти от невыносимых трудностей века XX. Ведь теперь эти формы разумения, эти духовные миры уже не расположены как ступени восходящей лестницы (все выше и выше, все дальше и дальше друг от друга), но действительно толпятся на одном пространстве, и "пространство" это - объем моего собственного "черепа". Иными словами, диалогическое определение нового разума как бы отрицает его собственно логическое (и гуманитарное) определение. Но - поди распознай, что это лишь "как бы...", что диалогичность - лишь одна сторона нового изначального, неповторимого строя разумения и бытия... Поди распознай, что главное здесь - разумение самой бесконечной "возможностности" мира, само осмысление мира накануне бытия, мира впервые... Это - о собственно логических моментах. Но есть еще и социологические причины.

(2) Дело еще в том, что назревание нового разума, новой логики совпадает(в XX веке) с экстенсивным разрастанием разума классического. Классический познающий разум Нового времени не уходит сейчас в тень, не отбрасывается "назад", как это было в предшествующие эпохи с иными формами разумения. Нет, в статуте рассудка, ответвляясь в русло рассудка, научно-теоретического расчета, классический разум обеспечивает нашу жизнь всем богатством материальных благ, остается основой научно-технических новаций, определяет коммуникацию мегаколлективов совместного труда. - Производственных гигантов. - Государственных всемогущих "орднунгов". Идеологических Левиафанов. В такой ситуации, во-первых, представляется особо бессмысленным поддаться на вызовы нового "безумия" (?), отказываясь от реальных и экстенсивно все возрастающихпреимуществ классического разумения. Во-вторых, "слабые взаимодействия" всеобщего труда, "социума культуры" кажутся (нашему сознанию) бессильнымипротив всемогущих государственно-идеологически-индустриальных чудовищ. Бессильными - и "поэтому" (силлогизм конформизма) неправыми, иллюзорными. Да и реально (см. об этом выше) в самих механизмах сознания силы "детерминации извне" и из иррационального "нутра", невероятно взвинченные в наши дни, упорно теснят слабые силы самодетерминации, и прежде всего - силы, соединяющие сознание и мышление, формирующие новую философскую логику бытия.

(3) В XX веке (особенно в его начале) переплетаются и как бы отождествляются друг с другом две революции, по сути не имеющие между собой ничего общего.

- Революция духовная - в ключе формирования нового "социума культуры" (искусство, научно-теоретическая мысль, философские искания первой четверти века) - совпадает по времени с революцией социально-аргументированной, сдиким напором государственно-идеологического всевластия, с утопизмом новой мессианской мощи. Одно принимается за другое, революция духовная черпаетсвои доводы и лозунги из социологически-утопического источника. Здесь я не касаюсь вопроса о реальности и смысле второй революции - революции,связанной с классическими внутренними конфликтами буржуазной и до-буржуазнойцивилизации, с экспансией сцеплений совместной деятельности. Конечно, ониимеют и реальность и смысл. Существенно другое. Смещение двух планов приводит к тому, что разумение, только-только начинающее работать в ключе философской логики культуры, быстро втягивается в аргументы и ходы мысли, идущие совсем из иных источников. Эти ходы мысли основаны (хорошо еще, еслитак...) на презумпциях классического разума, или осуществляют его "апофатическое перевертывание" ("отрицаю Ваш разум!"). Но это две стороны одной медали. В итоге, интенции нового - диалогического разума - разумакультуры - бессильно глохнут, подменяясь идеологическими выкладками и внушениями. Но здесь сразу же возникает и иной эффект: вполне оправданное отрицание идеологических упрощений и черно-белых систематизаций распространяется на новые интенции диалогического разума; духовная революция, не успев начаться (точнее, не успев войти в философско-логическую сферу), разделяет анафему, относящуюся к идеологической сфере - к сфере, наследующей конфликты, призывы и идеи XIX века.Обобщенно можно сказать, что одна из основных причин торможения действительной философской рефлексии XX века заключается в подмене и отождествлении двух исторических субъектов разумения и бытия: субъект истории, действенный в Новое время, отождествляется (и социально, и - это существенно - в нашем собственном сознании) с субъектом всеобщего "социума культуры".

(4) Апокалипсический характер современных - безвыходно нависающих - катастроф - ядерной, экологической, космической - требует от индивида мгновенных действий или абсолютно бездеятельного, наркотического отчаяния и не оставляет ни времени, ни желания остановиться и задуматься - задуматься основательно, замедленно, вплоть до исходных начал мышления. Философиянуждается в торможении действия, в раздумье, с "расчетом" на вечность. Но если - с сегодня на завтра - нас ожидает абсолютное Никогда, то всерьез философствовать просто некогда. Для философствования необходимо - и это есть существенное экзистенциальное решение - жить так, как если бы (als ob) я располагал бесконечным временем, как если бы бесконечно-возможное бытие мира совпадалос моим (моего разума) бесконечно-возможным бытием. Это condicio sine qua non того, что именуют философским отношением к миру. Философия - это возможностьмыслить начало (до-бытие...) безначального и беспредельного (во времени и пространстве) бытия. Так вот, такое отношение к моему собственному бытию и кбытию мира оказывается невозможным (бесконечно трудным), хотя единственно осмысленным в диких судорогах XX века. Безвыходность нашего века скореетолкает к выходам религиозно-мистического или поспешно "рецептурного" толка. Но - и в этом вся проблема - реальные потенции ("два магдебургскихполушария") вновь складывающегося "социума культуры" нуждаются как раз в работе философского разума, с небывалой силой требуют философской логики как средоточия современного сознания.

(5) Первоначальные опыты индивидуальной жизни в социуме свободноговремени, вне трудовых матриц, общение одиноких, вышибленных из привычных социальных матриц изгоев и аутсайдеров (вспомним события европейского 68-го года) как бы целиком порывают с историей, носят откровенно варварский,вне-культурный характер. В этом опыте на первый взгляд полностью отсутствует феномен современного сосредоточения общеисторической ответственности. Свобода и ответственность оказываются на разных полюсах (только еще назревающего) бытия. Больше того, в этих первоначальных опытах само обращение культуры к точкам абсолютного начала, к моментам заторможенногокануна не понимается в своем скрытом смысле - как обращение к точкам взаимообоснования (и взаимоперехода) различных исторических культур и формфилософской логики. Идея начала противопоставляется идее преображения. Всеэти моменты, сопровождающие созревание новых форм разумения, вызывают, с одной стороны, ужас отталкивания ("неузнавания") даже у тех культурных сил,что тяготеют к новой философской рефлексии, а с другой стороны, усугубляют рассудочное сопротивление индивидов и социальных страт, работающих в режиме классического разума. Сознание боится стать свободным, уклоняется от риска самодетерминации. Я наметил сейчас лишь некоторые моменты, объясняющие, почему в XX веке никак не может состояться тот действительно новый всеобщий разум, что способен осмысливать и направлять все формы нашей духовной и бытийной активности. Однако к концу века, когда усиливается пароксизм отказа от новых формразумения, вместе с тем назревают все новые и новые возможности для того, чтобы этот разум культуры - несмотря ни на что - мог сбыться.

Совсем конспективно - об этих обнадеживающих возможностях:

1. Постоянно возвращаются - в нашей жизни и в нашем сознании - те истоки,что определяют сдвиг к новым разумным началам:
Сосредоточение нашего разума на грани различных смыслов бытия, разныхвсеобщих культур, - различных форм понимания и изобретения мира.
Торможение в точке начала бытия, исходных - впервые - основанийкультуры. Рост культуры "корнями вверх".
Углубление в пересмотр коренных понятий "наукоучения"; формирование - вматематике, в физике, в биологии - идеи "возможностного" мира.
Разрастание и все большее осмысление всеобщности гуманитарногомышления.

Каждый из этих моментов (а все вместе с особой силой) требует - и в глубинах сознания, и на высотах мышления (правда, мы помним, что глубины и высоты никак не сойдутся...) - новых форм разумения, очерчивает

предварительный контур такого разума: диалогического (?), парадоксологического (?), трансдуктивного (?) РАЗУМА КУЛЬТУРЫ (см. Заключение).

2. Обратное воздействие на "старый разум" новых форм искусства, теории, новых средоточий нравственной перипетии... - все это ослабляет "староразумную экспансию" и усиливает "споры" (биол. - зачатки) новых форм разумения.

3. Свободное время все более проникает в культурный замысел производства; труд совместный все более оттесняется трудом всеобщим; революция в информации делает индивидуально-всеобщее понимание и личное действие основой всей человеческой деятельности (ср. "японское чудо"). Все эти духовныесдвиги предполагают особую насущность философского осмысления.

4. К концу века размыкается фантом тождества "двух революций". Культурноепреображение отщепляется от проекций социального взрыва в пределах формацийсовместного труда. Исчезают мешающие силам нового разума варварские соблазнырасовой и классовой ненависти. (Точнее - не исчезают, но отделяются отконструктивных потенций культурного возрождения.)

5. Назревающие к концу века экологические, ядерные, демографическиевзрывы вновь тормозят наше сознание в изначальных, конечных выборах исторической и индивидуальной судьбы. И в этой нише новый разум требуется сновой неотвратимостью.

Этот список надежд можно было бы продолжить.Но одновременно можно было бы продолжить список импульсов, вызывающих"бегство от чуда" нового разумения.Дело просто в том, что никакие силы детерминации извне не могут статьосновой (или - роком) вспышки нового, Высокого рационализма.Только на основе свободной самодетерминации может "сработать"регулятивная идея принципиально новой философской логики, нового всеобщегоразума, смогут - в нашем сознании и нашем бытии - стянуться, соединиться,образовать единый "шар" - два полушария трудно возникающего "социумакультуры".

Перефразируя аббата Сийеса, скажем так. - Что есть философия всовременном духовном мире? Ничто. Чем она должна быть? Всем!Моралите?Ну какое здесь возможно моралите?..Думаю только, что современному человеку - хочет не хочет - придется в

ближайшие десятилетия разобраться с двумя предположениями эпохи:

1. К концу XX века основным - глубоким и внутренним - конфликтом нашегосознания и бытия становится (во всяком случае, в Европе и Америке - наострие социального развития) конфликт между мощными силами детерминацииизвне и "из-нутра" (мегаколлективы цивилизации) и - слабыми, но проникающими в самые норы нашей жизни силами самодетерминации ("социум культуры", социумсвободного времени). Культура претендует сейчас на всеобщность не только непосредственно в сфере творчества, но в неделимых началах производства,быта и бытия современного человека.

2. В этом конфликте нашему сознанию все труднее уклониться от выбора,решения. Такое решение всегда, но к концу XX века особенно - в связи с самимопределением основного конфликта, - не может бить "списано" наобстоятельства, социальное происхождение, на - "иначе не проживешь"... Это -неизбежно (хотя нам трудно признаться) - плод свободного разумения исвободной воли, опирающихся на "регулятивные идеи" культуры - в большей или меньшей степени их сознания160. Мера включения в эти идеи всегомноговекового диалога культур есть мера такой осознанности и такой свободы.В этой работе я немного подробнее продумал лишь одну составляющуюпроисходящих в XX веке отождествлений (культуры, социума всеобщего труда,повседневной жизни), а именно - определение культуры как феноменасамодетерминации человеческого бытия161. Диалогический и непосредственно творческий ("мир впервые"...) смыслы культуры выступили в этом анализе не как самостоятельные и столь же всеобщие (единственные) определения, но только в русле идей самодетерминации. Идей, как мне думается, наиболеетрудных для сознания современного человека, идей, которые - если ихнедостаточно укоренить в разуме - особым напором толкают индивида кбезудержному и бессмысленному бегству от чуда культуры.Но только культура - в ее основании, гранях, вершине - образует реальный,необходимый, всеобщий, исторически развитый, ответственный смыслдействительной свободы человеческого - индивидуального - бытия. Возможно, основная трудность и основная надежда современности заключены внеоборимых потенциях преобразования свободы, как эгоистического произвола, в культуру свободы. Хотя "культура свободы" - это просто синоним (или один изсинонимов) понятия "культура".

Здесь был дан краткий очерк бытия в культуре - бытия, назревающего кконцу XX века. Этот очерк значим - в пределах настоящей работы - какисходное определение той "вертикали" (бытие - мышление - бытие...), вкоторой складывается, - начинает складываться новый, особенный, всеобщийразум, отвечающий за жизнь людей в веке XXI.

В сопряжении с той "горизонталью", что была намечена в первой части(движение от классического познающего разума - к разуму диалогическому, кдиалогу логик...), возможно теперь предварительно сформулировать некоторые основные предположения всеобщей логики культуры - философской логики начала логики.

Это не будет изложением ее целостной архитектоники (дело будущихисследований), но именно кратким сгустком тех предположений, что - в"конусе" "двух введений" и на основе философской интуиции, сосредоточивающейсознание людей конца XX века, - могут быть высказаны сейчас, в заключение наших "горизонтальных" и "вертикальных"размышлений.Предположительный характер этого заключительного очерка находит своевыражение и в том, что он определен не как "Логика культуры", но как "Культура логики". Это означает, что основное внимание будет здесь обращеноне на содержательное изложение новой логики, но на очерк ее формы.Эта форма характеризуется не стремлением к идеалу научности(дедуктивно-аксиоматическая структура), но скорее - чертами произведениякультуры, со всеми особенностями композиции, замкнутости, формами общения считателем. Но это форма изложения именно логики, философской логики, воплощающей новый, всеобщий разум.