Леонтьев К. Византизм и славянство

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава IV. Что такое славянство? (Продолжение)

Я сказал о чехах и о болгарах, остаются еще словаки, сербы, поляки, русские.
Словаков этнографически причисляют обыкновенно к чешской нации, но исторически
они связаны с мадьярами, с судьбами Угорского царства и культурно, конечно, так
проникнуты мадьярскими бытовыми началами, что их, в отношении быта и привычек,
можно назвать мадьярами, переведенными на славянский язык[17], точно так же, как
чехи, по всей организации своей, переведены с немецкого, а болгары, по
воспитанию своему до последнего времени, переведены с греческого языка на
славянское наречие.
Теперь о сербах.
Ни один из славянских народов не раздроблен так и политически, и культурно, как
сербский народ.
Болгары все райя султана, все считают себя и теперь православными; все до
последнего времени были воспитаны греками и по-гречески. Поляки все католики,
все дети собственной падшей польской цивилизации, польской государственности.
Хотя они политически и разделены между тремя государствами, но все те из них,
которые не онемечились и не обрусели (т. е. большинство), схожи между собою по
историческому воспитанию: и вельможи, и шляхта, и крестьяне; шляхта и крестьяне
могут мало походить друг на друга; но я говорю о том, что шляхта в России похожа
на шляхту в Австрии, что крестьяне польские, по всему пространству прежней
собственной Польши, тоже более или менее схожи между собою.
Чехи с моравами тоже довольно однородного исторического воспитания.
Что касается до сербов, то они разделены в государственном отношении, во-первых,
на 4 части: 1) независимое княжество; 2) Черногория; 3) турецкие владения
(Босния, Герцеговина и Старая Сербия) и 4) австрийские владения (словинцы,
хорваты, далматы и т. д.).
Они разделены еще и на три половины по религии: на православную, католическую и
мусульманскую.
У православных сербов две царствующих династии, в Белграде и Цетинье.
Племя их довольно равномерно разделено пополам еще и географически Дунаем и
большими горами; на северо-западе -- австрийские сербы, на юго-востоке --
турецкие.
Австрийские сербы, сверх того, разделены между собою историей, хорваты соединены
политически с Угрией и теперь более еще, чем прежде, по причине дуализма.
Словинцы и далматы находятся под непосредственным влиянием залитавских немцев.
Это в административном отношении. По воспитанию вообще хорваты естественно имеют
в себе мало мадьярского, хотя их роль и характер менее аристократические, чем у
настоящих мадьяр. Далматы долго были под культурным влиянием Италии, да и теперь
еще под ним находятся.
Граничары имеют в привычках своих и в организации много казацкого. У них до
последнего времени хранилась своеобразная община (сербская задруга).
При такой несоразмерной с численностью народа разнородности исторического
воспитания сербы не только не могли выработать у себя каких-нибудь новых
характерных и особенных культурных признаков славизма (юридических, религиозных,
художественных и т. д.), но стали утрачивать в последнее время и те славянские
особенности, которые у них существовали издревле. Они до сих пор не только не
явились творцами чего-либо новославянского, но были и слабыми хранителями
древнесербского, своего. Они не довольствуются в княжестве старой скупщиной в
одну палату, а стремятся утвердить у себя две законодательные камеры, по
демократическим западным образцам. Они бросают вовсе свои живописные одежды и
пляски; военные одеваются почти по-австрийски, штатские и женщины по
общеевропейским образцам. Убичини уже давно писал, что сельская коммунистическая
задруга у турецких славян распадается постепенно, под влиянием того
демократического индивидуализма, того безграничного освобождения лица от всех
стесняющих уз, к которому стремится, с половины прошлого века, образованный
по-европейски мир.
В Австрии славянский охранительный коммунизм граничар поддерживался до
последнего времени преимущественно интересами немецкого монархического
правительства.
По мере большего увлечения самой официальной Австрии на путь либерального
всерасторжения и всесмешения стала больше и больше расшатываться и эта
знаменитая славянская коммуна. Немцы из собственных выгод были долго лучшими
хранителями древнеславянских особенностей.
Я здесь, точно так же, как по делу чехов, не убеждаю никого находить сразу, что
это худо. Я только заявляю данные, чтобы подтвердить ими ту общую мысль мою, что
есть славянство, но что славизма, как культурного здания, или нет уже, или еще
нет; или славизм погиб навсегда, растаял, вследствие первобытной простоты и
слабости своей, под совокупными действиями католичества, византизма, германизма,
ислама, мадьяров, Италии и т, п., или, напротив того, славизм не сказал еще
своего слова и таится, как огонь под пеплом, скрыт незримо в аморфической массе
племенного славянства, как зародыш архитектуры живого организма в сплошном
желтке, и не доступен еще простому глазу.
Быть может, все быть может!
Но кто угадает теперь особую форму этого организованного, проникнутого общими
идеями, своими мировыми идеями, славянства? До сих пор мы этих общих и своих
всемирно-оригинальных идей, которыми славяне бы отличались резко от других наций
и культурных миров, не видим. Мы видим вообще что-то отрицательное, очень
сходное с романо-германским, но как-то жиже, слабее все, беднее.
Это горько и обидно! Но разве это неправда?
Мы видим только общие стремления, отчасти общие племенные интересы и действия,
но не видим общих своеобразных идей, стоящих выше племенного чувства,
порожденных им, но после вознесшихся над племенем, для вящего всенародного,
ясного руководства и себе, и чужим (человечеству).
Славянство есть, и оно численностью очень сильно; славиз-ма нет, или он еще
очень слаб и не ясен.
Мне возразят, что племенное чувство славянства, сближая славян письменно и
политически между собою, может способствовать выработке этого культурного
славизма, этой органической системы своеобразных идей, стоящих вне частных,
местных и личных интересов и над ними, но глубоко, тысячами корней связанных с
этими интересами.
Я отвечу, что это возможно и даже крайне желательно; ибо вовсе нелестно быть
тем, чем до сих пор были все славяне, не исключая даже русских и поляков: чем-то
среднепропорцио-нальным, отрицательным, во всем уступающим духовно дру-гам, во
всем второстепенным.
Бывают примеры, что подобная отрицательность становится залогом чего-либо крайне
положительного в сумме именно потому, что оно было не совсем то, не совсем так
характерно я резко, как у других, дай Бог!
Но вопрос здесь, во-первых, именно в том, что такое будет этот над славянством
взвинченный славизм? Какие особые юридические, государственные идеи послужат к
политическому сближению и приблизительному объединению славян? А во-вторых, в
том, выгодны ли будут эти общеславянские идеи для русского государства, усилят
ли они его мощь или будут способствовать его падению? Укрепят ли они его вековое
здание, купленное нашими трудами, кровью и слезами? Или растворят они его почти
бесследно в этой бледной и несолидной пестроте современного неорганического
славянства?
Вот два вопроса! И, в сущности, эти два вопроса лишь две стороны одного и того
же.
Если славяне призваны к чему-либо творческому, положительному, как особый ли мир
истории или только как своеобразная часть европейской цивилизации, и в том, и в
другом случае им нужна сила.
Сила государственная выпала в удел великороссам. Эту силу великороссы должны
хранить, как священный залог истории, не только для себя, но и для всеславянской
независимости.
Быть может, со временем для пособия самой Европе, против пожирающей ее медленной
анархии.
И таким образом для всего человечества.