Бегбедер Ф. Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей

ОГЛАВЛЕНИЕ

№20. Клод Леви-Строс «ПЕЧАЛЬНЫЕ ТРОПИКИ» (1955)

Номер 20 – Клод Леви-Строс – не имеет ничего общего с изобретателем джинсов 501, даже если их произведения имеют одну общую черту, а именно хождение в третьем мире.
В 1955 году Клод Леви-Строс, родившийся в Брюсселе в 1908-м, этнолог, неизвестный широкой публике, решает изложить в «Печальных тропиках» свою интеллектуальную автобиографию, дабы описать путь, который привел его от философии к этнологии и который он проделал не в сабо через Лотарингию, а в сопровождении индейцев через Бразилию. Книга открывается в высшей степени провокационной фразой, ставшей легендарной: «Я ненавижу путешествия и естествоиспытателей», после чего следуют 500 страниц, доказывающих ровно обратное.
Почему же это научное повествование так поразило умы в конце пятидесятых годов (да и позже)? Потому что оно дышало интеллигентной экзотикой: Леви-Строс, 92-летний старец, заседающий ныне во Французской академии и в Коллеж де Франс, в те времена был для читателей кем-то вроде Индианы Джонса-структуралиста. До Леви-Строса белые люди довольствовались бездумным уничтожением индейцев. О, разумеется, мы читали у Монтескье про перса, явившегося высказать нам правду о наших гнусностях , но тот был всего лишь фикцией, вымыслом: реального беспаспортного пришельца, вздумавшего критиковать Францию, живо препроводили бы на границу manu militari . Впрочем, в наши дни персам не до того: они слишком заняты проклинанием Салмана Рушди, чтобы интересоваться нашими общественными вывихами.
«Печальные тропики» – одно из первых эссе, одновременно тропических и научных, в котором исследуются иные, отличающиеся от нашего способы существования. Впоследствии Карлос Кастанеда  в Соединенных Штатах будет производить галлюциногенные опыты вместе с мексиканскими индейцами. Индейцы всегда в моде: так, Ж. – М. Ж. Леклезио  до сих пор не опомнился от увиденных им туземцев, что всю жизнь ходят голышом (и как же они правы!).
Итак, о чем же рассказывает нам Леви-Строс? О том, что тропики печальны, потому что они разорены белыми; что местные племена скоро вымрут от эпидемий, которые мы им нанесли; что индейцы кадувео, бороро, намбиквара и тупи-кавахиба могут похвастаться образом жизни куда более естественным, подлинным и прекрасным, нежели мы, с нашими автомобильными пробками по пятничным вечерам в тоннеле Сен-Клу.
В книге Леви-Строса ощущается искреннее уважение к расовым различиям и глубинный антиколониализм: автор не признает за белым человеком права навязывать другим людям общественные ценности пресловутой западной развитой цивилизации. Есть только одна опасность в этой (вполне оправданной) борьбе против общественной иерархии между человеческими существами, даже если признать, что мы, со всеми нашими атомными бомбами и геноцидами, гораздо более дики, чем беззащитные индейцы в набедренных повязках. Опасность в том, что эта «руссоистская» теория ставит под вопрос права человека: если нужно уважать существующие между нами различия, значит, придется принять и эксцизию , и побивание камнями женщин, не носящих чадру, и телесные наказания, и каннибализм – из простого стремления не навязывать другим нашу культуру. Клод Леви-Строс невольно ставит себя в позицию апостола невмешательства. Живя в мире, границы которого стремительно размываются, он борется против унификации, но в результате оказывается противником идеи общепланетарного гуманизма. Проще говоря, он выбирает скорее лагерь Ницше, чем лагерь Кушнера .

№19. Анна Франк «ДНЕВНИК» (1947)

Мне очень повезло, что я не оказался под номером 19, ибо это Анна Франк с ее «Дневником», который она вела с 12 июня 1942 г. по 1 августа 1944 г., то есть до того момента, когда ее арестовали, а затем отправили в концлагерь Берген-Бельзен, где она и умерла в возрасте 15 лет.
Есть, конечно, и более значительные, чем «Дневник» Анны Франк, книги о холокосте – «Человек ли я?» Примо Леви  (№ 57 среди 100 книг века по оригинальной классификации «Монд»), сценарий фильма «Холокост» Клода Ланцмана, свидетельства Давида Руссе, Хорхе Семпруна и Робера Антельма, – но ни одна из них не достигает трагической высоты этого тоненького личного дневника девочки-подростка, прятавшейся в доме 263 по улице Принценграхт в Амстердаме при немецкой оккупации. Представьте себе, я был там, в доме 263 на улице Принценграхт, где убежище Анны Франк превращено в музей. Трудно поверить, что полвека назад Анна Франк и ее семья целых 25 месяцев скрывались в этих двух каморках, вынужденные разговаривать лишь шепотом и ходить на цыпочках, невзирая на ссоры, ужасающую тесноту, слишком тесную одежду (дети в этом возрасте растут так быстро!) и постоянный страх быть обнаруженными – тогда как их обнаружили не случайно, а по доносу.
Вся сила этого документа заключена именно в том, что Анна Франк – обыкновенная девочка, как все другие; она пишет воображаемой подружке по имени Китти, чтобы выразить свои мечты (начало любовной идиллии с ее соседом по укрытию Петером ван Пельсом), свои упования на голливудскую карьеру, свое раздражение против матери и сестры Маргот. Ее отец Отто, опубликовавший эту рукопись, был даже вынужден исключить из дневника некоторые отрывки с рассказом о его любви к другой женщине – не к жене. Текст дневника, с его наивным языком и обыденными подробностями, наделяет мертвых живыми лицами и голосами. Анну Франк можно назвать «неизвестным солдатом» еврейского геноцида: она говорит от имени 5 999 999 остальных погибших. Вот как написал об этом Примо Леви: «Одинокий голос Анны Франк потрясает сильнее, чем стоны бесчисленных жертв, которые страдали, как она, но чьи образы канули во мрак неизвестности. Может быть, так и нужно: будь мы должны и способны разделять мучения каждого страждущего, мы не смогли бы жить». Примо Леви как будто говорил о самом себе: он тоже не смог жить и покончил с собой в апреле 1987 года.
В одной из записей своего тайного дневника Анна Франк строит планы на будущее: «Подумай, как было бы интересно, если бы я написала книгу о Тайнике; по одному только названию люди могли бы подумать, что речь идет о детективном романе. Нет, серьезно, лет через десять после войны людям наверняка будет странно читать о том, как мы, евреи, жили здесь, чем питались, о чем спорили. «…» Ты знаешь, что больше всего на свете я хочу стать журналисткой, а потом – известной писательницей», – пишет она. К несчастью, это желание сбылось посмертно.

№18. Эрже «ГОЛУБОЙ ЛОТОС» (1936)

Черт подери! Нет, более того: ТЫСЯЧА ЧЕРТЕЙ! Номер 18 – опять не я! И все потому, что какой-то чертов башибузук, чертов пьянчуга, чертов брюссельский псих, чертов сухопутный моряк решил спихнуть меня с этого места!
И еще вдобавок Тентен – ну и дурацкое же имечко! Это некий якобы журналист-международник (при том что никто не видел, как он пишет свои статьи), придуманный бывшим бойскаутом Жоржем Реми (1907–1983), сокращенно РЖ (уж не Расследования ли Жандармерии?) . Странная идея – выбор такого псевдонима, особенно для человека с весьма подозрительными политическими убеждениями – колониалистскими, а иногда прямо-таки расистскими (см. «Тентен в Конго»), не говоря уж о сомнительном поведении в Бельгии во время Второй мировой войны (работа в газете, руководимой немцами).
Однако, несмотря на это, Эрже был и остается изобретателем европейского комикса, благодаря своему четкому изобразительному стилю, умению строить интригу с саспенсом в конце каждого выпуска (неподражаемые картинки, появлявшиеся регулярно, раз в неделю, держали юных читателей в напряжении каждые семь дней) и придумывать жутко смешных проходных героев – капитана Хеддока, профессора Турнесоля, даму Кастафьоре, детективов Дюпона и Дюпонна, ну и конечно, самого Тентена с Милу . Он рисует, модернизирует, адаптирует и вульгаризирует (в благородном смысле этого слова) романы-сериалы в духе Рокамболя . Впрочем, последний из его 23 альбомов будет озаглавлен «Тентен и Пикаро», в честь тех испанских плутов-авантюристов XVI века, которые и дали имя жанру плутовского романа.
«Голубой лотос» был выбран для презентации Тентена в нашем хит-параде по двум причинам: во-первых, нужно же было выбрать какой-то один эпизод из его приключений; во-вторых, здесь речь идет о первом приключении Тентена, для которого Эрже действительно собрал массу исторических документов. Выпущенный в 1936 году в черно-белом варианте, «Голубой лотос» был переработан и раскрашен в 1946-м. Он стал продолжением «Сигар Фараона», где Тентен уже боролся с бандой наркоторговцев. На сей раз эти негодяи участвуют в жестокой китайско-японской наркотической войне. Тентен даже отправляется в Шанхай и попадает в курильню опиума под названием «Голубой лотос». Нужно сказать, для тех времен сюжетец был довольно крут: все равно что в наши дни выпустить комикс для деток, где действие происходит в клубе обмена половыми партнерами! Итак, Тентен спасает жизнь Чангу, молодому парню, который на его глазах тонет в разлившейся Янцзыцзян (реке, горячо любимой персонажами Антонена Блондена в его «Обезьяне зимой»). Вместе они отважно противостоят жестокому Растапопулосу, дальнему предку Пабло Эскобара. В конце комикса, при расставании, Тентен роняет слезу – единственную за всю свою бурную карьеру, что вызвало многочисленные злобные нарекания и подозрения в гомосексуальной тяге к молодому китайцу, столь же идиотские, как если бы его обвинили в зоофильских отношениях с Милу, хотя Эрже действительно встречался с китайцем по имени Чанг Чонг-дзен, который сообщил ему множество полезных сведений для этого рассказа.
Де Голль сказал однажды: «Мой единственный международный соперник – это Тентен». И тем самым запятнал себя грехом гордыни, ибо сегодня альбом с Тентеном продается в мире каждые две с половиной секунды. Насколько нам известно, «Мемуары надежды» генерала не достигли и миллионной доли этой славы.
Будь у меня здесь побольше места, я бы с удовольствием рассказал вам про виски капитана Хеддока марки «Лох-Ломонд» (название шотландского озера, где я купался, пьяный в дым, несколько лет тому назад)… Но – продолжение следует!

№17. Гийом Аполлинер «АЛКОГОЛИ» (1913)

Номер 17 снова не за мной, но теперь мне это безразлично: я топлю свою печаль в алкоголях. Оцените мой тонкий переход к теме «Алкоголей», сборнику поэзии Гийома Аполлинера (1880–1918), одной из самых прекрасных поэтических книг, когда-либо, во все века, написанных по-французски.
Прежде всего, почему «Алкоголи», а не «Алкоголь»? Да потому, что Вильгельм Аполлинарий Костровицкий, взявший псевдоним Гийом Аполлинер (а для близких просто Костро), был не только поляком (а следовательно, алкоголиком), но еще и кубистом: он стремился описать мир во всех его аспектах, гранях и красках. Ему так же, как Пикассо (или, позже, Переку), все окружающее видится во множественном числе. Красота просто обязана быть множественной, как, например, в наши дни леваки в правительстве.
В этой книге есть все: безответная любовь, безжалостная смерть, неизбежное пьянство, формальные новации (отсутствие пунктуации, изолированные строфы, неожиданные рифмы, определенная свобода метрики), чисто классические стихи – такие, как «Мост Мирабо», – Германия, где Аполлинер побывал в 1901 году, а главное, бессмертные фразы, которые все знают назубок, не зная, что они принадлежат ему: «Разбился мой бокал, подобно взрыву смеха» , «На май, прекрасный май, плывущий в челноке…» , «О, я не хочу вспоминать…», «Заражен я любовью, что схожа с болезнью дурной» , «Но встречи я буду ждать» , «О как жизнь наша нетороплива/Как надежда нетерпелива!»
Мне хотелось бы остановиться на этой последней рифме – не для того, чтобы уподобиться «препoдам» французской литературы, которые внушают нам отвращение к поэзии, препарируя ее (стихотворение, черт подери, не лягушка на лабораторных работах по естествознанию!), а просто чтобы привлечь ваше внимание к созвучию слов «нетороплива» и «нетерпелива». Мне кажется, вся тайна поэзии сосредоточена в этом причудливом замысле – зарифмовать два слова с такими одинаковыми окончаниями и прямо противоположными значениями. То же самое и в строчке: «Дни угасают, я остаюсь», где явственно угадывается мотив человеческого угасания. Это столкновение медлительной жизни и необузданной надежды, бытия и небытия – подлинный поэтический катаклизм, и все ради чего? Ради того, чтобы завоевать Мари Лорансен , ту самую, что фигурирует в песенке Джо Дассена «Индейское лето» ! Чему только не служит поэзия!
«Слушайте мои песни всеобъемлющего пьянства», – говорит нам Аполлинер. И верно, давайте слушать этого пьянчугу, этого бродягу неприкаянного, чья поэзия, с ее упоением языком, с ее оргией словаря, с ее семантической вакханалией, даже через 87 лет сохранила хмельное благоухание Слова. «Опьяняйтесь!» – говорил Бодлер, кумир Аполлинера. Читайте «Алкоголи» на его могиле на кладбище Пер-Лашез, держа под рукой аспирин! Этот шедевр поразил горьким похмельем всех поэтов XX века, особенно сюрреалистов, которые обязаны ему всем своим творчеством, а не только изобретением этого слова («сюрреализм», как он написал в программе «Парада», балета Кокто, Пикассо и Сати, созданного в 1917 г.). Аполлинер ведет Рембо к Арагону; анахроничный и одновременно современный, он идет вспять утекающему времени. Неизвестно, существует ли «прогресс» в искусстве, но в любом случае Аполлинер, кажется, способствовал популярности Schmilblick . Вернувшись с Великой войны , он сможет «умереть улыбаясь»: он выполнил свою миссию.
Знаете ли вы секрет вечной жизни?
«Все, что было, – живет. Только то, что еще не родилось,
Можно мертвым назвать. Мне сиянье былого открылось.
И бесформенный день, день грядущий, померк, потускнел…»
Достаточно написать такие строки, и вы станете более бессмертным, чем вся Французская академия в полном составе, с ее дурацкими пальмовыми ветками .
Когда-нибудь, если у меня сыщется свободная минутка, я напишу сборник поэм и озаглавлю его «Коктейли» («солнце с перерезанной глоткой» ).

№16. Жак Превер «СЛОВА» (1946)

Жаку Преверу (1900–1977) не следовало бы называть свой первый сборник стихов «Слова», потому что все мы знаем, что слова улетучиваются, тогда как рукописи остаются. Вот поэтому-то Превер, будучи очень популярным (по выходе сборника было продано около миллиона экземпляров), подвергся презрительному осуждению критиков и поношениям собратьев по перу. Даже Мишель Уэльбек (между прочим, тоже поэт) написал в своих «Интервенциях», что «Превер – просто дурак».
Конечно, можно упрекнуть его в том, что любое преувеличение производит обратный эффект, но стоит перечитать стихи Превера, как становится ясно, что его поэзия разочаровывает, особенно когда знакомишься с ней аккурат после «Алкоголей» Аполлинера. Превер, с его неизменным окурком в уголке рта, осыпает свои поэмы пеплом, весьма похожим на чердачную пыль.
Однако в конечном счете заглавие «Слова» оказывается вполне честным, ибо сборник состоит не столько из стихов, сколько из слов к песням, которые Жозеф Косма вполне мог бы положить на музыку. Главное в творчестве Превера то, что он был великим киносценаристом («Набережная туманов», «День начинается» и «Дети райка»  составляют нечто вроде трилогии предместий), а насмешки публики обрушиваются на его поэзию. Она, мол, и простовата, и демагогична, и однообразна, и глуповата, и полна каламбуров в стиле Бобби Лапуэнта и неловких наивностей в духе Кристиана Бобена: война – это нехорошо, любовь – это получше, все богатые – злы, смерть – это грустно, птички – прелесть, цветочки – душисты… Не хочу оскорблять его память, но Жак Превер кажется мне эдаким «анархом»-антиклерикалистом, скорее, близким к Брассенсу, нежели к Полю Верлену . Даже при большом желании трудно вообразить себе этого последнего автором такой слабой строфы:
«Отец наш небесный, в раю хорошо,
Пребудьте же там ежечасно.
Ну а мы – мы пока поживем на земле,
Временами она так прекрасна».
Конечно, вам может показаться несправедливым, что наш инвентарный перечень шельмует автора, который так любил их (перечни). Превер, конечно, не дурак; это, скорее, Бернар Бюффе  от поэзии – тип, обожаемый публикой за то, что его легко понять, но презираемый критикой именно по той же (скверной) причине. Напрашивается мысль, что он оказал большее влияние на Мишеля Одьяра, чем на Анри Мишо . «Народный» поэт не может быть «культовым», успех делает снобизм невозможным; поверьте, мне очень тяжело писать это. В защиту Превера можно сказать, что у него хватило вкуса создавать простые стихи: в XX веке, сделавшем поэзию герметичной и экспериментальной, то есть отрезанной от широкой публики, его главным преступлением стал, вероятно, тот факт, что он был ей понятен.

№15. Александр Солженицын «АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ» (1973)

Номер 15… Номер 15… О господи, может, хватит присваивать номера творческим личностям, особенно когда речь идет о диссиденте, которого отправили в ГУЛАГ как раз за то, что он отказался быть безликим номером?!
Кроме того, Александру Солженицыну, родившемуся в 1918г., наверняка плевать на то, что он стоит под номером 15 в нашем топ-списке-50 за создание грандиозной эпопеи советской концентрационной империи – «Архипелаг ГУЛАГ», опубликованной в Париже в декабре 1973 года, а в России только 17 лет спустя, в 1990-м .
Скажу откровенно: этот прямой репортаж из ада – одна из самых душераздирающих книг, какие я читал в своей жизни, а уж сколько я их прочел, этих душераздирающих произведений, один Бог знает, – от «Ста двадцати дней Содома» до «Американского психопата» . Вообще-то я обожаю страшные рассказы, особенно когда все в них вымышлено. К несчастью, то, что пишет Солженицын, – вполне реально: физические и моральные пытки, каторжные работы, наказания, голод, сибирская стужа (в которой плевок замерзает на лету), общие могилы, попытки мятежей, подавляемые со зверской жестокостью, ухищрения и унижения, направленные на то, чтобы превратить человека в животное, и временами достигающие своей цели – временами, но не всегда; свидетельством тому сам «Архипелаг ГУЛАГ». И все эти люди невиновны: это «агнцы, отданные на заклание», как пишет Солженицын, которого приговорили к восьми годам лагерей и вечной ссылке за то, что он в письмах к другу критиковал Сталина, даже не называя его по имени! Совсем как в «Шутке» Кундеры! Этот памятник погибшим вошел в историю благодаря не только самому Солженицыну, но еще и содействию 227 других мучеников коммунистического тоталитаризма, помогавших ему с опасностью для жизни (не имея бумаги для записей, они заучивали книгу наизусть); автор говорит от имени миллионов жертв того, что он называет «карательной машиной».
До Солженицына такие же ужасающие свидетельства публиковали и другие бывшие узники лагерей («Колымские рассказы» Варлама Шаламова, «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург), но именно Солженицын во всей полноте поведал миру о том, как социалистическая утопия обернулась кошмаром, и эта книга принесла новому Толстому Нобелевскую премию по литературе за 1970 год, которую он принял, несмотря на запрет властей, после чего в феврале 1974 года был выдворен из СССР, куда вернулся только спустя 20 лет (совсем как д'Артаньян). Из этого можно сделать следующий вывод (при том что сравнивать два этих бедствия – чистый идиотизм): если нацистский геноцид хотя бы открыто опирался на расовую ненависть, то коммунистический был куда лицемернее, ибо декларировал «счастье для всех». Кстати сказать, я очень удивлен, что в наш демократический список не попала книга Примо Леви «Человек ли я?», столь же актуальная (слава Богу, в нем есть хотя бы «Дневник» Анны Франк, представляющий холокост).
Вообще, если вдуматься, наше пятидесятикнижие являет собой зеркало XX века: здесь найдется несколько прелестных, легких произведений типа «Великого Гэтсби» или «Здравствуй, грусть», но сколько же наряду с ними потрясающих книг – свидетельниц того, как за последние сто лет человечество побило все рекорды жестокости, варварства, расизма и тирании! Что же нам делать со всем этим? При чтении «Архипелага ГУЛАГ» чувствуешь себя раздавленным, бессильным и спешишь внушить себе, что все эти ужасы должны послужить чему-нибудь – хотя бы тому, чтобы это больше не повторялось. Вывод, который мое поколение может сделать из этого чтения, заставляет вздрогнуть: а что если эта беспредельная жестокость XX века была нам попросту… полезна? Что если нам нужно было пройти через это? Тогда бессмысленность пыток, чего доброго, стала бы выглядеть необходимостью, а Солженицын – современный Данте – превратился бы… в утописта.
В любом случае каждый, кто не согласится с моим предыдущим высказыванием, будет немедленно арестован, засунут в гроб, полный клопов, и погружен на восемь часов в ледяную воду, рядом с динамиком, исполняющим в режиме нон-стоп «Танец утят». Ибо такова моя царская воля.

№14. Умберто Эко «ИМЯ РОЗЫ» (1981)

Номер 14 этого хит-парада литературных гениев века достался Умберто Эко за его первый роман «Имя розы», вышедший в 1981 году. Умберто Эко, родившемуся в Алессандрии (Пьемонт) в 1932 г., было тогда 49 лет; сегодня, в 2000 году, ему, стало быть, 68. Он занимает престижную должность профессора семиотики в Болонском университете, и, даже если у нас возникают сомнения в чрезмерно высокой оценке читателей этого романа (вызванной, вероятно, превосходной экранизацией Жан-Жака Анно), следует признать, что «Имя розы» и при повторном чтении выглядит весьма искусно закрученным опусом.
Почему? Да просто потому, что сама идея написать средневековый детектив, монастырский триллер, чье действие разворачивается «в благословенном и проклятом 1327 году», уже довольно-таки оригинальна. Некий бывший инквизитор по имени Гийом де Баскервиль (поклон Конан Дойлу Варвару!) в сопровождении своего секретаря Ад со де Мелка (рассказчика этой истории) пытается расследовать таинственные убийства, нарушающие благостное спокойствие бенедиктинского аббатства, расположенного где-то между Провансом и Лигурией. Все действие романа длится семь дней, по одному убийству в день, на фоне латинской эрудиции и мистических, неведомо где спрятанных библиотек. Наш герой – эдакий Шерлок Холмс на вечернях, Ослиная шкура среди монахов, Филип Марлоу в монашеском плаще ; роман построен необыкновенно изобретательно, он являет собой стилизацию старинных латинских манускриптов, а его язык свидетельствует о подлинно энциклопедической эрудиции Эко во всем, что касается Средневековья (плюс чтение Борхеса): «Итак, видя день ото дня моего учителя и проводя долгие часы пешего странствия в нескончаемых с ним беседах, о коих, буде представится случай, я намерен поведать вам, приблизились мы к подножию горы, на которой возвышалось аббатство. Теперь пора моему повествованию, как некогда и нам самим, подойти к цели: да не дрогнет моя рука в тот миг, когда начну я свой рассказ о том, что воспоследовало далее».
Из чистой вредности, а также, несомненно, из зависти к тем шестнадцати миллионам экземпляров этого романа, проданных во всем мире, можно было бы заметить, что идея «случайно найденной рукописи» была вовсе не обязательной, поскольку она далеко не нова: вспомним о «Рукописи, найденной в Сарагосе» Яна Потоцкого  или о совсем недавней видеокассете «Projet Blair Witch» . Столь банальный, устаревший трюк для такого изощренного писателя, как Эко, несколько шокирует.
Можно было бы добавить, что Эко в дальнейшем так и не удалось подняться до вершин этого своего первого романа. (Похоже, недавно он сделал очередную попытку, написав «Баудолино», историю мальчишки-бедняка с улиц XII века, который натворил бед в Италии, – ну что ж, почитаем, посмотрим!) Бывают такие книги-миракли, книги-подвиги, книги-уникумы, которые невозможно повторить. По этому поводу мне вспоминается «Парфюмер» Зюскинда , хотя, впрочем, и это тоже исторический детектив. Отсюда мораль: всякий «костюмный» детектив безжалостно опустошает своего автора, особенно если этого последнего зовут Умберто или Патрик. Скажете, я злобствую? Да, я злобствую! Такая уж у меня работа.

№13. Жан-Поль Сартр «БЫТИЕ И НИЧТО» (1943)

Номер 13? Вот сейчас-то мы и узнаем, что приносит эта цифра – счастье или беду. Ну-ка, кто у нас там занял это место?… Ага, Сартр! Значит, число 13 – несчастливое.
Жан-Поль Сартр (1905–1980) занимает тринадцатое место в этом хите с его долгоиграющим хитом «Бытие и ничто», вышедшим в 1943 году. Наше демократическое голосование не лишено странностей: лично я выбрал бы из всего Сартра скорее «Слова» (его автобиографию) или «Тошноту» (Антуан Рокантен видится мне постмодернистским героем, опередившим свое время). Я не очень уверен, что все сто процентов голосовавших поняли (или прочли до конца) «Бытие и ничто», с его подзаголовком «Опыт феноменологической онтологии», ибо речь идет о философском трактате, написанном чрезвычайно сложным языком, где Сартр обосновывает экзистенциализм, опираясь на Гуссерля, Хайдеггера, Кьеркегора и Ясперса . Грубо говоря, в этой книге – «Бытие и ничто» – Сартр поступает с Хайдеггером точно так же, как я поступаю с ним здесь, составляя некий reader's digest  (только его собственный будет подлиннее). Излишне уточнять, что читателю редко будет выпадать счастье распутать фразу типа: «Это Я-объект есть Я, которым я являюсь, ровно в той мере, в какой оно ускользает от меня, и я, напротив, отвергну его как свое, если оно совпадет со мною самим в чистой индивидуальности». Вам ясен уровень мышления? Вам не хочется перечитать еще разок? Я уверен, что хочется. Мне гораздо больше нравится другое изречение: «Вся сущее рождается без причины, влачит свои дни по слабости и умирает по случайности» (написано пятью годами раньше в «Тошноте»).
Представьте себе, что экзистенциализм состоял не только в том, чтобы одеваться в черное и напиваться в «Табу» вместе с Жюльетт Греко и Борисом Вианом  в послевоенные годы на улицах Сен-Бенуа и Дофин. Речь идет об идее гораздо более серьезной: «Существование предшествует сущности». Вам кажется, будто вы – некто, но в действительности этим «некто» вы стали, а вначале вам достаточно было просто существовать, вот и все. Ладно, предположим, я не открыл вам Америку («Он обнаруживает, что кузнецом становятся, взявшись за ковку», – напишет потом Блонден), но все же вспомним изречение Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую». Так вот, Сартр слегка меняет диспозицию, для него это звучит так: «Я поступаю, следовательно, я существую». Каждый из наших поступков отдаляет нас от небытия и в то же время заключает в границах нашего бытия; мы «осуждены быть свободными». Мы все играем некую роль: официант в кафе играет официанта в кафе, я притворяюсь, будто понимаю «Бытие и ничто». (Как-никак, а мой двоюродный дед Марк Бегбедер написал предисловие к книге «Экзистенциализм – это гуманизм» , значит, я просто обязан разбираться в таких вещах.)
«Бытие и ничто» позиционирует Сартра как философа, хотя он заслуживает гораздо больше доверия как писатель. После этой книги нам придется принимать его всерьез до самого конца того, что Бернар-Анри Леви, со свойственной ему душевной щедростью, окрестил веком Сартра. Что касается меня, я все-таки процитирую словцо одного юмориста: «Как можно верить интеллектуалу, у которого один глаз смотрит налево, а другой направо?» И добавлю: особенно если он балансирует на бочке, крепко-накрепко закрыв глаза на сталинизм (ведь сказал же он, что «всякий антикоммунист – собака», отчего так и хочется залаять). Однако все это не помешало ему дожить до присуждения Нобелевской премии по литературе в 1964 году и отказаться от нее, дав повод Бернару Франку сострить следующим образом: «Не думаю, что он умрет от скромности, так же как не считаю, что умрет от скромности некий бригадный генерал во временном звании, если он объявит, что отказывается быть маршалом Франции» (намек на Де Гол-ля и Петена). Продолжая в том же духе, можно задать себе вопрос: не является ли «Бытие и ничто» скорее автобиографическим романом о супружеской чете Сартр-Бовуар? В каковой паре они по очереди изображают один – Бытие, а второй – Ничто?

№12. Сэмюэл Беккет «В ОЖИДАНИИ ГОДО» (1953)

Черт побери, ну конечно же! Я так и знал! Это ведь мне следовало написать театральную пьесу про двух бездомных бродяг, ожидающих своего дружка, который не придет! Ну что мне стоило – ведь это пара пустяков! И если я не значусь тут, под номером 12, то делать нечего, сам виноват.
Сэмюэл Беккет, блистательный ирландец, родившийся в Дублине в 1906 году и проживший в Париже (как Джойс) с 1936-го до самой смерти в 1989-м, – вот кто написал ее, эту театральную пьесу, написал в 1953 году и по-французски, после чего получил в 1969-м Нобелевскую премию (ей-богу, в этом списке явная передозировка нобелеатов!). Пьеса называется «В ожидании Годо», и если вы о ней никогда не слышали, значит, вы глухи, слепы или совершенно бескультурны. Двое бродяг, Владимир и Эстрагон, или, иначе, Диди и Гого, маются в бесконечном ожидании некоего Годо. Беккет вообще очень любит бомжей: еще Моллой, герой его романа, вышедшего в 1951 году , отнюдь не купался в золоте. Владимир и Эстрагон встречают парочку садомазохистов – Поццо, господина, и его раба Лукки, которого хозяин тащит за собой на поводке. Затем они долго спорят под деревом, а мы ждем, когда же они на этом дереве повесятся. Но в отличие от «Татарской пустыни», где эти самые татары все-таки в конце концов появляются, здесь Годо нет как нет. И, значит, героям приходится заполнять нескончаемую паузу разговором; временами «В ожидании Годо» напоминает приемную зубного врача, где пациенты нарочито оживленно беседуют, лишь бы забыть о предстоящей пытке; а еще это смахивает на ситуацию с застрявшим лифтом в каком-нибудь из небоскребов квартала Дефанс . Что же до самого Годо, то он отнюдь не God (Бог): Беккет сам написал об этом: «Если бы под Годо я подразумевал Бога, то так прямо и назвал бы его – God, а не Godot». Тут-то всем все становится ясно. «Ну конечно же, Годо – это Смерть!» – с понимающим видом воскликнут зрители. Ибо «В ожидании Годо» – пьеса, где каждый зритель становится соавтором Беккета (даже если этот последний и сохраняет все права на нее).
Эта интермедия, явно менее комическая, нежели «Лысая певица» Ионеско (написанная тремя годами раньше), все-таки забавнее пьес Брехта. «Годо» навсегда пребудет самым известным произведением Беккета (переведенным на 50 языков!) и ЖЕМЧУЖИНОЙ послевоенного театра абсурда. В некие достопамятные времена драматурги вдруг обнаружили, что мы умираем ни за понюх табаку, что жизнь лишена всякого смысла и вообще – придумывать сюжетную канву и реалистических героев жутко утомительно. Но при всем том пьесы Беккета отличает вполне доходчивый юмор (хотя впоследствии автор его несколько подрастерял). «Что я должен говорить?» – «Говори: я доволен». – «Я доволен». – «Я тоже». – «Мы оба довольны». – «Ну и что же мы будем делать теперь, когда мы довольны?» Жан Ануй  сказал о театре Беккета: «Это „Мысли“ Паскаля в исполнении Фрателлини» . Честно говоря, я так и не понял, что это – комплимент или колкость.
«В ожидании Годо» ставит проблему, которая актуальна для нас даже и сегодня, в 2001 году, и будет актуальной по крайней мере в течение ближайших столетий: если все идет к лучшему в этом лучшем из миров (согласно Панглосу и Алену Мэнку ), если мы перестали воевать, если мы все как один хороши и милы, если к нам вернулось процветание, доходы текут рекой, а История завершена, то как все-таки ответить на этот невинный вопросец, который одним махом возвращает нас на грешную землю: «Ну и что ж мы будем делать теперь, когда мы довольны?»

№11. Симона де Бовуар «ВТОРОЙ ПОЛ» (1949)

Для того чтобы попасть на 11-е место XX века, нужно было стать такой женщиной, как Симона де Бовуар (1908–1986), автор «Второго пола». Ибо XX век – это эпоха борьбы не только классов, но и полов. Миллионы лет мужчины угнетали женщин, и вот сегодня мы стали свидетелями того, как Жан-Поль Сартр (№ 13) побежден своей собственной женой в этом литературном инвентаре. Такова магия феминизма, без сомнения, самой важной революции века, – освободительной, последствия которой еще только начинают сказываться в виде изобретения виагры, ГПС, секс-пояса, «Сторожевых собак», fight-clubs , пилюли «завтрашнего дня» и женского презерватива…
Так что же потрясающего сообщает нам «Второй пол»? Отчасти это та же теория, что и в книге «Бытие и ничто» (только более доходчиво изложенная): женщина думает, что она должна быть привлекательной, нежной и пассивной, тогда как эти качества – прямой результат промывки мозгов общества. Здесь существование также опережает суть. Если бы женщине с самого рождения не вдалбливали, что она принадлежит ко «второму полу», или к «слабому полу», или к «прекрасному полу», она была бы таким же мужчиной, как все, ибо: «Женщиной не рождаются, ею становятся» . Мадам Бовуар опирается не только на свое буржуазное воспитание благовоспитанной девицы, но и на литературу, в частности, на авторов, фигурирующих в нашем списке, таких, как Андре Бретон и Д. Г. Лоуренс, чтобы доказать, что женщина всегда определяется мужчиной как ЕГО супруга, ЕГО любовница, ЕГО мать. Самое неприятное заключается не в том, кем является женщина – мадонной, любовницей или служанкой, а в том факте, что она при этом ЕГО достояние, ЕГО вещь – в общем, та или иная ЕГО собственность. «Второй пол» – иронический заголовок для памфлета, который призывает не феминизировать слова, как к этому стремятся сегодня, и не бороться за равное представительство в Национальной Ассамблее, а добиваться самого упразднения этого порядкового числительного.
Симона де Бовуар, лауреат Гонкуровской премии 1954 года за роман «Мандарины», сатиру на интеллигентское парижское болото, навсегда останется, именно благодаря этому эссе, основоположником мирового феминистского движения, суть которого можно определить прекрасной фразой Лафорга : «О юные девушки, когда же вы станете нашими братьями, нашими родными братьями, которых не коснется даже намек на эксплуатацию?» В своих личных отношениях Сартр и она сумели блестяще претворить эти слова в жизнь: не будучи официально женаты, не производя на свет детей, они тем не менее не расставались до конца, хотя рассказывали друг другу о своих изменах, хотя Симона была бисексуальной, а потом влюбилась в Нелсона Олгрена, стала носить тюрбан и превратилась в бобра  (а Сартр, следовательно, в зоофила). Короче, эта парочка мандаринов доказала на деле, что любовь возможна между представителями любого пола, при полной свободе, независимости и обмене партнерами.

Лично я думаю – и скажу об этом без утайки, – что феминизм стал единственной удачной утопией XX века. Мне, например, очень нравится, что моя невеста работает: при этом она не мелькает весь день у меня перед глазами и вдобавок приносит денежки в дом.

 Имеются в виду «Персидские письма» (1721) французского просветителя Ш. – Л. де Монтескье (1689–1755).

 Здесь: силой, насильно (лат.).