Деррида Ж. От экономии ограниченной к всеобщей экономии: Гегельянство без сдержанности

ОГЛАВЛЕНИЕ

Всеобщие письмо и экономия

С всеобщей экономией письмо суверенности сообразуется по меньшей мере
двумя своими чертами: 1. это какая-то наука; 2. свои объекты она
соотносит с неограниченным разрушением смысла.

"Метод медитации" следующим образом предвещает La Part maudite:
"Наука, соотносящая объекты мышления с суверенными моментами,
фактически есть не что иное, как всеобщая экономия, рассматривающая
смысл этих объектов в отношении друг к другу, а в конечном счете - в
отношении к утрате смысла. Вопрос этой всеобщей экономии располагается
в плане политической экономии, однако обозначаемая этим именем наука
есть лишь ограниченная (товарными стоимостями) экономия. Речь идет о
проблеме, существенной для науки, занимающейся использованием
богатств. Всеобщая экономия в первую очередь делает очевидным факт
производства неких излишков энергии, которые по определению не могут
быть использованы. Избыточная энергия может быть лишь потеряна без
____________________
10 Об операции, состоящей в имитации абсолютного знания, по окончании
которой "достигается незнание, а абсолютное познание оказывается уже
не более, как одним познанием среди других", ср. EI, p.73sq и особенно
p.138sq. - важные выкладки, посвященные картезианской модели знания
("прочное основание, на котором все покоится") и гегелевской его
модели ("кругообразность").
малейшей цели и, следовательно, без всякого смысла. Именно эта
бесполезная, безумная утрата и есть суверенность" (EI, p.233).

Будучи научным письмом, всеобщая экономия, конечно же, не есть сама
суверенность. Впрочем, самой суверенности вообще нет. Суверенность
упраздняет ценности смысла, истины, задержания-самой-вещи. Вот почему
открываемый ею или соотносящийся с ней дискурс не является истинным,
правдивым или "искренним"11. Суверенность есть невозможное, она,
следовательно, не есть, она есть - это слово Батай пишет курсивом -
"эта утрата". Письмо суверенности соотносит дискурс с абсолютным
недискурсом. В качестве всеобщей экономии, оно есть не утрата смысла,
но, как мы только что прочитали, "отношение к утрате смысла". Оно
открывает вопрос смысла. Оно описывает не незнание, не то, что
невозможно, но лишь эффекты незнания. "...Говорить о самом незнании, в
итоге, было бы невозможно, но мы можем говорить о его эффектах..."12

Но тем самым мы не возвращаемся к привычному строю познающей науки.
Письмо суверенности не является ни суверенностью в ее операции, ни
общепринятым научным дискурсом. Смысл (дискурсивное содержание и
направление последнего) - ориентированное отношение неизвестного к
известному или познаваемому, к всегда уже известному или к
предвосхищаемому познанию. Хотя всеобщее письмо также обладает неким
смыслом, будучи лишь отношением к бессмыслице, этот строй в нем
перевернут. Отношение к абсолютной возможности познания в нем
подвешено в неопределенности. Известное соотносится с неизвестным,
смысл - с бессмыслицей. "Это познание, которое можно было бы назвать
освобожденным (но которое мне больше нравится называть нейтральным),
есть использование некоей функции, оторванной (освобожденной) от
рабства, из которого она проистекает: эта функция соотносила
неизвестное с известным, но с момента своего отрыва она соотносит
известное с неизвестным" (MM). Движение, которое, как мы видели, лишь
намечено в "поэтическом образе".

Не то чтобы феноменология духа, развертывавшаяся в горизонте
абсолютного знания и в соответствии с кругообразностью Логоса, таким
образом переворачивалась. Вместо того, чтобы быть попросту
перевернутой, она охватывается; но не охватывается познающим
познанием, а вписывается вместе со своими горизонтами знания и
фигурами смысла в раскрытие всеобщей экономии. Последняя складывает их
так, чтобы они соотносились не с основанием, но с безосновностью
растраты, не с телосом смысла, но с бесцельным разрушением стоимости.
Атеология Батая есть также и некая атеология и анэсхатология. Даже в
своем дискурсе, который надлежит уже отличать от суверенного
утверждения, атеология эта не развертывается, однако, путями
негативной теологии - путями, которые не могли не завораживать Батая,
но которые, может быть, оставляли еще в запасе по ту сторону всех
отвергнутых предикатов и даже "по ту сторону бытия" некую
"сверхсущностность"; по ту сторону категорий сущего - некое верховное
сущее и какой-то неразрушимый смысл. Может быть: потому что мы
касаемся здесь пределов и самых смелых дерзаний дискурса во всем
западном мышлении. Мы могли бы показать, что расстояния и близости не
различаются между собой.
____________________
11 Письмо суверенности не является ни истинным, ни ложным, ни
правдивым, ни неискренним. Оно чисто фиктивно - в том смысле этого
слова, который упускается классическими оппозициями истинного и
ложного, сущности и видимости. Оно ускользает от всякого
теоретического или этического вопроса. И одновременно оно подставляет
таким вопросам свою низшую сторону, с которой, по словам Батая, оно
соединяется в труде, дискурсе, смысле. ("Я думаю, что писать меня
заставляет опасение сойти с ума", Sur Nietzsche). Если брать эту
сторону, тогда нет ничего легче и ничего законнее вопроса о том,
"искренен" ли Батай. Сартр и задает его: "И вот этот призыв потерять
себя без расчета, без возврата, без спасения. Искренен ли он?" (l.c.,
p.162). Чуть ниже: "Ведь в конце-то концов г.Батай пишет, он занимает
некий пост в Национальной библиотеке, он читает, занимается любовью,
ест" (p.163).
12 C; объекты науки оказываются тогда "эффектами незнания". Эффектами
бессмыслицы. Как, например, Бог - в качестве объекта теологии. "Бог
также есть некий эффект незнания" (там же).

Поскольку феноменология духа (и феноменология вообще) соотносит
последовательность фигур феноменальности с неким знанием смысла,
которое всегда уже возвещено заранее, она соответствует ограниченной
экономии: ограниченной товарными стоимостями, как мы могли бы сказать,
воспользовавшись терминами ее определения, - "науке, занимающейся
использованием богатств", ограничивающейся смыслом и конституированной
стоимостью объектов, их кругообращением. Кругообразность абсолютного
знания могла бы управлять, могла бы охватить лишь это кругообращение,
лишь этот кругооборот воспроизводительного потребления. Абсолютные
производство и разрушение стоимости, избыточная энергия как таковая
(та, что "может быть лишь потеряна без малейшей цели и, следовательно,
без всякого смысла") - все это ускользает от феноменологии как
ограниченной экономии. Последняя может определить различие и
негативность только как стороны, моменты или условия смысла: как труд.
А бессмыслица суверенной операции не является ни негативом, ни
условием смысла, даже если она есть также и это, и даже если имя ее
позволяет нам это расслышать. Она не является каким-то запасом смысла.
Она стоит по ту сторону оппозиции позитива и негатива, потому что акт
истребления, хотя и приводит к утрате смысла, все-таки не выступает
негативом присутствия: сохраняемого, соблюдаемого и наблюдаемого в
истине своего смысла (т.е. bewahren). Подобный разрыв симметрии должен
распространить свои эффекты на все цепочки дискурса. Понятия всеобщего
письма могут читаться лишь при условии того, что они выносятся, сдви-
гаются за пределы альтернатив симметрии, которой они, однако, кажутся
охваченными и в которой они известным образом должны по-прежнему
удерживаться. Стратегия [суверенного письма] играет на этом захвате и
этом выносе за пределы. Например, если учесть этот комментарий
бессмыслицы, тогда то, что указывает на себя в замкнутом пространстве
метафизики как на нестоимость, в то же время отсылает по ту сторону
оппозиции стоимости и нестоимости, по ту сторону самого понятия
стоимости, так же как и понятия смысла. То, что указывает на себя как
на мистическое, чтобы потрясти безопасность дискурсивного знания, в то
же время отсылает по ту сторону оппозиции мистического и
рационального13. (...) То, что указывает на себя как на внутренний
опыт, не является внутренним опытом, потому что не соотносится ни с
каким присутствием, ни с какой полнотой, но лишь с тем невозможным,
которое он "испытывает" в пытке. Прежде всего, опыт этот не является
внутренним: если он и кажется таковым благодаря тому, что не
соотносится ни с чем другим, ни с каким вовне, иначе как на манер
неотношения, тайны и разрыва, то в то же время он весь целиком
выставлен - для пытки: нагой, открытый внешности, лишенный запаса или
внутреннего сознания, глубоко поверхностный.

Под эту схему можно было бы подвести все понятия всеобщего письма
(понятия науки, материализма, бессознательного и т.д.). Предикаты
здесь не для того, чтобы хотеть-сказать, высказать или обозначить
нечто, но для того, чтобы заставить смысл скользить, чтобы изобличить
его или от него отклониться. Это письмо не обязательно производит
какие-то новые понятийные единицы. Его понятия не обязательно
отличаются от классических понятий какими-то маркированными чертами в
форме существенных предикатов: отличаются они различиями в силе,
высоте и т.д., которые сами квалифицируются таким образом лишь
метафорически. Традиционные имена сохраняются, но поражаются
различиями между высшим и низшим, архаическим и классическим14 и т.д.
____________________
13 Чтобы определить тот пункт, в котором он расходится с Гегелем и
Кожевым, Батай уточняет, что им понимается под "сознательным
мистицизмом", стоящим "по ту сторону классического мистицизма":
"Атеистический мистик, сознающий себя, сознающий, что он должен
умереть и исчезнуть, станет жить, по словам Гегеля, относящимся,
очевидно, к нему самому, в "абсолютной разорванности"; но для того
речь идет лишь о каком-то периоде: в противоположность Гегелю, он не
вышел бы оттуда - "глядя Негативу в лицо", он никогда не может
переложить его в Бытие, отказывается делать это и удерживается в
двусмысленности" ("Hegel, la mort et la sacrifice").
14 Здесь вновь различие важнее содержания терминов. И эти две серии
оппозиций (высшее : низшее, архаическое : классическое) нам следует
связать с той, что мы видели выше, говоря о поэтике (суверенное
неподчинение : помещение : подчинение). (...) Различие между высшим и
Это единственный способ отметить внутри дискурса то, что отделяет
дискурс от его избытка (l'excedent).

Однако письмо, в котором действуют эти стратагемы, не состоит в
подчинении понятийных моментов тотальности какой-нибудь системы, в
которой они под конец обрели бы смысл. Речь не идет о подчинении
скольжений, различий дискурса и игры синтаксиса целостности какого-то
предвосхищенного дискурса. Совсем напротив. Если для надлежащего
чтения понятий всеобщей экономии игра различий совершенно необходима,
если каждое понятие должно быть заново вписано в закон его
собственного скольжения и соотнесено с суверенной операцией, мы, тем
не менее, не должны превращать эти требования в подчиненный момент
какой-то структуры. Именно между этими двумя рифами и надлежит
провести чтение Батая. Оно не должно изолировать понятия, как если бы
те были своим собственным контекстом, как если бы мы могли непо-
средственно услышать в их содержании, что хотят сказать такие слова,
как "опыт", "внутренний", "мистический", "труд", "материальный",
"суверенный" и т.д. Ошибка здесь состояла бы в том, что за
непосредственность чтения принималась бы слепота к традиционной
культуре, которая сама хотела бы выдать себя за естественную стихию
дискурса. Но и наоборот, мы не должны подчинять внимание к контексту и
различия в обозначении какой-то системе смысла, допускающей или
обещающей абсолютное формальное господство. Это означало бы изгладить
исступление бессмыслицы и отпасть в замкнутое пространство знания:
означало бы опять же не читать Батая. (...) Суверенная операция
подвешивает также и такое подчинение, которое выступает в форме
непосредственности. Чтобы понять, что и в этом случае она, тем не
менее, не включается в труд и в феноменологию, нам надлежит выйти из
философского логоса и помыслить немыслимое. Как осуществить
трансгрессию одновременно и опосредованного, и непосредственного? Как
выйти за пределы "подчинения" смыслу (философского) логоса в его
тотальности? Может быть - с помощью высшего письма: "Я пишу, чтобы
аннулировать в себе самом игру подчиненных операций (это, в общем и
целом, излишне)" (MM). Всего лишь может быть, и "это, в общем и целом,
излишне", потому что письмо это не должно обнадеживать нас ни в чем,
оно не дает нам никакой достоверности, никакого результата, никакой
выгоды. Оно абсолютно авантюрно: это какой-то шанс, а не техника.