Федотов Г. Святые древней Руси

ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА 5. СВЯТЫЕ КНЯЗЬЯ

Святые "благоверные" князья составляют особый, весьма многочисленный чин святых в русской церкви.

Можно насчитать около 50 князей и княгинь, канонизованных к общему или местному почитанию. Хотя почитание! святых князей начинается с первых же лет христианства на Руси (св. Борис и Глеб), но особенно усиливается во времена монгольского ига, чтобы прекратиться одновре-я менно с ним к концу XV века. В первое столетие татарщины, с разрушением монастырей, почти иссякает русская монашеская святость. Подвиг святых князей становится главным, исторически очередным, не только национальным делом, но и церковным служением. Вот почему и изучение этого чина всего уместнее на грани киевской и татарской Руси.

Нельзя не видеть проблемы, которую ставит перед нами этот русский чин святости. Проблема эта еще труднее той, с которой мы встретились при канонизации св., Бориса и Глеба. При малочисленности святых мирян вообше, поражает обширность этой общественной группы. (больше половины русских святых - мирян), - сословное предпочтение или избранность ее в небесной иерархии. С другой стороны, от большинства святых князей не сохранилось для нас ничего, кроме имен и святых останков: ни житий, ни летописных сказаний, ни преданий народных. Тем драгоценнее немногие сохранившиеся княжеские жития, которые дают нам возможность судить о качестве увенчанного церковного подвига.

Но сначала предварительное замечание, которое должно устранить одно из возможных, но неправильных истолкований княжеской святости.

В Греческой церкви известно почитание святых царей и цариц, преимущественно оказавших услуги православию в борьбе с ересями в эпоху вселенских соборов[1]. В этой канонизации находит выражение теократический идеал царского служения. Было бы большим заблуждением видеть отражение этого идеала в канонизации русских князей. Русский удельный князь, по общественному своему положению, никак не может быть сопоставлен с царем. Его власть ограничена вечем, дружиной, церковной иерархией. Он воплощает в себе не столько начало власти, сколько начало служения, являясь политическим, прежде всего военным вождем местного мира. Знаменательно: как только Русь усчаивает греческий идеал власти и переносит его, вместе с царским титулом, на великих князей московских, так прекращается княжеская святость. Никто из благочестивых царей московских не был канонизован. Это отрицательное доказательство того, что канонизация князей не имеет ничего общего с освящением власти.

Если искать опоры в греческой традиции, то можно было бы сближать русских святых князей лишь с Евдокимом Праведным, малоазийским офицером IX века, житие которого было довольно известно на Руси. За то славянские церкви дают в этом отношении много аналогий, особенно сербская. Однако, хотя эти возможные славянские влияния на русскую агиологию совершенно не изучены, все же несомненно, что на Руси почитание святых княеей устанавливается очень рано (XI веке) и имеет самостоятельные духовные корни. Аналогии с Западом очевидны - даже с романо - германским Западом, его культом святых королей и феодальных рыцарей. Но это лишь одно из многих явлений, указывающих на духовную близость с Западом древней, домонгольской Руси.

Для того, чтобы уяснить во всей чистоте и своеобразии сущность княжеского подвига, необходимо выделить в сонме святых князей несколько раздельных групп: князей равноапостольных, князей - иноков, князей - страстотерпцев и, наконец, князей, прославленных своим общественным служением.

Не знаем в точности, когда были канонизованы первые по времени русские святые: княгиня Ольга (+ 969) и князь Владимир (+' 1015). Неизвестный автор похвального слова князю Владимиру (середина XII в.) жалуется на отсутствие почитания его и этим объясняет отсутствие чудес. Есть предположение, что празднование св. Владимиру установлено вскоре после Невской победы, которая была одержана над шведами в день памяти святого князя (15 июля 1240). Святая Ольга была,вероятно, канонизована в период домонгольский. Мних Иаков (XI в.) в своем похвальном слове говорит о нетленности ее тела, перенесенного Владимиром в Десятинную церковь.

Уже в ранних похвальных словах (XI в.) победно звучит сравнение с Константином и Еленой. "И бых великий Костянтин в Русской земли Володимир. Се есть новый Костянтин великого Рима, иже крестився сам и люди своя крести". Однако эта заслуга еще не равноценна для автора со святостью. Она является лишь основанием для наших молитв за князя: "Нам бо достоит за ня Бога молити, понеже тем Бога познахом". И молитвы наши могут получить у Бога его прославление: "видя бо Бог тщание наше к нему, прославил бы и". Впрочем, отсутствие прославления не мешает автору обращаться с молитвой к святому князю, наравне с Константином: "О святая царя Константине и Володимире, помогайте на противные сродником ваю и люди избавляйте от всякиа беды греческия и русския". Сближение с Константином, общность церковной заслуги были основанием перенесения на русских князей-крестителей имени "равноапостольных" (которое утвердилось в Византии, как общий царский титул).

Но у князя Владимира есть особые, личные права на святость, которые подчеркиваются и в летописи, и у Нестора, и в похвальных словах: это его милостыня. Все русские книжники, говоря о Владимире даже мимоходом, не преминут рассказать о том, как "нищие приходяше на двор его во вся дни и прнимаху, кто чего требоваша; а недужным, не могущим ходитн, повеле слугам, да в дом приносят им". Предание помнило языческую жизнь Владимира: но "аще бо в невежестве етера (какие-нибудь) согрешениа быша, после рассыпашася покаянием и милостынями.

К чину равноапостольных князей местное муромское предание причисляет своего князя Константина Ярославича, который почитается вместе с сыновьями Михаилом и Феодором 21 мая. Эти князья совершенно неизвестны в летописях. Позднее муромское предание,записанное в XVI веке, изображает князя Константина крестителем Муромской земли. Хотя его смерть относится к 1205г., но язычество в Муроме представляется такою силой, что кн. Константин должен взять свой город осадой прежде, чем крестить его. Конечно, это противоречит всему, что мы знаем о распространении на Руси христианства. Повидимому, муромцы утратили всякую память о своих святых князьях, и создали легенду, исходя из имени Константина, приурочив и самое празднование ко дню греческого Константина Равноапостольного. В действительности, муромских князей следует отнести к безвестным для нас святым, не редким в чине святых князей.

Вторую группу составляют князья - иноки. Мы уже видели князя Николу - Святошу (+ 1142), смиренного вратаря и трудника Печерского монастыря, одного из верных духовных чад Феодосия. В XV веке юный Заозерский князь Андрей отказался от своего удела, которого он был единственным наследником, и постригся в Спасо - Каменном монастыре на Кубенском озере. Он получил в иночестве имя Иоасафа, в честь индийского царевича известной легенды и скончался через пять лет (+ 1453), в строгом, созерцательном уединении. Его житие, во многих отношениях замечательное, показывает, что, несмотря на юность, святой князь достиг высокого совершенства духовной жизни. Не княжеский сан, во всяком случае, и не одно отречение от него заслужило ему местное прославление. К этим двум инокам мы могли бы присоединить имена Михаила Клопского, если бы его происхождение от князей московских (по одной из редакций его жития) было достоверным, и Иоанна кн. Углицкого (в схиме Игнатия), если бы не сложность его страдальческого подвига. Жертва московской объединительной политики, Андрей еще в детстве был заточен своим дядей Иваном III в темницу, вместе с отцом и братом. Тридцать два года он томился в узах и постригся перед смертью в Вологодской тюрьме. Мы имеем основание назвать святого князя страстотерпцем, но молитвенная жизнь, которую он вел в темнице и завершил принятием схимы, позволяет причислить его к князьям - инокам. Конечно, не предсмертная схима определила его местное почитание, ибо этот обычай предсмертного пострига, против которого вооружается Киево - Печерский Патерик, как известно, получил на Руси, под византийским влиянием, широкое распространение в княжеских кругах.

К князьям - инокам следует причислить и почти всех святых княгинь, игумений и строительниц монастырей, о которых мы будем говорить впоследствии. Но уже из сказанного ясно, что князья - иноки почитаются как иноки, т. е., преподобные, а не как князья. Их путь особый, совершенно личный, ничего не уясняющий нам в княжеском подвиге.

Третья, несравненно более многочисленная группа - князья убиенные, страстотерпцы. Анализ житий св. Бориса и Глеба разъясняет для нас смысл их подвига, и жития эти, бесспорно, повлияли на церковную оценку всей этой группы святых князей. Но внутри нея мы видим глубокие отличия. Татарское иго создало условия для настоящего мученичества за Христа. Но оно же освятило и ратный подвиг, смерть в бою, как мученичество за веру. Наконец, отдельно стоят жертвы политических убийств: Игорь Киевский и Андрей Боголюбский.

Лишь краткая летописная запись сохранила память о подвиге рязанского князя Романа Ольговича, претерпевшего ужасную смерть в Орде в 1270 г. Татары "отрезаша ему язык и заткоша уста его убрусом, и начаша резати его по суставом и метати розно, персты все обрезаша и у ног и у рук, и устне и уши, и прочая составы разрезаша, и яко остася труп един, они же отодраша кожу от главы его и на копие воткнуша". Казненный по обвинению в хуле на татарскую веру и после отказа принять ее, он называется в летописи "новым мучеником", подобным Иакову Персидскому и кн. Михаилу Черниговскому.

Князь Василько (Василий) Константинович был взят в плен после битвы при Сити (1238) и убит татарами в Шеренском лесу. Татары принуждали его "в поганской быти воли их и воевати с ними". Князь отверг это предложение, "брашна и пития их не прия". Как видно из приводимых в летописи слов его, в его сознании дело шло об "отлучении от христианския веры": для русских людей вкушение пищи с язычниками было уже вероотступничеством. Перед смертью князь сурово укоряет татар за "по-губление многих душ без правды". Готовясь к смерти, он кается в своих грехах, - в них он видит и причину своей "беды". Приводятся его умиленные молитвы, в которых, как и в описании предсмертных слез его, нельзя не видеть влияния жития св. Бориса: "он же разливашеся слезами... лицо же его бе уныло от многого томления поганых". Вслед за убиением Василька летопись дает и его характеристику, идеальный образ древне - русского князя, в котором нет никаких аскетических черт: "Бе же се Василько лицом красен, очима светел и грозен взором, и паче меры храбр, сердцем же легок; а кто ему служил, хлеб его ял, чашу его пил, той за его любовь никако же можаше у иного князя быти, ни служити: излише бо слуги своя лю-бяше; мужество и ум в нем живяше, правда же и истина с ним ходиста, бе бо всему хитр". Эта яркая характеристика, в тех же выражениях, прилагается ко многим святым князьям, в том числе и к Александру Невскому: доказательство ее идеальной типичности для эюго чина святости.

Как мученик за веру (в Уставе Московского Успенского Собора XVII в. он именуется даже "великомучеником") чтится Георгий (Юрий) Всеволодович, великий князь Владимирский, павший ь бою при Сити, за несколько дней до убиения Василька. Народное почитание или рука книжников вносили в число русских святых многих князей, погибших в Батыево нашествие: семью князя Юрия, его супругу, сыновей и их жен, убитых при взятии Владимира, рязанских князей Феодора и Евпраксию, которая разбилась, бросившись с терема вместе с малолетним сыном, блюдя свою чистоту. Но они никогда не были канонизованы.

Бесспорным мучеником и самым почитаемым из святых князей, после Бориса и Глеба, был Михаил Всеволодович Черниговский, казненный с боярином Феодором в Орде 20 сент. 1246 г. Сказание о нем, составленное современником, вошло в летопись. Это не житие в собственном смысле, а повесть о "мучении", лишь с кратким житийным введением. Во введении говорится о любви князя к Богу "от юныя версты"[2], о кротости и милосердии к "убогим" и о презрении им суетной славы, которая "хужше (тоньше) паутины" (из жития св. Бориса). Во время Батыева нашествия, Михаил убил "царских" послов и бежал в Угры. Вернувшись в разоренный Киев, он едет в Орду по требованию Батыя. Его смерть могла бы быть понята, как политическое наказание, но особые обстоятельства, с нею связанные, делают ее актом христианского мученичества. Князь не обнаружил героизма во время военной опасности. Он бежал, оставив без обороны Киев, подведенный им самим под гнев Батыя. Теперь он едет добровольно в Орду на верную смерть. Он знает, что русские князья и бояре и Орде должны проходить "сквозь огнь и поклониться кусту и огневи и идолом их". Его "отец духовный" Иоанн убеждает "не прельщаться славою света сего, не кланяться кусту... и не принимати ничто же в уста своя скверны". Михаил' и Феодор объявляют себя готовыми пролить свою кровь за Христа и за веру христианскую. Иоанн посылает их на смерть: "Вы будете в нынейший век новоявленные мученики Христовы".

В Орде нет и речи о гневе за старые грехи. Батый хочет обещаниями уговорить князя подчиниться обычаю, по примеру прочих князей. Михаил отвечает словами, в которых резко разделяет (в отличие от других ордынских мучеников) религиозное и политическое: "Тебе царю кла-няюся, понеже ти поручил Бог царствие света сего; а ему же спи кланяются, то аз не кланяюсь". Находившийся в Орде внук его Борис, кн. Ростовский, бояре - умоляют его покориться; бояре обещают даже принять на себя его вину: "Вси за тя епитимью приимем, княже, со всею областию своею". Михаил отвечает: "Не хощу только именем гватися христианин, а дела творити поганых". Умирая князь с Феодором поют о подвиге мучеников. Чудесные знгмения прославляют их кончину. Тела их лежали много дней "неврежени", над ними "столп огнен явися... и пение ангельское слышаху".

Не мучеником, но страстотерпцем был князь Киевский Игорь Ольгович, убитый киевлянами в 1147 г. Свергнутый с Киевского стола, после 12 - дневного княжения, Изяславом, он сидел в "порубе", т. е. в темнице. Тяжко заболев, он просит о разрешении принять схиму: "Пуста мя, брате, пострищися, зане была ми на се мысль еще и во княжении моем: ныне же в нужи сей болен есмь вельми и живота си не чаю". Но после пострижения (с именем Георгия), князь выздоровел и последние месяцы жизни провел в Киевском Феодоровском монастыре. В сентябре 1147 г. киевляне, не любившие его, как и ольговичей вообще, составили вече и решили убить Игоря. Напрасно уговаривал их митрополит, князь и бояре. Толпа ворвалась в монастырь и выволокла инока Георгия из храма во время литургии. Князь Владимир с братом отбили у толпы ее жертву и привели во двор своей матери. Но народ вломился во двор и убил несчастного в сенях терема. Потом толпа надругалась над телом: привязали за ноги веревки и, протащивши через город, бросили на Подоле нагим и окровавленным. Во время погребения его гроза и другие знамения напугали киевлян и вызвали полный перелом в отношении к нему. Уже тогда многие начали чтить его, как святого. Через три года тело князя перевезено в родной Чернигов, где новое чудо удостоверило его святость.

Мы не имеем отдельного жития князя Игоря; рассказ о его убиении находим в летописи. Из того обстоятельства, что святой князь чтится не с монашеским, а с мирским своим именем, заключаем, что Церковь причисляет его не к князьям - инокам, а к князьям - страстотерпцам.

Политическая деятельность князя Андрея Боголюбского (+ 1175) по разному расценивается современниками. На юге ему не могли простить погрома Киева, на севере Ростов и Суздаль были оскорблены возвышением Владимира. Вот почему летописные отзывы о нем не всегда благоприятны. Не за свои национальные заслуги князь причислен к лику святых. Церковное почитание его (местное) начинается, повидимому, лишь с 1702 года, когда были открыты его мощи во Владимире. Но его насильственная смерть произвела такое впечатление на современников, что тогда уже было внесено в летопись сказание о ней, составленное в Вышгороде, как предполагают, "Кузьмищем - Киянином", одним из слуг князя, или, по крайней мере, с его слов. Автор сказания уже называет князя святым, мучеником, страстотерпцем, сравнивает его со святыми Борисом и Глебом, из жития которых делает заимствования. Он прославляет благочестие князя, его усердие к церкви, построение храмов. Особо отмечается его милостыня - чертами, напоминающими князя Владимира: "веляшет по вся дни возити по городу брашно и питие разноличное больным и нищим на потребу". Автор представляет своего князя, подобно Борису и Глебу, готовым на мученическую смерть: "вражное убийство слышав наперед... и ни во что же вмени". Правда, как видно из описания автора, князь геройски защищается от своих убийц, но не даром он перед смертью вспоминает Горясера, зарезавшего Глеба. Ночное нападение на безоружного, убийцы из числа его близких, им облагодетельствованных слуг, ужасная сцена борьбы, многочисленность ран, предсмертная молитва недобитого князя - все вызывает ужас и сострадание, как к закалаемому "агнцу". Плач верного Козьмы над нагим, брошенным телом вторит заплачкам Борисова жития. Если автор, кто бы он ни был, дал характеристику св. князя, сильно расходящуюся с его исторической ролью (подчеркивая его "кротость"), то и в этом видно его желание привести образ князя к типу страстотерпцев.

Страстотерпцем кончил свою жизнь в Орде (1318) тверской князь Михаил Ярославич, современное сказание о котором внесено в летопись. Однако ранее он доблестно бился с татарами - ив борьбе с ними, как и в вольной смерти от них "за Христианы ", одинаково верный своему служению. Сказание, одно из лучших княжеских житий, всего полнее выражает целостный идеал княжеского служения: страстотерпец Михаил Тверской отчасти примыкает к следующей группе: воителей и защитников руской земли.

Тверской князь погиб жертвой политической интриги своего соперника в борьбе за великое княжение Юрия Московского. Сказание подчеркивает его бескорыстие и даже смирение в этой борьбе. Он руководится во всех своих поступках, и в войне и в мире, благом своего народа. Когда Юрий вступает в союз с татарами, Михаил отступается от великого княжения, оставляя себе лишь удельную Тверь: "но в мою опришнину не вступайся ". Татары, пришедшие с Юрием и Кавгадыем, начинают притеснять людей и угрожать Твери. Епископ и бояре дают совет Михаилу обороняться: "перед своим сыновцем (племянником) смирение сотворил еси... а ныне пойди противу им". И князь Михаил идет на брань, ссылаясь на евангельский завет: "Иже аще кто положит душу свою за други своя, то велик наречется в царствии небесном: нам же ныне не за един друг, не за два человека положити души своя, но за толико народа в полону суща, а инии избиени суть, а жены и дщери осквернена суть от поганых, и ныне за толико народа положим души своя, да вменится нам слово Господне во спасение". Михаил побеждает московско-татарскую рать, но, ожидая ханского гнева, решает итти в Орду судиться с Юрием. Он предчувствует свою гибель, но хочет отвратить ею татарский погром от своей земли. Как тезка его, Михаил Черниговский, он благословляется у отца духовного (тоже Иоанна). Князя отговаривают от опасного пути, но он отвечает: "Видите, чада моя, якоже не требует царь вас, детей моих, и ни иного которого, разве мене, но моя главы хощет. Аще бо аз где уклонюсь, то вотчина моя вся в полону будет, множество христиан избиени будут; аще ли после того умрети же ми есть, то лучше ми есть ныне положити душу свою за многие души". Всю дорогу от Владимира князь постится от воскресенья до воскресенья и причащается Св. Тайн. В Орде, в оковах и с тяжелой колодкой на шее, он утешается неустанным чтением псалмов. "Вся нощи не даяша сна очима своима, да не воздремлет, не уснет храня его ангел". Днем он находит еще возможность утешать своих друзей "светлым и веселым взором". Тягчайшее унижение он переживает, когда враг его Кавгадый, поставив его на коленях, в колодке, издевается над ним на площади в присутствии множества народа. "И оттоле бяше очи его полны слез". Уже готовясь к смерти и причастившись, он отказывается от бегства, которое предлагают ему верные бояре. В отказе слышится отзвук слов св. Бориса, под пером Нестора:

"Аще бо аз един уклонюся, и люди своя оставив в такой беде, то кую похвалу приобрящу?". Его убивают в палатке люди кн. Юрия. "Романец" ножем вырезывает его сердце. Сам Кавгадый не выдерживает и советует московскому князю прикрыть наготу убитого дяди.

Как над Михаилом Черниговским, знамения совершаются над телом мученика, которое перевозят в Тверь и там находят "не истлевшим".

Многое, как видим, сближает эту повесть с житиями св. Бориса и Глеба и св. князя Черниговского. И все же основной мотив подвига - даже единственный, выдвигаемый здесь - иной: это самоотверженная любовь к народу, готовность отдать свою душу "за други своя". Этот мотив господствует в житиях четвертой группы князей - воителей за русскую землю.

Среди них первое место бесспорно принадлежит Александру Невскому. За ним отчетливее других вырисовываются образы Всеволода - Гавриила и Довмонта Псковских и Мстислава Ростиславича Храброго.

Жития псковских князей вдохновлялись житием св. Александра. Древнее житие - конца XIII или начала XIV века - представляет оригинальное произведение, не имеющее агиографических образцов. Переделки XVI века, в каких оно вышло в Четьи - Минеи, сильно расширили его, дополнив многими подробностями из летописей и из жития св. Михаила Черниговского. Но и предыдущие столетия так много работали над житием св. князя - доказательство его почитания, - что теперь невозможно восстановить в ее чистоте первоначальную редакцию. Не знаем даже, была ли она единственной или две самостоятельные повести - дружинника Александрова и инока Владимирского Рождественского монастыря, где был погребен св. князь, - слились в одно произведение. Но во всех ранних редакциях (XIV столетия) светский, воинский элемент преобладает, хотя все они считают князя святым и рассказывают о чуде во время его погребения. Житие Александра есть военная героическая повесть, вдохновляющаяся римско - византийской исторической литературой (Палея, Иосиф Флавий) и героической легендой. Достаточно судить по вступлению одной из редакций, где героизированный образ князя ставится в ряд не только с библейскими героями, но и с Ахиллесом, Александром Македонским и императором Веспасианом. "О умном и кротком и смысленом, о храбром тезоименитого царя Александра Македонского, подобник царю Алехвысу крепкому и храброму, сице бысть повесть о нем... И возраст (рост) его паче инех человек, глас его яко труба в народе, лице же его бе яко Иосифа прекрасного... сила же его бе вторая часть от силы Самсона; и дал ему Бог премудрость Сало-мона, храбрость же яко царя Римского Еуспасьяна, еже бе пленил всю землю Иудейскую"... Краткая повесть вся состоит из величественной смены победных воспоминаний протекшего княжения. Слава Александра так велика, что из немцев приходит "Божий слуга Андриаш (Андрей, магистр Ливонского ордена) подивиться ему. Завидуя этой славе, свейский король идет на Александра, но терпит жестокое поражение на Неве. Немецкие рыцари разбиты над льду Чудского озера, литовцы тоже чувствуют на себе руку Александра. Кратко говорится о поездках в Орду. Унижение ордынского поклона ханской власти искусно маскируется славой имени Александра: татарские женщины ("жены моавитския") пугают своих детей: "Александр едет". Об отношении Александра к русским князьям, о татарской помощи в борьбе с соперниками, о наказании мятежных новгородцев , словом, о том, что могло бы омрачить славу национального героя напоминанием о спорных вопросах его политики - в повести - житии не говорится ни слова. Оно заканчивается рассказом о погребении князя во Владимире и ужаснувшем всех чуде: как усопший сам протянул руку за разрешительной, "прощальной" грамотой митрополита. Религиозный элемент повести неразрывно слит с героическим: длинная молитва князя перед походом в св. Софии Новгородской, небесные силы, которые поборают ему - на Неве св. Борис и Глеб, на Чудском озере ангельские воинства, как в войне Езекии с Сеннахиримом[3] (влияние образа Езекии на житие Александра Невского весьма вероятно). Поэтому не является неожиданным и посмертное чудо и заключительные слова жития, которые выражают христианскую идею этой героической жизни; "Тако бо Бог прослави угодника своего, яко много тружеся за землю русскую, и за Новгород, и за Псков, и за всю землю русскую, живот свой полагая за православное христианство".

Житие св. Довмонта - Тимофея кн. Псковского (+ 1299), подобно житию Александра Невского, представляет военно-героическую повесть. Довмонт, литовский князь (житие считает его сыном Миндовга) вынужден бежать на Русь вследствии домашних смут. В Пскове он крестился и, по любви граждан, получил местное княжение. Вся жизнь его прошла в походах, как против родственной Литвы, так и против немецких рыцарей. Древнее (XIV века) проложное житие - как всегда, краткое-так характеризует его подвиг: "страшен ратоборец быв, на мнозех бра-нях мужество свое показав и добрый нрав. И всякими добротами украшен, бяше же уветлив и церкви украшая и попы и нищия любя и на вся праздники попы и черноризцы кормя и милостыню дая".

Всеволод - Гавриил (+ 1138), внук Мономахов, первый князь Псковский, княжил в Пскове всего около года. Вся его жизнь прошла в борьбе за Великий Новгород и, на новгородском столе, с врагами новгородскими. В этой борьбе он бывал несчастлив, изгонялся неоднократно со своего княжения и потерпел поражение от суздальцев при Ждановой горе. Это поражение стоило ему Новгорода. Но псковичи, отделившись от "старшого брата", приняли к себе изгнанного князя. Как первый псковский князь, как строитель Псковского собора св. Троицы, Всеволод, несмотря на скорую кончину, оставил в Пскове славную память. Его церковное почитание устанавливается, вероятно, в 1192 г., когда совершилось первое чудо во время перенесения его гробницы в собор св. Троицы. Житие его составлено лишь в середине XVI века, по летописям. Оно отмечает нищелюбие и щедрость князя, особенно проя-вившияся во время голодных лет. С явным анахронизмом, оно именует князя "оборонителем и забралом граду Пскову от поганих немец". Действительно, военному защитнику города молились в-лице его псковичи, повесив его оружие (как и князя Довмонта) над гробницей. Его меч до последнего времени висел в соборе св. Троицы с латинской рыцарской надписью на нем: "Honorem meum nemini dabo" - "Чести моей никому не отдам".

Не дошло до нас отдельного жития кн. Мстислава Ростиславича Храброго (+ 1179), чтившагося в Новгороде. Его политическое дело - оборона сначала Киева, потом Новгорода от Андрея Боголюбского и суздальцев. Он, как и Всеволод - Гавриил, - типический представитель удельного права и рыцарской чести против объединительных стремлений Суздаля. Летопись дает ему яркую характеристику: "Сии же благоверный князь Мьстислав... возростом середний бе, и лицом леп, и всею добродетелью украшен и благонравен, и любовь имяше ко всим, паче же милостыни прилежаше, монастыре набдя, черньце утешивая,... и мирския церкви набдя, и попы и весь святительский чин достойною честью честя; бе бо крепок на рати, всегда бо тосняшеться умрети за Русскую Землю и за хрестьяны, егда бо видяше хрестьяны полонены от поганых, и тако молвяше дружине своей: "братья ! ничто же имете во уме своем, аще ныне умрем за хрестьяны, то очи-стився грехов своих и Бог вменит кровь нашю с мученикы".

Для большинства св. князей, как было сказано, мы не имеем ни житий, ни биографий. Краткие заметки в летописи или в Прологе - все, что сохранилось для нас. Сопоставляя общие, повторяющиеся черты, мы получаем устойчивый образ русского святого князя (ср. Васильке). В нем нет ничего аскетического, он полон мужественнной красоты и силы. Но благочестие его выражается в преданности церкви, в молитве, в строительстве храмов и уважении к духовенству. Всегда отмечается его нищелюбие, заботы о слабых, сирых и вдовицах, реже правосудие (св. Феодор Ярославский). Его военные подвиги и мирные труды, нередко и мученическая смерть представляются выражением одного и того же подвига жертвенного служения любви: за свой град" ча землю русскую, за православных христиан. В этой жертвенной любви, конечно, и заключается христианская идея княжеского подвига.

Мы глубоко ошиблись бы, предположив, что русская церковь канонизует в своих святых князьях национальные или политические заслуги. Этому противоречит прежде всего тот факт, что в ряду святых князей мы не находим тех, кто больше всего сделал для славы России и для ее единства: ни Ярослава Мудрого, ни Владимира Мономаха, при всем их несомненном благочестии, никого в ряду князей московских, если не считать Даниила Александровича, местно чтимого в построеном им Даниловом монастыре, и канонизованного не ранее ХУШ или XIX века. Зато Ярославль и Муром дали Церкви святых князей, совершенно неизвестных летописи и истории. Зато Церковь канонизовала противника Боголюбского - Мстислава и Михяила Тверского, соперника Москвы. В любопытном по подробностям ярославском житии св. Феодора Черного, мы видим князя, изгнанного из своего удела, который годы живет в Орде, входит в милость к ханше, женится на ханской дочери, и с татарской ратью возвращает свой Ярославский удел. У автора этого жития (монаха Антония XV века), гак же как и у составителя еще более интересного (исторически) жития Петра, царевича Ордынского, крестившегося и осевшего на жительство в Ростове, можно видеть даже татарофильскую тенденцию. За недостатком места, мы вынуждены отказаться от анализа этих исторически важных памятников: они не прибавляют ничего нового для понимания княжеской святости. Но полезно помнить и о них, чтобы из всей совокупности древних памятников сделать общие выводы: Церковь не канонизует никакой политики, - ни московской, ни новгородской, ни татарской; ни объединительной ни удельной. Об этом часто забывают в наше время, когда ищут церковно - политических указаний в житии Александра Невского.

Житие св. Александра в наше время не только наиболее известное, но, в сущности, единственно известное из княжеских житий. К тому же большинство не знает, что древние жития Александра обходят молчанием его ордынскую политику. С XVIII века св. Александр в официальном почитании затмил и даже вытеснил почти всех святых князей. Император Петр, перенеся его мощи из Владимира в новую столицу, в годовщину Ништадского мира, сделал его ангелом - покровителем новой империи. Три императора, носившие его имя в XIX веке, утвердили исключительность его почитания, вызвав множество посвященных ему храмов. В древности св. Александр разделял свою славу и почитание с целым сонмом политических заступников русской земли. Если выделить из них святых князей, пользовавшихся всеобщим, а не только местным, почитанием до митр. Макария, то надо назвать имена св. Ольги, Владимира, Михаила Черниговского, Феодора Ярославского с сыновьями Давидом и Константином. В 1547-49 г. к ним прибавились Александр Невский, Всеволод - Гавриил и Михаил Тверской. Но Михаил Черниговский, мученик, занимает первое место.

Отказываясь видеть в канонизации князей освящение определенной политики, нельзя однако сводить ее всецело к личной праведности. Церковь чтит в них, если не государей, то национальных деятелей, народных вождей. Их общественный (а не только личный) подвиг является социальным выражением заповеди любви. Их политика может быть ошибочной, их деятельность в национальном смысле - отрицательной, но Церковь прославляет и неудачников (Всеволод - Гавриил, Михаил Тверской), оценивая не результаты, а намерения, жертвенную ревность служения. Венцом общественного служения является жертвенная смерть. Герой - воитель всегда готов стать страстотерпцем, высшим выразителем княжеской святости.

Если в подвиге князя церковь чтит национальное служение, то не удивительно, что в княжеском житии мы видим нередко яркое и художественнное выражение христианской национальной идеи. Столь привычная для нас, отчеканенная в летописях, в "Слове о полку Игореве", национальная идея не легко давалась христианскому осознанию и освящению. Для нее не было места, не было слов в традициях древней Церкви и церкви Византийской: империя Римская и продолжательница ее империя Ромеев, сознавала себя мировым царством, и в ней могло родиться идея особого национального призвания народа. С гениальной проницательностью первые буквы ее пролепетал Нестор в своих житиях, особенно в прологе к житию св. Бориса и Глеба. В княжеских житиях эта идея расцветает во всей своей церковной красоте.

Ее греческой почвой, ее опорой в традиции была идея малой родины, города - polis, которая живет подъ сенью мировой империи. Святые мученики Греции являются стражами - защитниками своего города, который хранит их святые останки. Особенно сильное впечатление на Руси произвел святой Дмитрий Солунский, покоющийся на славянской земле. Не даром в княжеских житиях часто вспоминается сказание об одном из солунских чудес св. Димитоия. Князь Михаил Тверской (или составитель его жития) вспоминает "благого отечестволюбца, великого Христова мученика Дмитрия, рекша про отчину свою Селунь град: "Господи, аще погубиши град сей, то и аз с ними погибну, аще ли спасеши и, то аз спасен буду ; сей убо (Михаил) такожде умысли сотворити и положити душу свою за свое отечество".

Это отечество, это русская земля - не государство, которого еще не существовало - вместе с городской областью, малой родиной является в княжеских житиях предметом нежной и религиозной любви. В прологах к ярославским житиям она принимает форму гимнов к русской земле, в которых - в зародышевой, конечно, форме - можно найти не только обоснование идеи националього государства, но и национальной культуры: "О светлая и пресветлая русская земля и преукрашенная многими реками и разноличными птицами и зверями и всяческою различною тварию, потешая Бог человека и сотворил йся его ради на потеху и на потребу различных искушений человеческого ради естества, и потом подарова Господь православною верою, св. крещением, наполнив ю великими грады и домы церковными и насеяв ю боголюбивыми книгами; и показуя им путь спасения, им же дойти пресветлого света и радости всех святых и райския пищи, неоскудныя Божия благодати наполнитися, но по делом нашим прйяти противу трудом".

Повсюду в старых стольных городах, в склепах или притворах соборов народ благоговейно чтил гробницы древних князей, в которых видел защитников родного города, к которым обращался в годину военной грозы. Имена небесных заступников сохранила гробница, но о деяниях их иногда ни память стариков, ни летописи не могли открыть ничего. Оттого так много святых князей, не имеющих жития и даже неизвестных истории. Их почитание вырастало не из живой памяти о личности, а из немой гробницы. Разумеется, почитание мощей в христианстве является одной из самых существенных форм почитания святых. Но для святых князей русских, подобно древним мученикам, и в отличие от преподобных - аскетов, гробница часто была основой культа. Совершавшиеся над нею чудеса указывали на святость почившего; иногда, в редких случаях, она удостоверялась нетлением. Так из общего почитания княжеских гробниц, из национального культа предков, выделялся культ святых князей. Церковь делала свой отбор, руководясь чудотворениями или преданием, уже заглохшим для нас. В некоторых случаях мы имеем возможность наблюдать этот процесс со всеми подробностями. Таково именно происхождение культа всех ярославских святых князей.

В 1463 г. ярославское духовенство хотело предать земле кости князей Феодора Ростиславича (+ 1300) и сыновей его Давида и Константина, покоившиеся, неизвестно с какого времени, в одной общей гробнице. Церковного почитания князьям не воздавалось. Но при погребении в 1463 г. совершились чудеса. Дали знать Ростовскому епископу, к епархии которого принадлежал Ярославль, и из Ростова был .прислан протопоп для расследования Ни епископ, ни протопоп не имели веры в открывшихся чудотворцев, "мняше волшебство быти", и были наказаны за неверие болезнями. После этого было установлено церковное празднование святым князьям, и тогда же, по поручению великого князя и митрополита, иеромонах Антоний составил их житие.

Лет через сорок, в 1501 г., после пожара Ярославского собора, были открыты мощи князей Василия (+1249) и Константина. Вскоре им установлено церковное почитание и составлено монахом Пахомием житие, имеющее вполне легендарный характер.

Из того же Ярославля дошло до нас интересное следственное дело конца XVII века, которое показывает, как народное почитание, имеющее исходным пунктом княжескую гробницу, упреждает церковный культ. В 1692 г. посадские люди Ярославля подали челобитную митрополиту Ростовскому с просьбою рассмотреть "сказки" о чудесах новоявленных святых: князя Михаила, сына св. Феодора, супруги Феодора Анастасии и тещи Ксении. Они явились в нынешнем году посадскому человеку Дмитрию Струннику и требовали для себя почитания.

После того начались чудеса у их гробниц. К челобитной приложены многочисленные сказки о чудесах и показания Дмитрия о явлении. Митрополит прислал своего следователя, который нашел у гробниц зажженные лампадки и огромное стечение народа. Князьям служили уже молебны и даже строили около их часовни каменную церковь. Но следователь из жития св. Феодора усмотрел, что супруги его назывались Марией и Анной (не Анастасией) и что, вдобавок, сын его Михаил с тещей Ксенией проявляли по отношению к святому враждебные действия: "в Ярославль его не пустили". Поэтому он признал чудеса "ложными", и канонизация новых святых остановилась. Впрочем время патриарха Адриана было вообще неблагоприятно для новых канонизаций.

После этого становятся понятными неустойчивость в списках святых князей и недостаточная четкость границы, отделяющей их от почитаемых усопших. Имя князя Мстислава Владимировича (сына Мономахова), внесенное даже в южно - славянские святцы, отсутствует в московских и новейших. Почитание ржевских князей Владимира иАн-ны прекращается официально синодом в 1745 г. Зато в новейшее время устанавливается, или возобновляется почитание Андрея Боголюбского и сына его Глеба (с 1702 г.), Романа Рязанского с 1854, Ярополка - Петра с 1866 и Олега Брянского, внесеннного в "Верный Месяцеслов" 1903 г.

В 1557 г., вскоре после канонизационных соборов митрополита Макария, царь Иван Васильевич послал Константинопольскому патриарху помянник русских князей. Лишь о семи из них он просит "поминать на молебнах, якож богоугодивших святых" остальных просит поминать на панихидах. Но среди них были князья, канонизованные церковно, даже сама равноапостольная Ольга.

Синодик в неделю православия Московского Успенского собора от XVII века, при возглашении вечной памяти князьям вообще не отделяет святых князей от несвя-1ых, за исключением "мучеников" Бориса и Глеба.

В этой нечеткости не должно быть ничего смущающего. В отличие от подвижников аскезы, святые князья не слишком выделяются из сонма блаженноусопших; их культ - из национального почитания предков. Усопшие молятся за живых, им близких; усопшие князья - за свою вотчину, за русскую землю. Молитва святых лишь более действенна.

Среди чудес святого Александра Невского записано одно видение, которое имел инок Антоний во Владимирском Рождественском монастыре в год нашествия на Моск-Бу Девлет - Гирея (1571). Молясь ночью о победе русского воинства, он видит юных всадников, св. Бориса и Глеба, которые входят в церковь и будят спящего князя Алексан-ра: "Восстани, брат наш, да ускорим на помощь сроднику нашему царю Иоанну". Выйдя из собора, трое всадников мчатся в Успенский собор к сродникам Андрею, Всеволоду, Георгию и Ярославу. И вот уже все семеро, перенесясь через городскую стену, они несутся в Ростов, чтобы поднять с собой царевича Ордынского Петра. Так собирается небесная рать князей для обороны русской земли. Ни для Антония ни для его читателей не было существенным, что великие князья Всеволод (Большое Гнездо) и Ярослав (отец Александра Невского) никогда не пользовались церковным почитанием.

Можно говорить о "репрезентативном" (заместительном) моменте в почитании святых князей еще и в другом смысле. Из множества неведомых и неявленных святых мирян святые князья выделены и поставлены для общецерковного почитания именно потому, что круг их жизненного подвига предназначал их к общенародной славе. Странно было бы думать, что купцу, крестьянину, даже боярину закрыты пути к святости, что призвание князя одно открывает небесную славу. Канонизация - не для неба, а для земли. И на земле древняя Русь видела в святых князьях по преимуществу общих предков, общих заступников, избранных представителей мирянской святости.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Вселенские соборы - проходили в эпоху единства хри стианских Церквей, с IV по VIII век. Всего их насчитывается семь На Вселенских соборах решались важные вероучительные проблемы формулировались православные догматы.

[2] "...от юныя версты" - с юных лет.

[3] Война Езекии с Сеннахиримом - 716-687 гг. до нашей эры. Сеннахирим (Синахериб) - ассирийский царь, завоевавший окрестные царства и направившийся войной на Иудею. Езекия, царь иудейский, признал его власть и платил ему дань. Но Сенна-хириму показалось это недостаточным, тогда Езекия противостал превосходящему во много раз его войску. В стане ассирийцев вспыхнула эпидемия, и Сеннахирим вынужден был бесславно отступить.