Ренан Э. Марк Аврелий и конец античного мира

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 5. Возрастающее величие римской церкви. - Псевдо-Климентины

Рим с каждым днем становился все более и более столицей христианства и заменял Иерусалим в качестве религиозного центра человечества, - civitas sacro-sancta. Этот необыкновенный город достиг высшей точки своего величия; ничто не позволяло предвидеть событий, которые в III веке должны были привести к его упадку и сделать его лишь столицею Запада. Греческий язык там был в употреблении едва ли не более чем латинский, и ничто не позволяло предугадывать великий восточный раскол. Церковь пользовалась исключительно греческим языком; литургия, проповедь, пропаганда совершались по-гречески.
Аникита руководил церковью полновластно. К нему обращались со всех концов христианского миpa. Признавалось бесспорным, что римская церковь была основана Петром; верили, что этот апостол передал своей церкви первенство, которым наделил его Иисус; прилагали к этой церкви внушительный слова, которыми, по преданию, Иисус даровал Кифе владение краеугольного камня в воздвигаемом по его мысли здании. С беспримерным мастерством и ловкостью римской церкви удалось остаться в тоже время церковью Павла. Примирение Петра и Павла, вот верх искусства, который положил основание церковному главенству Рима в будущем. Новая мистическая двойственность заменила двойственность Ромула и Рема. Мы уже видели, что вопрос о пасхе, распри гностицизма, спор Юстина с Тацианом получили разрешение в Риме. Все пререкания, которыми предстоит терзать христианскую совесть, пойдут тем же путем; до Константина, диссиденты будут искать в римской церкви посредничества. если уж не разрешения споров. Знаменитое ученые считают, долгом дополнять свое образование посещением этой церкви, за которою, со времени исчезновения первой иеpycaлимской церкви все, признают преимущество старейшества.
В числе азиатцев. посетивших Рим при Аниките, должно пометить крещеного еврея по имени Иосиф или Гегезиппа, родом, без сомнения из Палестины. Он получил тщательное раввинистское образование, знал еврейский и сирийский язык и обладал большими сведениями в написанных преданиях евреев. Но в критике он был слаб. Как большинство обращенных евреев он пользовался еврейским евангелием. Его рвение к чистоте веры побудило его к дальним путешествиям и к деятельности как бы апостольской. Он странствовал от одной церкви к другой, совещался с епископами, знакомясь с их вероучением и преемственностью пастырей, связывавших их с апостолами. Догматическое согласие, найденное им в среде епископов, глубоко его порадовало. Все эти маленькие церкви, расположенные по берегам восточной части Средиземного моря, развивались в совершенном согласии. В особенности в Коринфе Гегезипп был чрезвычайно утешен своими беседами с епископом Примом и прихожанами, которых он нашел проникнутыми духом самого чистого правоверия. Оттуда он направился морем в Рим, вступил в сношения с Аникитой и тщательно отметил, в каком состоянии содержалось предание. При Аниките был диаконом Элевтер, который позднее в свою очередь стал епископом Римским. Гегезипп хотя жидовствующий и даже евионит, полюбил эти Павловы церкви, и с его стороны это тем более похвально, что его тонкий ум был склонен везде усматривать ереси. "В каждом ряде епископов, - говорить он, - по всем городам, все совершается так, как предписано Законом, пророками и Господом". Он поселился в Риме как Юстин и прожил там более двадцати лет, весьма уважаемый всеми, несмотря на то, что его восточное христианство и странность его ума должны были удивлять. Среди быстрых превращений церкви, он производил, подобно Папию, впечатление "человка былых времен", как бы пережитка дней апостольских.
Признаваемому всеми церквами первенству римской церкви существенно способствовала вещественная причина. Эта церковь была чрезвычайно богата; ее имущества, при искусном распоряжении ими, служили другим церквам запасным капиталом для пособий и пропаганды. Исповедники, сосланные в рудники, получали от нее вспомоществование. В Риме находилась как бы общая казна христианства. Постоянно практикуемые римской церковью воскресные сборы вероятно уже были установлены. Изумительная способность управления одушевляла эту маленькую общину, в которой Иудея, Греция и Лациум как бы соединили, в виду чрезвычайного будущего, свои разнообразные дарования. Еврейское единобожие служило незыблемым основанием новообразования, Греция продолжала путем гностицизма свою работу чистого мышления, Рим отдался с поразительной последовательностью делу организации и управления. Все авторитеты и все ухищрения признавались для этого годными. Политика не отступает перед обманом; а политика уже свила себе прочное гнездо в сокровеннейших советах римской церкви. Около этого времени пробилась новая струя поддельной литературы, посредством которой римская церковь попыталась еще раз подчинить себе христианский мир.
Для прикрытия своих благочестивых замыслов фиктивным ручательством, виновники подделки избрали имя Климента. Старый римский пастырь подходил к этой роли по громкой своей репутации и общей готовности признавать за ним право как бы визировать книги, достойные распространения. На основе Cerigmata и Periodi Петра, неизвестный автор, родом язычник, проникший в христианство ессено-евионитским путем, соорудил роман, присвоив Клименту авторство, также как и роль героя. Это драгоценное произведение, названное Recognitiones, по случаю сюрпризов разведки, дошло до нас в двух довольно несходных редакциях, из коих ни одна не была, вероятно, первоначальною. Обе, по-видимому, имели источником утраченное произведение, появившееся впервые около того времени, о котором мы говорим.
Автор начинает с гипотезы, что Климент был непосредственным преемником Петра, по председательству в римской церкви, и постановление в епископы подучил от первенствующего апостола. Подобно тому, как Cerygmata были посвящены Иакову, так впереди нового романа помещено послание, в котором Климент сообщает Иакову, "епископу епископов и главе святой церкви евреев в Иерусалиме", о насильственной смерти Петра и рассказывает, как этот апостол, первенствующий над всеми, истинный спутник, истинный друг Иисуса, поставленный Иисусом в единственную основу церкви, назначил его, Климента, своим преемником в римской епископии, поручив ему написать вкратце и послать Иакову рассказ об их совместных странствиях и проповеди. Ни о пребывании Петра в Рим, ни об обстоятельствах его смерти в книге не говорится. Эти рассказы составляли, без сомнения, основание другого повествования, бывшего продолжением того, которое дошло до нас.
Евионитское направление, враждебное Павлу, господствовавшее в первых Cerygmata, здесь очень стушевано. Павел вовсе не назван в книге. Не без причины, конечно, автор, говоря об апостолах, выражается так, как будто знает их только двенадцать, с Петром и Иаковом во главе, и только одному Петру приписывает честь распространения христианства в языческом мире. Во множестве мест еще сквозит иудео-христианская брань; но все выражено глухо. Последователь Павла мог бы прочесть книгу почти без неудовольствия. Действительно, клеветническая история апостольских распрей, выдуманная злобствующей школой, но способная некоторыми своими частями понравиться всем христианам, мало-помалу утратила свой сектантский характер, стала почти католической и получила признание большинства верующих. Намеки, враждебные апостолу Павлу, стали довольно туманны. Все дурное в рассказе пало на Симона Волхва; намеки, прикрывавшиеся его именем, забылись; в нем стали видны лишь раздвоение Нерона в адской роли антихриста.
Книга составлена по всем правилам античного романа. Все там есть: путешествия, любовные приключения, кораблекрушения, близнецы очень похожие, взятые в плен пиратами, встречи лиц, разлученных длинным рядом приключений. Вследствие ошибки, происшедшей в очень давнее время, Климента считают принадлежащим к императорской фамилии. Его мать, Маттидия, римская матрона, вполне целомудренная, замужем за благородным Фавстом. Преследуемая преступной любовью своего зятя, желая спасти свою честь и доброе имя семьи, она, с согласия мужа, покидает Рим и едет в Афины, чтобы воспитывать там своих сыновей, Фавста и Фавстиниана. Четыре года спустя, не получая от них известий, Фавст, с третьим своим сыном Климентом, садится на корабль и отправляется разыскивать жену и двух сыновей. После тысячи приключений отец, мать, и три сына встречаются. Первоначально, они не были христианами, но все были этого достойны и оными становятся. Пребывая в язычестве, они отличались чистотою нравов, а чистоте то даровано, что Господь ради себя самого не может не спасти их, которые по природному влечению ее соблюдают. "Если бы не существовало безусловного правила, что без крещения нельзя спастись, целомудренные язычники были бы спасены" В христианство обращаются достойные этого по чистоте своих нравов. Климент, действительно, встречает апостолов Петра и Варнаву, становится их спутником, рассказывает нам их проповеди, их борьбу с Симоном и становится для всех членов своей семьи поводом для обращения, к которому они так хорошо были подготовлены.
Эта романическая рамка лишь предлог для апологии христианской религии и доказательства громадного ее превосходства над философскими и теургическими учениями того времени. Св. Петр, уже не тот апостол галилеянин, которого мы знаем по Деяниям и посланиям Павла; это искусный полемист, философ, смелый и ловкий деятель, который пользуется для служения истине всеми ухищрениями ремесла софистов. Его аскетическая жизнь, строгое сухоядение напоминают ессениан. Его жена путешествует вместе с ним в качестве диаконисы. Представляется, какие имелись об общественном уровне среды, в коей жили Иисус и его апостолы, были уже тогда, совершенно превратны. Простейшие данные апостольской хронологии не принимались в расчет.
В похвалу автора должно сказать, что если его уверенность в легковерии публики очень наивна, то его убеждение в пользе спора делает честь его терпимости. Он вполне допускает, что можно заблуждаться по неведению. Из числа действующих лиц романа один только Симон Волхв совершенно принесен в жертву. Его ученики Апион и Анубион изображают, первый усилие извлечь из мифологии нечто религиозное; второй - заблуждающуюся искренность, которая впоследствии будет вознаграждена познанием истины. Симон и Петр спорят о метафизике, Климент и Апион о нравственности. Трогательный оттенок сочувствия и сострадания к заблудшим придает прелесть этим страницам; чувствуешь, что они написаны человеком, который пережил ужасы неверия и лучше всякого знает, сколько страдания и сколько заслуги в стремлении к истине. Климент, как и Юстин Неаполийский, изучил все философии; великие вопросы бессмертия души, будущих наград и наказаний, провидения, отношений человека к Богу неотступно его преследуют, ни одна школа его не удовлетворила; доведенный до отчаяния, он готов предаться грубейшим суевериям, когда до него доносится голос Христа. В учении, которое ему выдают за учение Христово, он находить ответь на все свои сомнения: он христианин.
Система опровержения язычества, лежащая в основе доводов всех отцов церкви, уже находится полностью в псевдо-Клименте. Первоначальный смысл мифологии утрачен всеми; древние физические мифы превратились в неприличные рассказцы, не дающие никакой пищи душе. Нетрудно было показать, что боги Олимпа подавали очень дурные примеры и что, подражая им, станешь злодеем. Апион тщетно старается защититься символическими толкованиями. Климент без труда доказывает абсолютную неспособность многобожия создать серьезную мораль. У Климента непреодолимые потребности сердца: честный, благочестивый, чистосердечный, он жаждет религии, способной удовлетворить его чувствительность. Во время спора, противники вспоминают свою молодость и пользуются этими воспоминаниями, как боевым орудием. Апион когда-то гостил у отца Климента. Видя своего друга грустным и больным от терзаний, которые тот испытывал в стремлении к истине, Апион, имевший врачебные притязания, спросил его, чем он страдает? "Болезнью юных!.. душа болит", отвечал Климент. Апион подумал, что дело касалось любви, сделал ему самые неприличные предложения и сочинил для него эротическое произведение, которое Климент вводит в спор с большим лукавством, нежели приличием.
Философия книги сводится к деизму, признаваемому плодом откровения, а не разума. Автор говорить о Боге, о его существе, о его свойствах, о его провидении, о зле, понимаемом, как испытание и источник заслуги для человека, как его понимали Цицерон и Эпиктет. Ум ясный и прямой, враждебный заблуждениям монтанистов и своего рода многобожие гностиков, автор псевдо-климентического романа строгий монотеист, или, как тогда говорили, монархеист. Бог есть существо, коего сущность ему одному подобает. Сын по существу ниже его. Эти идеи, весьма сходные с идеями псевдо-Гермаса, долго составляли основу римской теологии. В этих мыслях не только не было ничего революционного, но в Риме уже считались теориями консервативными. По существу, это была теология назареян и евиоиитов, или скорее Филона и ессеев, развитая в дух гностицизма. Мир место борьбы добра со злом. Добро понемногу берет верх над злом и, наконец, победит. Частные успехи добра достигаются при помощи появления последовательных пророков, Адама, Авеля, Еноха, Ноя, Авраама, Моисея; точнее, единственный пророк, Адам, бессмертный и непогрешимый, человек по преимуществу, совершенный образ Божий, Христос всегда живой, в разном виде и под разными именами, неустанно странствует по свету, вечно проповедуя тот же закон, во имя того же Святого Духа.
Истинный закон Моисеев почти осуществил идеал абсолютной религии. Но Моисей ничего не написал, а его преемники исказили им установленное. Жертвоприношения были победой язычества над чистым законом. Множество неточностей вкралось в Ветхий Завет. Давид со своей арфой и кровавыми войнами является уже пророком гораздо низшим. Остальные пророки в еще меньшей степени были совершенные Адамы-Христы. Греческая философия со своей стороны сплетение бредней, вздорный спор о словах. Дух пророческой, который есть ничто иное как проявление Святого Духа, первосозданный человек, Адам, каким сотворил его Бог, появился тогда в образе последнего Христа, в Иисусе, который есть сам Моисей; так что между ними нет ни борьбы, ни соперничества. Верить в одного значить верить в другого, верить в Бога. Христианин, сделавшись христианином, не перестает быть евреем (Климент всегда себя так называет); он и вся его семья "становятся евреями". Еврей, знающий Моисея и не знающий Иисуса, не будет осужден, если хорошо исполняет то, что ему известно и не имеет ненависти к тому, чего не знает. Христианин, родом язычник, знающий Иисуса и не знающей Моисея, не будет осужден, если соблюдает закон Иисусов, и не имеет ненависти к закону, которого не получил. Впрочем, откровение не более как луч, при посредстве которого истины, скрытые в сердцах всех людей, становятся видимыми каждому из них; познать этим путем не значить узнать, а постигнуть.
Отношение Иисуса к Богу то же, что и всех прочих пророков. Он был орудием духа, вот и все. Идеальный Адам, в более или менее затуманенном виде имеется в сердца всех людей, рождающихся в мире, но у пророков, столпов мира, он в состоянии ясного сознания и совершенного обладания. "Наш Господь, - говорит Петр, - никогда не говорил, что есть другой Бог, чем тот, который все создал, и не провозглашал себя Богом; он только, вполне правильно, назвал блаженным того, кто его провозгласил сыном Бога, который все создал.-Но разве ты не находишь, - сказал Симон, - что происшедший от Бога есть Бог? - Как же это может быть? - отвечает Петр.- Сущность Отца в том, что он не зарожден; сущность Сына в том, что он зарожден; то, что зарождено, нельзя, сравнивать с тем, что не зарождалось или само себя зарождает. Тот, в ком не все тождественно с другим, не может быть именуем общим с ним наименованием". Автор никогда не говорить о смерти Иисуса и не дает понять, что эта смерть имеет всего глазах теологическое значение.
Итак, Иисус пророк, последний из пророков, тот, о котором Моисей сказал, что он придет после него. Его религия есть лишь очищенная религия Моисея, подбор преданий, из которых одни были хороши, а другие дурны. Его религия совершенна; она хороша и для евреев и для эллинов, для людей образованных и для варваров; она одинаково удовлетворяет сердце и ум. Ее продолжатели - двенадцать апостолов под главенством Петра, и те, кому они передают свою власть. Обращаться к снам, к видениям дело самомненных.
Как странная смесь евионизма и философского либерализма, узкого католичества и ереси, страстной любви к Иисусу и опасения, что его значение будет преувеличено, светской образованности и причудливой теософии, рационализма и веры, - книга, не могла долго удовлетворять правоверие, но она подходила к эпохе синкретизма, когда различные пункты христианской веры еще не определились с точностью. Потребовались чудеса прозорливости новейшей критики, чтобы под маскою Симона Волхва различить теперь сатиру на Павла. В общем, книга стремится к примирению. Это творение умеренного евионита, с эклектическим складом ума, одинаково нерасположенного к несправедливым выходкам гностиков и Маркиона против иудаизма и к женской проповеди последователей Монтана. Обрезание не предписано, но обрезанный стоит выше необрезанного, Иисус равен Моисею; Моисей равен Иисусу. Совершенство в том, чтобы постигнуть, что оба объединены, что новый закон есть старый, и старый тот же новый. Кто знает один, может обойтись без другого. Каждый да остается у себя и не питает ненависти к другим.
Таким образом, это было полное отрицание учения Павла. Для нашего теолога Иисус скорее восстановитель, чем новатор. Даже в этом восстановлении Иисус лишь истолкователь предания мудрецов, которые среди всеобщей испорченности никогда не теряли истинного смысла Моисеева закона, который есть лишь религия Адама, первоначальная религия человечества. По псевдо-Клименту, Иисус тот же Адам. По апостолу Павлу, Иисус есть второй Адам, во всем противоположный первому. Идея падения Адама, составляющая основу теологии Павла, тут почти исчезает. В одном отношении в особенности автор-евионит судит более здраво, чем Павел. Павел постоянно твердил, что в избрании и христианском призвании человека не заключается никакой личной заслуги. Боле либеральный евионит полагает, что праведный язычник подготовляет свое обращение своими добрыми качествами. Он далек от мысли, что все действия неверующих греховны. В его глазах заслуги Иисуса не имеют исключительного значения, которое им присвоено в системе Павла. Иисус ставит человка в соотношение к Богу; но не ставить себя вместо Бога.
Пеевдо-Климентинский роман резко отличается от действительно подлинных произведений первоначального христианского вдохновения своей многоречивостью, риторикой, отвлеченной философией, заимствованной в наибольшей своей части от греческих школ. Это уже не семитическая книга без оттенков, как чисто иудео-христианские произведения. Автор большой поклонник иудаизма, но ум у него греко-итальянский, политический, озабоченный прежде всего общественной нуждой и нравственностью народа. Его культура чисто греческая. Из созданного эллинизмом он отвергает только одно - религию. Во всех отношениях он гораздо выше святого Юстина. Значительная часть церкви приняла его сочинение и дала ему место в ряду наиболее чтимых книг времен апостольских, за рубежом Нового Завета. Заключавшиеся в нем грубые заблуждения относительно божественности Иисуса Христа и священных книг не позволили ему сохранить это место; но читать его продолжали. Правоверные находили ответ на все, утверждая, что Климент написал книгу безукоризненную, но что еретики впоследствии ее исказили. Делались извлечения, где неудобные места были пропущены, и им охотно присваивалась боговдохновенность. Мы уже видали и еще увидим много примеров сочиненных еретиками романов, которые таким образом вторгались в правоверную церковь и были ею признаваемы, в виду их поучительности и пригодности к возбуждению благочестия.
Дело в том, что эта евионитская литература, несмотря на ее несколько детскую наивность, обладала в высшей степени христианской елейностью. Ее тон, тон прочувствованной проповеди, в духе строго церковном и пастырском. Псевдо-Климент по меньшей мере такой же восторженный сторонник иерархии, как и псевдо-Игнатий. Община объединяется в лице главы; духовенство необходимый посредник между Богом и паствой. Епископа должно понимать с полуслова, не ждать, пока он скажет: "Такой то мой враг", а уже заранее бежать от этого человка. Дружить с теми, кого епископ не любить, разговаривать с людьми, которых он избегает, значит, отлучать себя от церкви и становиться в ряды злейших ее врагов. Обязанности епископа столь трудны, каждый должен стараться облегчить их ему; диаконы - очи епископа; они должны иметь надзор за всем, все знать для него. Рекомендуется род шпионства; то, что можно назвать клерикальным духом, никогда не выражалось более резкими чертами.
Воздержание и благочестивые подвиги ессениян ставились очень высоко. Чистота нравов была главною заботою этих добрых сектантов. В их глазах прелюбодеяние было хуже убийства. "Целомудренная жена прекраснее всего, что есть на свете, совершеннейшее воспоминание о первоначально сотворенном Богом. Жена благочестивая, находящая удовольствие лишь в обществе святых есть украшение, благоухание и пример для церкви; она помогает целомудренным пребывать в целомудрии; она восхищает самого Бога. Господь ее любит, желает обладать ею, хранить ее для себя; она его дитя, невеста сына Божия, одетая священным светом".
Эти мистические образы не делают, однако, автора сторонником действия. Он слишком еврей для этого. Он требует, чтобы священники рано женили молодых людей и побуждали к браку даже стариков. Жена - христианка любит своего мужа, всячески ласкает, угождает, служить ему, старается ему нравиться, повинуется ему во всем, в чем нет непослушания к Богу. Быть любимой кем-либо, кроме мужа, для нее большое горе. О! как безумны мужья, старающееся отвратить своих жен от страха Божия! Главный источник целомудрия церковь. Там жена научается своим обязанностям и слышит о суде Божием, который за миг удовольствия карает вечной мукой. Муж должен бы был заставить жену идти на такие проповеди, если бы не успел побудить ее к этому ласками.
"Но всего бы лучше было, - прибавляет автор, обращаясь к мужу, - если бы ты сам туда пошел, ведя ее за руку, чтобы и ты стал целомудренным и познал счастье честного брака. Сделаться отцом, любить своих детей, быть ими любимым, все это тебе доступно, если ты этого пожелаешь. Тот, кто хочет иметь жену целомудренную, живет целомудренно, исполняет с нею супружеский долг, ест вместе с нею, живет с ней, ходит с нею к святой проповеди, не печалит ее, не бранит ее без причины, старается ей нравиться, доставляет ей все удовольствия, какие может, и заменяет лаской те, которых не может дать. Но целомудренная жена исполняет свои обязанности, не выжидая ласки. Она считает мужа своим господином. Если он беден, она выносит его бедность, голодает с ним, когда он голоден; идет за ним, если он переселяется; утешает его, когда он в печали; даже когда ее приданое больше имения мужа, она держится, как подчиненная, у которой ничего нет. Муж, со своей стороны, если у него жена 6едная, должен считать ее добродетель богатым приданым. Добродетельная жена умеренна в питании и еде... она никогда не остается одна с молодыми людьми и опасается даже стариков; она избегает неумеренного смеха... любит речи серьезные, бежит от тех, которые не относятся к добропорядочному поведению".
Добрая Маттидия, мать Климента, представляет пример практического осуществления этих благочестивых правил. Будучи язычницей, она все приносить в жертву целомудрию, которое предохраняет ее от величайших опасностей и вознаграждается познанием истинной веры.
Христианская проповедь развивалась и сливалась с богослужением. Проповедь сделалась существеннейшей частью священных собраний. Церковь становилась матерью всяческого поучения и утешения. Предписания по части церковной дисциплины уже стали умножаться. Для вящей авторитетности, их приписывали апостолам, и в виду того, что Климент считался лучшим поручителем за все, что касалось апостольских преданий, так как он был в близких сношениях с Петром и Варнавой, опять под именем этого высокочтимого пастыря возникла целая апокрифическая литература постановлений, которые выдавались за составленные собором Двенадцати. Ядро этой апокрифической компиляции, первое основание свода церковных канонов, сохранилось почти без примеси у сирийцев. У греков этот свод, постепенно нараставший, существенно изменился и стал почти неузнаваемым. О нем упоминалось, как о принадлежащем к составу священных книг, хотя известные оговорки всегда набрасывали некоторую тень сомнения на его каноничность. С ранних пор стали позволять себе давать этому своду сказаний, выдаваемых за апостольские, ту форму, какую считали наиболее пригодной, чтобы поразить воображение верующих и повлиять на их легковерие, и во всех случаях имя Климента ставилось во главе этих различных редакций, которые, впрочем, представляют черты ближайшего родства с романом Recognitiones. Таким образом, вся псевдо-Климентинская литература II века отмечена характером совершенного единства.
Главной отличительною ее чертой является дух практической организации. Уже в мнимом послании Климента к Иакову, которое служит предисловием к Recognitiones, Петр перед смертью произносит длинную речь о епископстве, его обязанностях, трудностях, превосходстве, о пресвитерах, диаконах, учителях, которая является как бы новым изданием посланий к Титу и Тимофею. Апостольские постановления были как бы постепенно дополняемой кодификацией этих пастырских правил. Рим основал не догмат; немногие церкви бесплоднее его в области чистого мышления и менее чисты в вопросе учения: евионизм, монтанизм, артемонизм последовательно приобретали в нем перевес. Делом Рима была дисциплина, католицизм.
По всей вероятности в Риме впервые написаны были слова "католическая церковь". В этой иерархической церкви слова: епископ, священник, мирянин получают определенное значение. Церковь-корабль, где, для спасения пассажиров, каждой должности присвоены известные обязанности. Нравственность строга и уже отдает монастырем. Любовь к богатству порицается. Женские наряды лишь вызов ко греху. Женщина ответственна за грехи помышлением, в которое через нее впадают. Конечно, зло меньше, если она отклоняет попытки; но разве безразличное дело быть причиною гибели других. Жить скромно, занимаясь своим делом, идти своей дорогой, не участвуя в сплетнях улицы, заботливо воспитывать детей, часто их наказывать, не позволять им обедать в складчину с особами своих лет, бракосочетать их рано, не читать языческих книг (Библии достаточно, в ней все есть); брать ванны сколько можно реже и с большими предосторожностями - вот правила для мирян. На епископе, священниках, диаконах, вдовах лежат обязанности более сложные. Кроме святости, эти должности требуют мудрости и способности.- Это настоящие служебные должности, гораздо более важные, чем должности светские. Так как христиане представляли все свои споры на суд епископа, то его судилище действительно становится гражданской инстанцией, имевшей свои уставы и законы. Штат епископа уже стал значительным; верующие обязывались содержать его на общий счет. Порядки прежнего закона о десятине и обязательных приношениях священникам понемногу восстановлялись. Подготавливалось владычество сильной теократии.
Церковь, действительно, поглощала все; гражданское общество было унижено и презираемо. Императору платится подать, воздается официальное поклонение, но и только. Христианин, так воспитанный, мог жить только с христианами. В тех случаях, когда можно было надеяться на обращение язычников, советовали привлекать их любезностью и лаской; но вне этой надежды сношения с неверными были обставлены такими предосторожностями и предполагали столько презрения, что могли быть лишь весьма редкими. Смешанное общество язычников и христиан сделалось невозможным. Запрещалось принимать участие в увеселениях язычников, есть и веселиться с ними, присутствовать на их зрелищах, играх и всех больших светских сборищах. Даже общественные рынки воспрещены, кроме как для покупки необходимого. Напротив, христиане должны, насколько возможно, вместе трапезовать, жить вместе, составлять общину праведников. В III веке этот дух обособленности принесет плоды: римское общество умрет от истощения; тайная причина высосет из него жизнь. Когда значительная часть государства обособляется, перестает служить общему делу, это государство уже приближается к смерти.
Взаимная помощь была важнейшим делом в этом сообществе бедняков, управляемом епископами, Законами и вдовами. В этой среде мещан и мелких купцов, честных, разбирающихся своим судом, совестливо-зорких к весу и мере, положение богатого было затруднительно. Христианская жизнь была не по нем. Если брат умирал и оставались сироты, другой брат усыновлял мальчиков, выдавал девочку за своего сына, если возраст был подходящий. Это казалось просто. Богатые с трудом поддавались столь братскому порядку; тогда им угрожали отнятием имущества, которым они не умели пользоваться, как должно; к ним прилагали поговорку: "Чего святые не съели, то съедят ассирияне". Деньги бедных считались священными; кто жил в достатке платил в общую казну, сколько возможно больше; это называлось "сбором Господним".
Так были в этом деле разборчивы, что в церковную кассу не от всех брали деньги. Отвергали приношения кабатчиков и лиц, живших бесчестным ремеслом, в особенности же отлученных от церкви, которые хотели добиться прощения щедрыми пожертвованиями. "Они ведь и дают больше, говорили некоторые, и если мы станем отвергать их подаяние, то как будем помогать нашим вдовам, чем кормить неимущих?" - Лучше умереть с голоду, отвечал евион-фанатик, чем быть обязанным врагам Господним за дары, которые в глазах его друзей оскорбление. Честные приношения те, которые дает работник от плодов своего труда. Когда священник вынужден принимать деньги от безбожных, пусть он на них покупает дрова, уголь, чтобы вдовы и сироты не были обречены жить на запятнанные деньги. Тогда дары безбожников пожрет огонь, и не станут они пищею верующих. Вот как тесна была цепь, замыкавшая жизнь христиан. В уме этих добрых сектантов, добро отделялось от зла такою бездной, что представление о либеральном общества, где каждый делал бы, что хотел, под опекою гражданских законов, никому не отдавая отчета и ни за кем не надзирая, они сочли бы верхом нечестия.