Хевеши М.А. Толпа, массы, политика

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава пятая. Массовое общество. Трактовка масс в социальной философии второй половины XXвека

Говоря об исследовании масс во второй половине XXвека, мы исходим из того, что многие из этих проблем обсуждались так или иначе и раньше, но, начиная с 40-хгодов XXв., они приобретают не только особую значимость, но и определенный новый аспект. При изложении современных трактовок масс и их роли в жизни общества мы выделяем две основные проблемы, определившие исследование роли масс в обществе. Это проблема "массового общества" и проблема тоталитаризма.

Массофикация социальных процессов

Истолкование "массового общества" имело место и до второй половины XXвека. Фактически уже Ницше поднимает многие проблемы, связанные с этой темой, как и вся социально-психологическая и философская литература, о которой мы вели речь, а книга Ортеги "Восстание масс" дает многостороннюю трактовку такого общества. Итем не менее "массовое общество" стало предметом специального исследования именно в 50-60-егоды. Связано это с тем, что наряду с массовым производством возникло в невиданных ранее масштабах и массовое потребление. Массовое потребление является и источником, и продуктом массовых форм их удовлетворения, ибо массовый спрос неразрывен с массовым предложением.
Известно, что массовое производство тесно связано со стандартизацией предметов производства, с запуском на конвейер одинаковых вещей. Но именно массовое потребление распространяет процесс стандартизации, нивелировки не только на производство, но и на все сферы жизни. Общество "всеобщего благоденствия", иными словами, общество массового потребления с его весьма заметным ростом средних слоев и породило "массовое общество" с его "массовой культурой", с его стандартизацией вкусов, привычек, образа мышления, в котором господствуют одинаковые стереотипы. Происходит усреднение образа жизни множества людей, их нивелировка, независимая от степени образования, профессии ит.д. Человек может быть не только малограмотным, но и просто безграмотным, но слушать радио, смотреть телевизор и получать ту же информацию. Одновременно с этим возникают и специфически массовые способы социальной деятельности. Сразвитием средств массовой информации, появлением практически в каждом доме не только газет, радио, но и телевизора, а теперь часто и компьютера и сети интернета появляется не просто массовый читатель, слушатель, зритель, а универсальная публика, потребляющая сплошь и рядом одинаковую информацию, смотрящую одинаковые фильмы ит.д. СМИ во многом разрушили границы в культуре. Термин "омассовление" отражает именно эти процессы нивелировки жизненных форм, взглядов, поведения людей, столь характерные для второй половины XXв.
"Массовое общество" теснейшим образом связано с наличием массовой демократии, всеобщим избирательным правом, когда возникает представление, что любой человек в равной степени в состоянии воздействовать на власть. Само появление всеобщего избирательного права тесно увязывает информацию и демократию. Информация становится товаром, чаще всего получаемым из вторых рук- СМИ. Уже сам по себе этот факт представляет угрозу для демократии, ибо нередко приводит к игнорированию представительных институтов, призванных выражать волю избирателей. Все это часто сопровождается усилением бюрократизации власти. Сама суть бюрократии связана со стандартным подходом и отношением к людям, с наличием стандартизованных людей. Уже Вебер показал, что при бюрократизации подчинение предстает как самоцель, а люди выступают как винтики бюрократической машины. По мнению многих теоретиков "массового общества" происходит резкое усиление роли государства в контроле над обществом. Асами социальные институты организованы таким образом, что имеют дело с анонимным человеком, с человеком-массой, элементом массы. "Омассовление" предполагает включение все большего числа людей в однотипные производственные, потребительские, информационные, культурные процессы, неизбежно порождающие однотипные уклады и стили жизни, нормы и ценности, которые применяются людьми. Амассовые движения состоят не просто из больших масс людей, объединенных какой-то определенной, чаще всего протестной идеей, но в значительной части поддерживаются социально неукоренившимися и невключенными в какие-либо классы людьми.
Большинство авторов, говоря о "массовом обществе", наряду с массовым производством и потреблением ведет речь и о наличии равных прав и обязанностей, наличии массовых организаций, об участии максимального числа людей в деятельности общества, о наличии массовой мотивации общественной деятельности, наличии "массовой культуры".
Не случайно именно в эти годы возникает само определение массовой культуры, данное в 1944г. в журнале "Политика" Д.Макдональдом в его статье "Теория популярной культуры". Автор показывает, что современная технология не связана ни с национальными рамками, ни с политическими системами, ни с характером экономического развития. Унифицированная технология порождает унифицированные потребности и вкусы. Известный канадский теоретик коммуникационных технологий Маклюэн писал о том, что типография создала первый стандартно воспроизводимый товар, что индустриализм породил массовый рынок, всеобщую грамотность. Электронный век приводит к состоянию всеобщей включенности, возникает новая община- "глобальная деревня". Современные машины, в первую очередь компьютеры, создали столь плотно взаимосвязанный мир, в котором человек не только становится его придатком, но и оказывается в таком состоянии, когда облегчается исполнение его желаний. Возникают, по его словам, "дикари новой культуры".
Концепция "массового общества" отражает реальную проблему роли и места масс в современном обществе. Массы и "массовое общество"- это и порождение существующих отношений с их уровнем развития техники и технологий, и жертва этих отношений. Поэтому при характеристике этих процессов имеют место как положительные, так и отрицательные оценки. Кположительным моментам относят тот факт, что увеличивается средний слой населения, стираются классовые различия, или как говорил известный американский социолог Д.Белл, происходит "стирание классовых стилей". Массам становится доступным многое из того, что раньше было уделом немногих. Массовое общество объединяет все большее число людей в единое общество, с присущими всем духовными ценностями. При этом подобное единение общества предполагает разнообразие, многосторонность, право на свободное выявление мнений и точек зрения. Преодоление классовых противоположностей, дестратификация не отрицает дифференциацию общества в рамках определенного единства.
Но большинство авторов, писавших о "массовом обществе", выступало с позиций критики этого общества. Улучшение материального благосостояния масс сопровождается, по их мнению, духовной деградацией, человек деперсонализируется. Современная жизнь оказалась весьма сложной для ее постижения, человек-масса выстраивает ее по усредненной модели, подгоняя ее к привычным шаблонам и стандартам. Массовое сознание подвергается невиданному ранее манипулированию. Американский социолог Д.Рисмен, говоря об "одинокой толпе", показывает, что у манипулируемого человека атрофируется сама потребность в социальной активности. Массовый характер демократии создает большую возможность функционирования неквалифицированной власти, ее безответственности.
О неоднозначности процесса омассовления писали во второй половине XXвека ряд авторов. Так весьма своеобразная трактовка массового общества прозвучала в работе известного католического философа Р.Гвардини "Конец Нового света (1954г.) Он говорит о том, что в современном мире представления о личности меняются. Раньше они тесно увязывались с наличием гражданского общества. Но, вместе с развитием техники возникает и новая социальная структура, в которой творчество личности, автономия субъекта уже не задает тон. Ипримером тому является человек-масса, противостоящий личности. Согласно его мнению слово "масса" не несет никакой отрицательной оценки. Это просто такая человеческая структура, которая связана с современным уровнем развития техники и планирования, образцом для нее является функционирование машины. "Она не принесет собой разрешения экзистенциальных проблем и не превратит землю в рай; но она- носитель будущего, во всяком случае, ближайшего будущего" .
Конечно, и раньше были многие бесформенные массы. Но, в сегодняшнем смысле, масса, согласно трактовке Гвардини, нечто другое. Для современного человека естественно встраиваться в организацию и повиноваться программе. Нельзя больше говорить о личности и субъективности в прежнем смысле. Постепенно исчезает чувство собственного бытия и неприкосновенной сферы "личного". Более того, подчеркивает он, слово "личность" постепенно заменяется словом "лицо", персона. Это слово указывает не на нечто богатое и необычное, а на более скромное и простое, что "однако может быть сохранено в каждом человеческом индивиде... утверждать такую единственность и отстаивать ее- не прихоть, не привилегия, а верность кардинальному человеческому долгу. Здесь человек вооружается против опасности, угрожающей ему со стороны массы и со стороны системы, чтобы спасти то у последнее, самое малое, что только и позволяет ему оставаться человеком" .
Гвардини прекрасно видевший все отрицательное, что несет в себе множество похожих друг на друга единиц, ставит вопрос и о положительном смысле массы, о тех новых человеческих возможностях, которые могут открыться при этом. Разве шанс стать лицом не есть безусловно хорошее? "Поэтому вместо того, чтобы протестовать против нарождающейся массы во имя культуры, основанной на личности, разумнее было бы задуматься над главной человеческой проблемой массы... приведет ли уравнение, неизбежное при многочисленности, к потере только личности или также лица? Первое можно допустить, второе- никогда" . Согласно его мнению, масса, которая несет в себе опасность абсолютного порабощение и использования человека, дает ему также шанс стать вполне ответственным лицом, если он окажется в состоянии решить задачи внутреннего освобождения, "самозакаливания" перед все разрастающимися чудовищными безличными силами.
Современные цели овладения миром столь сложны, что они уже не под силу не только индивидуальной инициативе, но и кооперации людей индивидуалистического склада. Требуются такие согласованные действия, которые предполагают совершенно иной склад человека, отказывающегося от индивидуальных особенностей. "Сегодня этот процесс сопровождается неслыханным унижением человеческого достоинства и насилием над человеком, так, что мы рискуем не заметить его положительного смысла. Итем не менее он есть. Он- в огромных размерах работы, которым соответствует небывалое величие человеческой позиции: полная солидарность как со своей работой, так и с ближним по труду... Товарищество, если в основе его лежит лицо,- это величайшее человеческое благо массы, благодаря товариществу снова можно будет обрести- в новых изменившихся условиях массового общества- человеческие ценности добра, понимания, справедливости" .
Что же касается демократии и ее ценности, то их сохранение зависит от того, удастся ли их заново осмыслить и обжить "вскудном и суровом существовании не личности, а лица- того лица, из которого складывается масса". Всовременном мире действия человека не имеют больше конкретного облика, они "протекают в аппаратах под покровом формул и цифр".Что же представляет собой в этих условиях ответственность человека? Ответ Гвардини достаточно своеобразен.
Главная опасность таится в самой культуре, а точнее в основе культурного творчества- во власти над сущим. Положительная или отрицательная направленность власти зависит от того для каких целей она используется. "Оказывается, что современный человек не дорос до правильного распоряжения властью, более того, он даже не осознает проблемы. Это означает, что непрерывно возрастает возможность злоупотребления властью" . Как он выражается, власть демонизируется. Если совесть не несет ответственность за принадлежащую человеку власть, то ею овладевают демоны. Втом числе и поэтому существенной чертой грядущей культуры будет опасность. Всамой свободе заложена принципиальная опасность. Речь идет об укрощении и правильном распоряжении властью. Власть становится центральной проблемой, вокруг которой должна сосредоточиться работа грядущей культуры. Должно сложиться духовное искусство управления, "осуществляющее власть над властью". Внаше время культура- это отчаянная схватка не на жизнь, а на смерть. Что гарантирует,- спрашивает он,- что свобода сделает правильный выбор?- Ничего. Именно поэтому, власть становится центральной проблемой для грядущей культуры, в ходе которой сложиться духовное искусство управления, осуществляющее власть над властью.
Давая неоднозначную трактовку массового общества, многие авторы обращают внимание и на неоднозначность роли СМИ в этом процессе. Вчастности, американский социолог Мельвин де Флуэ в своей вышедшей в 1966г. работе "Теория массовых коммуникаций" пишет о том, что по мнению некоторых средства массовой информации ответственны за снижение общественных культурных вкусов, за внедрение психологии преступности, способствуют общему моральному разложению, угнетают творческую инициативу, политически усыпляют массы. Однако существует противоположная точка зрения, что СМИ способствуют разоблачению аморализма и коррупции, действуя как гарантия свободы слова, несут культуру в миллионные массы, представляют ежедневно развлечения для масс, уставших от индустриального труда, информируют о событиях в мире, рекламируют товары, стимулируют деятельность экономических институтов, распространяют научные и культурные ценности. Аобщественное мнение превратилось в постоянно действующий и действенный элемент социальной жизни.
Понимая, что масса и ее поведение есть и результат современного развития и ее жертва, что она может выступать и консервативно, и прогрессивно, и апатично, и весьма бурно, вряд ли правильно было бы вести речь об осуждении или восхвалении масс. Важно, что современная социально-философская мысль фиксирует сам факт "массовизации", повсеместность этого феномена, новую роль масс, пытаясь делать из этого факта те или иные выводы. При этом надо иметь в виду, что толпа трактуется часто как узкое образование, тогда как масса, наоборот, как крайне широкое.

Тоталитаризм и массы (Х.Арендт)

Исследование масс в послевоенные годы было неразрывно связано и с осмыслением не только такого социально-политического явления как фашизм, но и с осознанием сущности тоталитаризма как такового. Разоблачение Хрущевым сталинского режима сделали общеизвестными преступления, имевшие место в годы сталинизма. Все очевиднее становилась общность большевизма и фашизма как различных форм тоталитаризма. Само понятие тоталитаризма было введено в политический оборот Муссолини, использовавшим терминологию итальянского философа Джентиле, который исходил из того, что нет никаких пределов государственному вмешательству в личную жизнь людей.
В современной социально-философской литературе имеет место и отрицание понятия "тоталитаризм", считающее его несостоятельным в содержательном и методологическом плане. Втой литературе, которая признает и оперирует этим понятием имеют место разные трактовки тоталитаризма. Так Поппер в своем "Открытом обществе и его врагах" трактует тоталитаризм как явление, присущее всей истории человечества. Как известно, Поппер делит общества на "закрытые", это коллективистские, племенные общества, и "открытые", в которых произошел отказ от коллективизма и индивид вынужден сам принимать решения. Переход от закрытого к открытому обществу означал величайшую революцию в судьбах человечества. Врезультате этой революции произошло, по словам Поппера, "перенапряжение цивилизации". Тоталитаризм рассматривается им как новый племенной дух, как возврат к "закрытому обществу". Миф о революции ничто иное, как "типичное выражение романтической истерии и радикализма, порожденного разложением племенного строя и напряжением цивилизации... Это разновидность христианства, советующая создавать мифы взамен христианской ответственности, представляет собой первобытное христианство- христианство, отказывающееся продолжать развитие гуманизма. Берегитесь ложных пророков! То, за что они ратуют, не сознавая сами- это утраченное единство племени. Возвращение к закрытому обществу, которое они защищают, это возвращение к пещерному, животному состоянию" . Истоки тоталитаризма Поппер усматривает уже в политической философии Платона, считавшего справедливым то, что полезно государству. Поппер оценивает платоновский подход к политике как утопическую социальную инженерию, неразрывно связанную с историческими пророчествами и насилием. Этот подход ставит задачу осчастливить человечество. Утопический подход ведет к опасной догматической приверженности схеме, во имя которой приносятся многочисленные жертвы. Социальной инженерии он противопоставляет постепенную инженерию, которая не исходит из попыток осчастливить человечество, а стремится постепенно облегчить его страдания.
Другие авторы считают тоталитаризм явлением присущим именно XXвеку. Они рассматривают его как детище индустриального общества, когда развитие техники внесло важные изменения в механизм функционирования прежних диктаторских, тиранических режимов и стало возможным само "массовое общество".
Наиболее серьезным исследованием, в котором развивается вторая точка зрения и которой придерживается и автор данной работы, является книга Ханны Арендт "Истоки тоталитаризма", первое издание которой вышло в 1951г. Исходной точкой зрения Арендт является осознание того, что тоталитарные движения и тоталитарные режимы, несмотря на свой явно преступный характер, пользуются широкой поддержкой масс и существуют именно благодаря этой поддержке, имеющей место до самого конца существования режима, что уже само по себе вызывает серьезную тревогу. Сама возможность тоталитаризма объясняется Арендт тем, что в XXвеке при империализме происходит превращение классов в массы, имеет место постоянное ощущение нестабильности, предстающей как функциональная необходимость для тотального господства. Прослеживая становление империализма в конце XIXв., Арендт фиксирует внимание на союзе толпы и капитала. Толпу она не отождествляет ни с народом, ни с нарастающим рабочим классом. Под ней она понимает "отбросы" всех классов. Она говорит о том, что исторические пессимисты от Буркхарда до Шпенглера понимали глубокую безответственность этого нового социального слоя, поддержку ими диктатора. Но они не поняли, что "толпа является не только отбросом буржуазного общества, но и его побочным продуктом, непосредственно им производимым и потому от него неотделимым... Они не заметили и постоянно возраставшего в высшем обществе восхищения уголовным миром... непрерывного, шаг за шагом отступления во всех вопросах морали и растущего пристрастия к анархическому цинизму этого собственного своего детища" . Появление империализма, согласно Арендт, сопровождалось перенакоплением излишнего богатства, и чтобы найти ему применение, империализм нуждался в помощи толпы. Выкинутые кризисами за пределы производящего общества толпы, эти, согласно ее формулировке, отбросы человеческого общества оказались также заинтересованными в экспансии. Казалось, что только экспансия способна разрешить экономические и социальные проблемы современности. "В конечном счете это побудило немецкую буржуазию сбросить лицемерную маску и открыто признать свое родство с толпой, со всей определенностью взывая к ней встать на защиту своих собственнических интересов" .
Первая мировая война, связанные с ней условия нестабильности, страдания огромной массы людей как бы служили доказательством того, что перестали действовать общепринятые правила и нормы. Война, по ее словам, есть великая прелюдия к распаду классов и их превращению в массы. Во время войны человек не просто выступает винтиком огромной военной машины, массовых действий, но он стремится быть анонимным, безликим. "Война по сути своей антигуманистична, антикультурна, антилиберальна, она возводит жестокость в добродетель." После войны появилось огромное количество людей, выброшенных из своих стран, лишенных гражданства. Эти люди откололись от своих национальных и социальных групп, не имели глубоких корней в той земле, в которой проживали. Поэтому у них не было особого законопослушания и обязательств по отношению к государству. "Парадокс, заключенный в потере человеческих прав, таков, что эта потеря тотчас же сопровождается превращением человека в биологическую особь, в человека вообще- без профессии, без гражданства, без мнения, без дела, по которым можно узнать и выделить самого себя из себе подобных... при отнятой возможности выразиться внутри некоего общечеловеческого мира и воздействовать на него... опасность в том, что мировая всеохватывающая цивилизация может порождать варваров из самой себя, вынуждая миллионы людей жить в условиях, которые вопреки видимости суть условия для дикарей" . Политическая дезинтеграция как результат первой мировой войны сделала сотни тысяч людей бездомными, лишила их государства. Из-за безработицы миллионы людей оказались экономически лишними и социально обременительными. Все это Арендт связывает и с тем, что права человека на деле были только сформулированы, не имели необходимых политических гарантий и утеряли в своей традиционной форме всякую общезначимость. Именно такая ситуация порождала огромное количество живых трупов и явилась предпосылкой самой возможности концлагерей с их "безумным массовым производством трупов". Именно в ситуации, когда огромное количество людей оказывается избыточным, возможен тоталитаризм. Тоталитарные движения в высшей степени зависят от голых количеств.
Арендт считает, что толпа характерна для классового общества, а в XXв. точнее было бы говорить о массах. Империализм привел к разложению общественных классов, к созданию бесклассового общества, общества масс. Жизненные стандарты массового человека определяются не столько принадлежностью к определенному классу, сколько теми влияниями и убеждениями, которые молчаливо разделяются всеми классами общества в равной мере. Массы соединены отнюдь не осознанием своих интересов, общий интерес у них отсутствует. Сами по себе угнетение, эксплуатация не являются главными причинами возмущения масс, ибо они воспринимаются как то, что заставляет общество функционировать. Этому же служит богатство, наделенное определенными функциями власти. Согласно Арендт, возмущение и ненависть вызывает богатство без власти. Ведь власть выполняет определенную функцию, а вот богатство как нечто отстраненное, богатство без власти ощущается как бесполезное, отталкивающее. Она формулирует эту мысль следующим образом: "Богатство, которое не эксплуатирует, означает отсутствие даже того отношения, которое существует между эксплуататором и эксплуатируемым, а отстраненность, не являющаяся политической линией, не предполагает даже минимальной заботы угнетателя об угнетенном" . Тоталитарные движения, часто провозглашающие свое неприятие богатства, нацелены именно не на классы, а на массы, на организацию масс. Исамое тревожное в успехах тоталитаризма- это то, что он сопровождается истинным, бескорыстным самоотречением масс.
Только там, где граждане представлены группами и образуют определенную социальную или политическую иерархию, возможны демократические свободы. Война, разрушившая во многом социальную иерархию, предстает как великая прелюдия к распаду классов и их превращению в массы. "Крушение классовой системы, единственной системы социальной и политической стратификации европейских национальных государств, безусловно было одним из наиболее драматических событий в недавней немецкой истории, и также благоприятствовало росту нацизма, как и отсутствие социальной стратификации в громадном русском сельском населении (при "огромном дряблом теле, лишенном вкуса к государственному строительству и почти недоступном влиянию идей, способных облагородить волевые акты") (М.Горький) способствовало большевистскому свержению демократического правительства Керенского" .
Толпа, имевшая место в прошлом, была побочным продуктом капиталистического производства, падение же стен между классами, крушение, по словам Арендт, буржуазного, классового общества превратило большинство в одну огромную бесструктурную массу озлобленных индивидов, не имеющих ничего общего между собой, кроме представления, что все власти глупы и являются мошенниками. Арендт называет это ужасающей отрицательной солидарностью, численность которой возросла в огромном масштабе после первой мировой войны. Массовое общество бесструктурно, ему предшествовала крайняя изоляция, атомизация людей, нехватка социальных связей. "Старая присказка, будто бедным и угнетенным нечего терять, кроме своих цепей, неприменима к людям массы, ибо они теряли намного больше цепей нищеты, когда утрачивали интерес к собственному благополучию: исчезал также источник всех тревог и забот, которые делают человеческую жизнь беспокойной и исполненной страданиями... Гиммлер... описывал... широкие слои... утверждал, что они не интересовались "повседневными проблемами", но только "идеологическими вопросами, важными на целые десятилетия ивека"... Гигантское омассовление индивидов породило привычку мыслить в масштабе континентов и чувствовать веками" .
Толпа, согласно Арендт, представляет собой осколки всех классов, поэтому ее легко принять за народ, который тоже состоит из всех слоев населения. Само общество представляет собой определенным образом структурированный народ. Поэтому, считает она, народ выступает за правительство, толпа- за сильную личность. Толпа ненавидит общество, ибо она из него исключена, ненавидит парламент, ибо она в нем не представлена. Сталин, чтобы подготовить режим тоталитаризма, должен был организовать бесструктурную массу. Арендт констатирует, что в России к 1930году все следы прежних общественных институтов исчезли, а затем началась ликвидация классов. Речь идет об уничтожении крестьянства путем голода и депортации. Ликвидация НЭПа привела к уничтожению среднего класса. Национализация, по Арендт, ликвидировала и рабочий класс как самостоятельный класс. Коль государство принадлежит рабочим, то они переставали быть самостоятельной группой. Авведение в 1938г. трудовых книжек превращало "весь российский рабочий класс в одну гигантскую рабсилу для принудительного труда". Затем была сметена почти половина административного персонала. Введение паспортов с институтом прописки сделала и партийную бюрократию частью принудительной рабочей силы. Такими путями, согласно Арендт, советское общество было превращено в бесструктурное, массовое общество.
Толпа склонна искать истинные причины политической жизни в таких движениях и влияниях, которые действуют за кулисами событий. Арендт подробно останавливается на явлении антисемитизма, на деле Дрейфуса, продемонстрировавшее уже в конце XIXв. новую организованность толпы и тот героический культ, которым пользовались ее вожди. "Толпа стала прямым исполнителем конкретного национализма, исповедуемого элитой молодых интеллектуалов. Эти люди, презиравшие народ, видели в толпе живое выражение мужественной примитивной силы. Всвоих теориях они первыми отождествили толпу с народом и превратили ее вождей в национальных героев. Социалисты были озабочены исключительно интересами своего класса, им не было дела до каких-то высоких обязательств перед человеческой солидарностью. Для них "закон и честь- просто слова" . Открытое неуважение к законам и правовым институтам было значительно более характерно, по словам Арендт, для континентального империализма, чем для заморского. Пандвижения (речь идет о пангерманизме и панславизме) начались в странах, где не знали конституционного правления. Презрение к закону стало типичным для подобных движений, оно отражало фактические условия правления и в России, и в Австро-Венгрии.

Вожди и методы их воздействия на массы

Констатируя, что толпа всегда ратует за сильную личность, за "великого вождя", Арендт исходит из того, что искоренение всякой групповой солидарности, наличие аморфной структуры общества предполагает наличие фюрер-принципа, вождя, с фанатичной верой фюрера в самого себя. По своей психологии и складу ума тоталитарные вожди мало чем отличаются от прежних вожаков толпы. "По сути тоталитарный вождь есть ни больше, ни меньше как чиновник от масс, которые он ведет... он точно так же зависит от "воли" масс, которая его персона воплощает, как массы зависят от него. Без него массам не хватало бы внешнего наглядного представления и выражения себя и они остались бы бесформенной, рыхлой ордой... Вождь без масс ничто, фикция. Гитлер полностью осознавал эту зависимость и выразил ее однажды в речи, обращенной к штурмовым отрядам: "Все, что вы есть, вы есть со мной. Все, что я есть, я есть только с вами" . Массы и вожди есть как бы зеркальное отражение друг друга.
И в то же время действия тоталитарного диктатора по своей разрушительности похожи на действия иноземного завоевателя, пришедшего невесть откуда. Сила власти тоталитарного диктатора зиждется на контроле над буквально всеми людьми, без единого исключения. Он стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установке такой системы, в которой люди просто оказываются ненужными. Его грабеж никому не приносит пользы, он фактически отрицает интересы народа, национальные интересы.
Существует распространенная точка зрения, согласно которой тоталитарное государство представляет собой бюрократическое государство во главе с харизматическим лидером. Согласно Арендт, было бы величайшей ошибкой интерпретировать тоталитарных вождей с точки зрения веберовской категории харизмы. Вовсе не яркий ораторский талант Гитлера в общении с массами помог ему завоевать такое положение в нацистском движении. Он просто ввел в заблуждение противников, считавших его демагогом, кем он, конечно, тоже был. Но, считает она, не демагогия завоевывает массы, но "ощутимая реальность и власть "живой, как определял Гитлер, организации". Сталин потерпел поражение в качестве величайшего оратора русской революции. Как известно, великолепным оратором, в отличии от Сталина, был Троцкий.
Искусство тоталитарных вождей, сила их воздействия состоит "в использовании и в то же время в преодолении элементов реальности и достоверного опыта при выборе вымыслов и в их обобщении этих фикций в таких областях, которые затем, разумеется, выводятся из-под любого возможного индивидуального контроля" . Таким путем конструируется новый выдуманный мир, способный конкурировать с реальным, мир непротиворечивого вымысла. Как только разрушается выдуманный ими мир, массы сразу же возвращаются к своему прежнему статусу изолированных индивидов. Речь идет о полном презрении к утилитарным мотивам. И.Дейчер в своей работе о Сталине писал, что политика тоталитарных вождей была чудовищным безумием, опрокинувшим все правила логики и принципы экономики. Они исходили из вымышленной реальности, отнесенной на неопределенное далекое будущее. Арендт также говорит о том, что когда народы отлучаются от реальных дел и исторических достижений, когда разрываются естественные связи с нормальным миром, они склонны притязать на божественную миссию искупления грехов и спасения человечества.
В основе действия тоталитарных вождей лежит пропаганда и организация, а точнее, способ пропаганды и характер организации. Ведя речь о роли пропаганды, Арендт показывает, сколь распространено ошибочное мнение, что пропаганда всесильна, что человека можно уговорить на что угодно, если это делать достаточно громко и ловко. Вдействительности же массы в этом непостижимом, быстро меняющемся мире оказались в таком состоянии, при котором они могли верить всему и не верить ничему, поверить в возможность всего и поверить, что нет ничего истинного. "Массовая пропаганда обнаружила, что ее аудитория готова была всякий раз верить в худшее, неважно, насколько абсурдное, и не возражала против того, чтобы быть обманутой и потому делала любое положение ложным в любом случае. Тоталитарные вожди основывали свою пропаганду на верной психологической предпосылке, что в таких условиях можно заставить поверить людей в наиболее фантастические убеждения в один день и убедиться, что если на следующий день они получат неопровержимые доказательства их обмана, то найдут убежище в цинизме; вместо того, чтобы бросить вождя, который обманул их, они будут убеждать, что все это время знали, что это утверждение- враки, и будут восхищаться вождем за его тактическую мудрость" .
Таким образом, суть не в силе пропаганды, а в состоянии масс, которые воспринимают такую идеологию и такую организацию, в центре которой, подобно мотору, находится вождь. Более того, оказывается, что вождь всегда прав и всегда будет прав, а так как его действия планируются на столетие вперед, то проверка этих действий оказывается вне опыта. Своим положением вождь обязан прежде всего уникальной способности манипулировать внутрипартийной борьбой в целях власти и лишь потом демагогическими и бюрократическими способностями. ИГитлер, и Сталин мастерски владели деталями, нюансами взаимоотношений между людьми. Внедрялась убежденность, что не будь вождя- все пропало бы. Как только начинает функционировать принцип "воля фюрера- закон для партии", само наличие вождя становится незаменимым, вся сложная структура построена на нем. "Высшая задача вождя... выступать в качестве магической защиты движения от внешнего мира и в то же время служить мостиком, с помощью которого движение связывает себя с внешним миром... Это полное отождествление вождя с каждым назначаемым им мини-вождем и эта монополия ответственности за все, что происходит, отличает тоталитарного вождя от диктатора или деспота... тиран никогда не станет отождествлять себя с подчиненными... принцип нацистов- "взаимная преданность вождя и народа". Сталин возлагал ответственность за свои преступления на плечи тех, кого намеревался погубить. Врезультате никто не оказывается в ситуации, когда он мог бы объяснить причину тех или иных действий, за все отвечает вождь" . Гитлер провозглашал, что судьба рейха зависит от него одного. Автор приводит слова фюрера, сказанные им уже в 1929г., о том, что 60тысяч человек стали однородной единицей, имеющей единообразные мысли и даже похожее выражение лица, что они становятся одним человеческим типом.
Говоря о вождях тоталитарных режимов и движений, Арендт постоянно соотносит личности и действия Гитлера и Сталина, уничтожавших людей миллионами, установивших режим террора над массами населения. Нужна была безжалостность Сталина, чтобы внести в большевизм презрение к своему народу, подобное презрению нацистов по отношению к немцам. "Не особое умение Сталина и Гитлера в искусстве лжи, но сам факт, что они сумели ложью организовать массы в коллективное целое, зачаровывал, придавал ей впечатляющее величие" .
Любая идеология, согласно Арендт, создается и поддерживается не как теоретическая доктрина, а как политическое оружие. Поэтому научный аспект в идеологии вторичен, сами научные факты, исторические законы составляют только определенный фон, на котором обрисовывается та или иная идеология. Вто же время идеология претендует на обладание разгадкой всех тайн мироздания, всех его законов, ключом от истории. Массы предрасположены ко всем идеологиям, но в конкретной ситуации, последовавшей после первой мировой войны, для масс оказались наиболее привлекательными только две идеологии, которые и выжили в конкурентной борьбе: идеология, толкующая историю как экономическую борьбу классов, и идеология, толкующая историю как борьбу рас. "Обе эти идеологии оказались настолько привлекательными для масс, что смогли получить государственную поддержку и утвердиться в качестве официальных государственных доктрин... То, что расизм является главным идеологическим оружием империализма настолько очевидно, что многие ученые... предпочитают ложно толковать расизм как преувеличенный национализм... тогда как расизм ведет к разрушению национального политического тела... расизм способен возбудить гражданские распри в любой стране и является одним из самых хитроумных из когда-либо изобретенных средств подготовки гражданской войны" . Расизм, подчеркивает Арендт, объединяет всех: и высшее общество, и толпу, отвергая принцип равенства и солидарности народов. Она считает, что нацизм и большевизм обязаны пангерманизму и панславизму больше, чем любой другой идеологии. Не случайно стратегия нацистской Германии и Советского Союза была близка по своим экспансионистским замашкам.
При этом появляется новый род националистического чувства, когда национальное сознание отождествляется с собственным душевным настроем. Отдельно взятая душа рассматривается как воплощение национальных качеств. Это ведет к возрастанию "племенного сознания". Национализм тоталитарных режимов апеллировал к прошлому, пытаясь воскресить "былые признаки и суеверия". Вход шел псевдомистический вздор, совершенно произвольные воспоминания, обращенные к прошлому "Святой Руси" или "Священной Римской империи". "В политическом смысле "племенной национализм" всегда твердит, будто его собственный народ окружен "враждебным миром", стоит один против всех, что существует глубочайшая разница между этим народом и всеми другими. Он провозглашает свой народ единственным, неповторимым, несовместимым со всеми другими и теоретически отрицает саму возможность общности человечества задолго до того, как все это использовали, чтобы разрушить все человеческое в человеке" . Эти принципы могут действовать и под флагом национализма, и под флагом интернационализма. Интернациональный советский народ провозглашался неповторимым, совершенно особенным.
Племенной национализм проповедует Божественное происхождение не человека, а своего народа, превращая народ в однородную избранную массу. При такой трактовке ценность индивида зависит только от факта его рождения немцем или русским, а мы сказали бы, советским. Арендт подчеркивает, что божественно трактуемый народ обитает в мире, где он предстает как прирожденный гонитель других, более слабых народов или же как жертва других народов. Он трактуется или как раса господ, или как жертва, находящаяся в племенной изоляции. Она считает, что расизм- это очень реалистический, хотя и крайне разрушительный способ избежать общей ответственности. Более того, расизм может означать конец Западного мира, конец цивилизации. Расизм связан с мифической беспочвенностью, с приверженностью к племенной обособленности, с утратой территориальных корней национализма.
При всем различии идеологии классовой борьбы и идеологии расизма обе они предлагали массам определенное равенство. Если первая вела речь об имущественном равенстве, то вторая- об абсолютном равенстве всех немцев по своей природе, об абсолютном отличии всех немцев, а затем и арийцев, от других народов. Инацисты, и коммунисты обещали нивелировать все социальные и имущественные различия. "Понятие бесклассового общества имеет явно дополнительное значение, так как предполагалось всех подвести под статус фабричного рабочего. Идея же Volksgemeinschaft (общность народа) со своим подтекстом завоевания мира давала обоснованную надежду на то, что каждый немец в конечном счете может стать фабрикантом.... Ее воплощение не нуждалось в каком-либо ожидании и не зависело от объективных обстоятельств. Она могла непосредственно воплощаться в выдуманном мире движения" .
Современные массы, по Арендт, не верят в реальность своего опыта, не верят во что-то видимое, они отказываются принимать случайности в истории. "Они не верят своим глазам, ушам, но верят только своему воображению... не факты убеждают массы, и даже не сфабрикованные факты, а только непротиворечивость системы, частью которой они, по-видимому, являются... Поскольку истинно, что массами овладевает желание уйти от реальности, потому что благодаря своей сущностной неприкаянности они больше не в состоянии постичь ее случайные, непонятные аспекты, также истинно и то, что их тоска по выдуманному миру имеет некоторую связь с теми способностями человеческого ума, чья структурная согласованность превосходит простую случайность" . Уход масс от реальности- это обвинение против мира, в котором массы вынуждены жить. Восстание масс против здравого смысла стало результатом потери массами своего социального статуса, коммуникативных связей. Тоталитарная пропаганда- подчеркивает она- может жестоко надругаться над здравым смыслом только там, где он потерял свою значимость. Идело не в том, что массы якобы глупы или слабы, а в том, что в ситуации общей катастрофы твердая, фанатичная вера в вымышленный, непротиворечивый мир даже ценою жертв гарантирует массам минимум самоуважения.
Арендт пишет о том, что если специализацией нацистской пропаганды было извлечение прибыли из тоски масс по непротиворечивости, то большевистские методы испытывали, словно в лаборатории, свое воздействие на изолированном массовом человеке. Те обвинения в преступлениях, которые они никогда не совершали и часто и неспособны были совершить, полностью исключали реальные факты и приводили к искусственно сфабрикованному умопомешательству. Признание в несовершенных преступлениях здесь выступало как достижение логической непротиворечивости. Вымышленный мир помогает лишенным корней массам избавиться от нескончаемых шоковых ситуаций. Атема глобального заговора, будь-то еврейства или империализма, в наибольшей степени воздействовала на массы, которые готовы были на глобальное завоевание мира. Ложь при тоталитарном режиме настолько пропитывает все сферы социальной и политической жизни, что остается скрытой от общественности. Для постоянного воплощения своей лжи, своих идеологических доктрин насущной необходимостью становится идеологическая обработка масс.
Не меньшее значение для тоталитарных вождей, чем идеология, имеет само тоталитарное движение. Организация всех важных структур в соответствии с подобной идеологией может осуществиться только при тоталитарном режиме. Пропаганда и организация выступают двумя сторонами одной медали. Принцип вождизма сам по себе не является тоталитарным. Он становится таковым, когда помещается в условия тоталитарной организации с ее абсолютной верховной властью вождя. Как только вождь присвоил себе эту верховную власть, организация сразу отождествляется с ним. Основа такой структуры зиждется не на истинности слов вождя, а исходит из непогрешимости его действий. Столь верная преданность вождю основана на том, что всех этих людей связывает искренняя вера в человеческое всемогущество, в то, что все возможно, дозволено. Более того, они уверены, что сила организации способна одолеть силу реальности. "Причина их преданности не в их вере в непогрешимость вождя, а в их убеждении, что каждый, кто распоряжается инструментами насилия с помощью лучших методов тоталитарной организации, может стать непогрешимым" .
Гитлер был первым, напоминает она, кто сказал, что каждое движение должно разделять массы на сочувствующих и самих членов. Число сочувствующих должно постоянно расти, число членов партии- ограничено. Из сочувствующих создаются, по словам Арендт, фасадные организации, которые порождают видимость нормальности и респектабельности движения.
Тоталитарное движение, состоящее из членов организации, представляет собой подвижную иерархию с постоянным созданием новых подразделений и сменой авторитетов. Впротивоположность фасадным организациям создаются элитные формирования, функции которых противоположны- через механизм соучастия они заставляют членов организации поверить, что они навсегда покинули нормальный мир и должны участвовать в преступлениях, совершаемых элитой, нести за них ответственность. Для члена движения более страшно покинуть движение, чем участвовать в незаконных действиях. Эта тотальная ответственность составляет наиболее важную организационную особенность принципа вождизма. "Действительная тайна тоталитарного вождя сокрыта в организации, которая дает ему возможность принять тотальную ответственность за все преступления, совершаемые элитными формированиями и в то же время требовать искреннего наивного уважения со стороны наиболее простодушных сторонников" . Вэтой связи Арендт пишет о том, что именно Гитлер, а не Гиммлер или Геббельс, был инициатором действительно радикальных мер. Например, документально подтверждено, что Гиммлер был потрясен, когда его проинформировали об "окончательном решении еврейского вопроса". То же относится и к Сталину. Она называет волшебной сказкой утверждение, что Сталин был умереннее, чем левые фракции большевиков.
Тоталитарные движения называли "тайными обществами, учрежденными средь бела дня". И для этого было немало оснований. Ив тех, и в других иерархия связана с посвященностью ее отдельных членов, жизнь регулируется согласно тайным и вымышленным предпосылкам, требуется безусловное подчинение и преданность лидеру. Итут, и там господствует принцип: "Кто не с нами, тот против нас". Тоталитарные режимы берут на вооружение внешние атрибуты тайных обществ, но они вовсе не пытаются сохранить тайну. То, что нацисты хотели завоевать мир, депортировать "расово чуждых" и уничтожить тех, у кого было "плохое биологическое наследство", что большевики действовали во имя мировой революции, никогда не было тайной, наоборот, эти цели всегда были частью их пропаганды. Аритуальные парады на Красной площади, партийные дни на стадионе Нюрнберга привносили в движение заметные элементы идолопоклонства. Водном случае оно совершалось вокруг мумифицированного тела Ленина, в другом- центром ритуала был так называемый "зов крови".
При тоталитаризме власть сосредоточивается исключительно на силе организации. Для Сталина каждый институт был "передаточным ремнем", связывающим партию с народными массами, поэтому самым главным богатством в его глазах были кадры, т.е. те винтики механизма, которые и должны были выполнять все его указания. "По мнению Сталина, постоянный рост и развитие полицейских кадров несравненно более важны, чем нефть в Баку, уголь и руда на Урале и потенциальные сокровища Сибири- короче говоря, важнее всего развитие полного арсенала власти России. Такой же стиль мышления заставил Гитлера принести в жертву кадрам СС всю Германию... Для человека, который верил во всемогущество организации наперекор чисто материальным факторам, поражением была не военная катастрофа или нависшая над населением угроза голода, а исключительно разрушение элитных формирований, которые, как предполагалось, должны были привести тайный сговор, направленный на завоевание мирового господства, через ряд поколений к его победному завершению" .
За политикой тоталитаризма стоит совершенно беспрецедентное понимание роли власти. Оно предполагает полное пренебрежение прямыми последствиями ее действий, отрицание национальных интересов, презрение к утилитарным мотивам, непоколебимую веру в вымышленный мир. Это делает политику власти совершенно непредсказуемой и только этим можно объяснить все чудовищные злодеяния тоталитаризма, основной целью которого было не революционное изменение общества, не передел мира, а перерождение самой человеческой природы. При постановке такой задачи уничтожение людей становится нормальной процедурой. Говоря о концентрационных лагерях, Арендт подчеркивает, что человеческие массы в них не просто изолировались, а рассматривались как более не существующие. Шла атака на нравственное начало в человеке. Человек оказывался перед выбором между двумя предательствами: или убийством своих друзей, или своей семьи, перед которой он несет ответственность. Это выбор между убийством и убийством. "Тоталитарный террор достигает своего ужасающего триумфа, когда ему удается отрезать для моральной личности пути индивидуального бегства от действительности и сделать решение совести абсолютно сомнительными и двусмысленными" . Вывод Арендт- тоталитаризм стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установлению такой системы, при которой люди совершенно не нужны, массы людей становятся излишними. Коренное отличие тоталитарной формы тирании от прежних она видит в том, что террор применяется вне зависимости от личного поведения человека, не как средство запугивания и уничтожения противника, а как инструмент управления совершенно покорными массами.
Речь идет об институте террора, проявление которого было неизбежным при подобном режиме, уничтожавшем людей миллионами. При этом Арендт акцентирует внимание на том, что террор не был платой страданиями за индустриализацию и экономический прогресс. Он приводил к обратному эффекту: голоду и депопуляции, к разрушению профессиональной компетентности. Внацистской Германии террор применялся вне зависимости от особенностей личного поведения человека. ВСоветском Союзе террор не ограничивался даже расовыми соображениями. Тотальный террор заменяет "правовые границы и каналы коммуникаций поистине стальными скрепами, которые так сильно стягивают их, что людское многообразие как бы исчезает в одном человеке гигантских размеров... Тоталитарный режим... вытравляет из людских сердец любовь к свободе.... Террор без промедления приводит в исполнение смертный приговор, который, как доказано, уже вынесен Природой расам или индивидам "неприспособленным к жизни", либо Историей- "отмирающим классам", не дожидаясь, пока природа или история сделают это сами более медленно и менее эффективно" .
Изолированность и бессилие всегда сопутствовали тирании, но тотальный террор распространился и на сферу частной жизни, не оставив места для мысли, опыта. Когда разрушена политическая сфера жизнепроявления человека, он оказывается в тупике, происходит тотальное отчуждение человека от мира, исчезает различие между реальным опытом и фикцией. Поэтому, пишет Арендт, идеальный подданный тоталитарного режима- это не убежденный нацист или убежденный коммунист, а человек, для которого нет разницы между истиной и ложью, между действительностью и вымыслом.
Говоря о массах, Арендт особо подчеркивает всеобщую изолированность и одиночество как условие распространения террора. "Тот безжалостный процесс, в который тоталитаризм загоняет и организует массы, на поверку выглядит как самоубийственное бегство от этой реальности массового одиночества" . Ипоследним оплотом в этом страшном мире выступает "холодная логика", с ее полным исключением противоречий. Правомерно возникает вопрос- как стал вообще возможен такой подход к человеку, как стал возможен свойственный тоталитаризму масштаб и характер террора? Ответ на этот вопрос Арендт видит в крушении социальных институтов и социальных традиций в XXв., в потере широкими массами почвы под ногами, в ощущении своей ненужности- этим бичом современности.

Трактовка свободы и ее восприятия массами (Э.Фромм)

Трактовка свободы и ее восприятия массами стали предметом пристального внимания в шестидесятые годы XXвека с их взрывом леворадикальных настроений. Вчастности, появляются трактовки масс, толпы "левого уклона", исходившие из того, что психология толпы изменила свою направленность, что она нацелена не только на разрушение, но несет в себе и положительный заряд- она сопротивляется, освобождается от гнета власти, запретов. Инстинкты толпы помогают им осуществить тотальный разрыв с прошлым. Нужна революция в структуре инстинктов, и она поможет установлению нового, справедливого общества.
Особое внимание уделяется именно изолированности и одиночеству человека. Вэтом плане наибольший интерес представляют работы Э.Маркузе, Э.Фромма. Оработах Райха, которые можно отнести к этому же направлению, мы уже говорили выше. Для Маркузе тоталитаризм выступает не столько как политический феномен, сколько как проявление катастрофы человеческой сущности. Поэтому необходим, прежде всего, полный пересмотр человеком самого себя. Он должен освободиться от социальной практики подавления своей чувственности, своих влечений, радикально изменить свое сознание. Массы должны начать с Великого отказа от всего того, что имеется в современном обществе. Все свои надежды на преобразование мира Маркузе возлагает на массы аутсайдеров, т.е. отверженных обществом люмпенов, национальные меньшинства, обездоленных третьего мира. Только они еще не интегрировались в современное общество и поэтому способны его изменить.
Книга Фромма "Бегство от свободы" была написана еще в 1941г. и выдержала множество переизданий на многих языках мира. Ее наибольшая известность относится именно к 60-мгодам. Фромм стремился не только осознать- как и почему фашизм нашел такую поддержку в массах, но и как и почему специфические силы человеческой энергии воздействуют на социальные процессы, как он считал, формируют их, определяют специфику их проявления. Говоря о человеке и его психологии, он обращает особое внимание на потребности человека принадлежать к какой-либо общности. Без этой принадлежности его подавляет ощущение собственной ничтожности. "Человек должен иметь возможность отнести себя к какой-то системе, которая направляла бы его жизнь и придавала ей смысл; в противном случае его переполняют сомнения, которые в конечном счете парализуют его способность действовать, а значит, и жить" . Без понимания того, что для среднего человека нет ничего тяжелее, чем чувство непринадлежности к какой-либо общности, что ради принадлежности к какой-либо группе он готов пожертвовать многим, невозможно понять воздействие нацизма на массы. Вкниге приводятся слова Геббельса: "Быть социалистом, значит подчинить свое "я" общему "мы". Социализм- это привнесение личного в жертву общему".
Процесс развития человеческой свободы, согласно Фромму, оказывается двойственным, противоречивым. Содной стороны- это возрастающая свобода, возможность проявления человеческой сущности, укрепление человеческой солидарности, возрастание силы и роли разума, с другой- усиление изоляции человека, его неуверенности, что ведет к возрастанию чувства бессилия и ничтожности отдельного человека, когда свобода начинает ощущаться как бремя, как опасность. Всовременном обществе возникает такая ситуация, при которой человек все больше ощущает всю двойственность наличия свободы; он не только все более уверен в себе, критичен, но в то же время все более одинок, изолирован, запуган.
Борьба за свободу всегда сконцентрирована, подчеркивает Фромм, на ликвидации старых форм власти и принуждения, но при этом мы не осознаем, что эта борьба порождает новые проблемы. Как он выражается, мы зачарованы ростом свободы от внешних по отношению к нам сил и не видим тех принуждений и страхов, которые возникают как внутренние препоны свободы. Человеку все труднее становится разобраться в происходящем, ибо и экономическая, и политическая ситуации усложняются. Кэтому надо добавить, что со времени войны чудовищно возросли средства уничтожения человека. Та свобода, которую человек приобрел по сравнению с человеком доиндустриального общества, поставила его перед тяжелым выбором: либо взвалить на себя бремя ответственности, либо избавиться от свободы путем нового подчинения. Бремя свободы Фромм называет негативной свободой, "свободой от". Все это созвучно мыслям Бердяева, высказанным им в те же годы в "Опыте эсхатологической метафизики". Свобода,- пишет он,- была понята исключительно как право на нее, как притязания людей, в то время как она есть прежде всего обязанность. Свобода есть "не легкость, а трудность, тяжесть должен взять на себя человек".
Обычный средний человек не осознает своего одиночества и изолированности. Подобное осознание слишком страшно. Но от того, что люди этого не осознают, все эти чувства не исчезают. "Если они не в состоянии перейти от свободы негативной к свободе позитивной, они стараются избавиться от свободы вообще. Главные пути, по которым происходит бегство от свободы- это подчинение вождю, как в фашистских странах, и вынужденная конформизация, преобладающая в нашей демократии" . Невыносимое чувство бессилия и одиночества, которое так характерно для множества людей, открывает перед ними два пути. Один- это путь к "позитивной свободе", при которой человек обретает единство с людьми, миром, самим собою, не отрекаясь при этом от собственного "Я". Другой- это откат назад, отказ от свободы, это бегство от невыносимой ситуации, в которой человек не может больше жить, отказ от собственного "Я". Отказ от свободы делает жизнь терпимее, но не дает решения коренных проблем.
Подобное "бегство от свободы" связано со стремлением к подчинению и к господству. Уничтожение собственного "Я" порой представляет собой попытку "превратиться в часть большего и сильнейшего целого, попытка раствориться во внешней силе и стать ее частицей... Индивид целиком отрекается от себя... от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой он теперь может себя причислить" .
Фромм наряду со стремлением к подчинению говорит и о стремлении к господству, к власти, о том, что с возникновением фашизма жажда власти и ее оправдание достигли невероятных размеров. "Миллионы людей находятся под впечатлением побед, одержанных властью, и считают власть признаком силы, разумеется, власть над людьми является проявлением превосходящей силы в сугубо материальном смысле: если в моей власти убить другого человека, то я "сильнее" его. Но в психологическом плане жажда власти коренится не в силе, а в слабости. Вней проявляется неспособность личности выстоять в одиночку и жить своей силой. Это отчаянная попытка приобрести заменитель силы, когда подлинной силы не хватает" .
Порой люди рассчитывают на то, что некто, стоящий у власти, защитит их, позаботится о них, будет нести ответственности за содеянное ими же. Это может быть Бог, вождь, некий принцип. По словам Фромма, речь идет о персонифицированном "волшебном помощнике", который даст человеку все то, что он сам не может себе добыть. Подобный настрой подготавливает его к подчинению, а бессилие и изоляция индивида порой находят свое выражение в разрушительстве.
Фромм не разделяет точку зрения, согласно которой фашизм объясняется как "сугубо экономическое или политическое явление". Без учета психологических факторов невозможно понять, каким образом он приобрел власть над целым народом, овладел массами. При этом он выступает и против объяснения фашизма исключительно психологическими факторами или тем, что Гитлер был маньяком, а его последователи- безумцами. Надо исходить из сочетания всех факторов: экономических, политических, социально-психологических. Он задается вопросом- почему народ склонился перед фашизмом без какого-либо сопротивления? Вэтом плане он делит немецкий народ на две группы- тех, кто сделали это без восторга от идеологии и политической практики нацизма, и тех, кто составил массовую опору этого движения, захваченные его идеологией и фанатически преданные его лидерам. Кпервой части он относит основную часть рабочего класса, либеральную и католическую буржуазию. Не испытывая симпатий к нацизму, они не оказали ему сопротивления. Фромм объясняет это психологической усталостью и пассивностью, характерными для многих в это время. Рабочий класс был глубоко разочарован поражениями революций, крушением своих надежд на улучшение жизни. Многие из них потеряли веру в результативность политической борьбы. Ктому же приход к власти Гитлера породил новую ситуацию и в том отношении, что нацистское правительство отождествлялось с идеей "Германия, которая была унижена Версальским договором". Оппозиция нацистской партии и правительству представала как оппозиция Германии. Гражданин Германии- пишет Фромм- как бы ни был он чужд принципам нацизма, должен был выбирать между одиночеством и чувством единства с Германией, и большинство выбрало единство.
Но основное внимание Фромма обращено на те массы населения, которые с восторгом приняли победу Гитлера на выборах. Кним он относит низшие слои среднего класса: мелких торговцев, ремесленников, служащих. Для всех них идеология Гитлера имела огромную эмоциональную притягательность. Что же притягивало в этой идеологии? "Дух слепого повиновения вождю, ненависть к расовым и политическим меньшинствам, жажда завоевания и господства, возвеличивание немецкого народа и "нордической расы". Согласно Фромму, для низов среднего класса типичны любовь к сильному, ненависть к слабым, ограниченность, враждебность, скупость. Все это в той или иной мере имеется и в характере других слоев населения, но в среднем классе, который после войны столкнулся не только с падением своего экономического уровня, но и престижа, все эти черты обозначились наиболее выпукло. Поражение Германии и Версальский договор, считает Фромм, стали теми символами, которыми средний класс, особенно его низшие слои, подменили подлинную фрустрацию- социальную. "Националистические страсти были рационализацией, переводившей чувство социальной неполноценности в чувство неполноценности национальной." Но всеми этими чувствами был охвачен не только средний класс, но и рабочие, и крестьяне. "Огромное большинство народа было охвачено чувством собственной ничтожности и бессилия".
Фромм детально описывает это состояние в немецком обществе, показывая, что в Гитлере сочетались черты озлобленного и возмущенного мелкого буржуа и черты ренегата, готового служить крупным монополиям. Нацизм, считал он, никогда не имел настоящих политических и экономических принципов, кроме радикального оппортунизма. Он давал немалому числу людей хлеб и всем зрелищ. Люди "получали эмоциональное удовлетворение от этих садистских спектаклей и от идеологии, наполнявшей их чувством превосходства над остальным человечеством; и это удовлетворение может- хотя бы на время- компенсировать тот факт, что их жизнь стала беднее и в экономическом, и в культурном смысле" . Речь идет о том, что нацизму удалось мобилизовать эмоциональную энергию нижних слоев среднего класса, психологически возродить их и превратить эту энергию в мощную силу, борющуюся за интересы германского империализма. Гитлер был хорошо знаком с трудами Лебона. В "Майн Кампф" он откровенно писал о том, что массы любят больше повелителя, чем просителя, что часто они не знают, что делать со свободой и чувствуют себя покинутыми. Он чутко реагирует на ощущения масс, описывает состояние человека, присутствующего на массовом митинге. "Массовые митинги необходимы хотя бы потому, что индивид, который становится приверженцем нового движения, ощущает свое одиночество и легко поддается страху, оставаясь наедине; на митинге же он впервые видит зрелище большого сообщества, нечто такое, что большинству людей прибавляет силы и бодрости... он сам поддается магическому влиянию того, что называется массовым внушением" .
При этом нацистские вожди неоднократно говорят о том, что массы того и хотят, чтобы ими управляли, что инстинкт самосохранения заставляет человека добровольно подчинять свое "я" обществу и даже приносить его в жертву. Вообще инстинкту самосохранения придается специфическое назначение. Он определяет борьбу за господство сильного над слабым, отождествляется с властью. Гитлер и его соратники наслаждаются властью над своим народом и в то же время приучают этот народ наслаждаться властью над другими народами. Он совершенно открыто заявляет, что господство над миром является целью его партии, его самого. Индивид должен раствориться в этой высшей силе и "ощущать гордость за участие в ней". По словам Гитлера, люди добровольно принимают эту принуждающую силу, превращаются в пылинки мирового порядка. Отсюда и отказ индивида от личных интересов, личного счастья, личного мнения, массы должны радостно отдавать себя и жертвовать собой. Гитлер "хочет эксплуатировать саму бедность масс, чтобы заставить их уверовать в его проповедь самопожертвования. Он совершенно открыто заявляет: Мы обращаемся к огромной армии людей, которые так бедны, что их личное существование отнюдь не является наивысшим в мире богатства..." .
В своей книге "Адольф Гитлер- клинический случай некрофилии" Фромм детально анализирует личность Гитлера, выявляя в ней целый ряд сугубо патологических черт. Но, несмотря на это, он считает его достаточно здоровым человеком в том смысле, что даже самый непристрастный суд не признал бы его невменяемым. Вобласти человеческих взаимоотношений психиатрические ярлыки не работают. Порочные и порядочные люди есть как среди здоровых, так и среди больных людей. Проблема ответственности касается прежде всего области нравственности. "Порок надо судить сам по себе и клинический диагноз не должен влиять на суждения." Отмечая специфические черты характера Гитлера, Фромм говорит о том, что для него фантазии были важнее, чем реальность, более того, было стремление изменить реальность под свои грандиозные фантазии. Особо он отмечает страсть Гитлера к разрушению и приводит многочисленные примеры этого. Эта страсть имела место не только по отношению к вражеским народам, но и к самим немцам. Уже в 1942г. Гитлер заявил: "Если немецкий народ не готов сражаться для своего выживания, что ж, тогда он должен исчезнуть". Икогда поражение Германии стало очевидным, он дал приказ о разрушении Германии.
Гитлер был не просто фанатиком, но и актером, обладавшим способностью влиять на людей. Фанатизм в сочетании с даром упрощенного толкования сложных социальных процессов, как правило, действует на многих людей. Фромм пишет о том, что по складу своего ума Гитлеру подошла бы роль торговца сомнительным товаром, но "его фантастические устремления и его дар убеждать неожиданно слились с социальной и политической реальностью... Начав с малого, Гитлер постепенно стал монополистом в торговле товаром, который пользовался огромным спросом у разочарованных и смятенных "маленьких людей" и в продаже которого были заинтересованы сначала армия, а затем и другие влиятельные группы- идеологией национализма, антикоммунизма и милитаризма" . Гитлер не был гением и способности его не имели сверхъестественный характер. "По-настоящему уникальной была социально-политическая ситуация, в которой он мог подняться до таких высот".
Но Фромм не ограничивается критикой фашизма, его идеологии и практики. Он исходит из того, что и при демократии приходится сталкиваться с ощущением ничтожества и бессилия индивида, с тем, что ряд условий и при демократии не позволяет человеку утвердить свою индивидуальность. Важнейшую причину этого он видит в том, что в обществе подавлены эмоции, определяющие творческое мышление, что эмоции существуют в отрыве от интеллектуальной стороны личности, размывается целостное представление о мире и тем самым парализуется способность к критическому мышлению. Особенно катастрофическим он оценивает воздействие СМИ, в которых "сообщения о бомбардировках городов и гибели тысячи людей бесстыдно сменяются- или даже прерываются- рекламой мыла или вина", в результате отношение человека ко всему становится безразличным. Жизнь предстает перед человеком множеством не связанных друг с другом мелких кусочков и человек не знает, что с этими разобщенными кусочками делать. Если упустить из вида все эти факторы, то, согласно Фромму, можно упустить опасность, угрожающую нашей культуре, а именно "готовность принять любую идеологию и любого вождя за обещания волнующей жизни, за предложение политической структуры и символов, дающих жизни индивида какую-то видимость смысла и порядка. Отчаяние людей-роботов- питательная среда для политических целей фашизма" .
Прогресс демократии, по Фромму, связан с развитием действительной позитивной свободы, инициативности и спонтанности индивида. Всоветской России, считал он, речь не идет о позитивной свободе, демократии, ибо широкими массами населения манипулирует всесильная бюрократия, тогда как демократия предполагает свободу активной и спонтанной личности.
Очень многие черты, связанные с личностью Гитлера, о которых говорил Фромм, могут быть отнесены и к Сталину. Иприменительно к Сталину говорилось о паранойе. Однако и эта параноическая психопатия не является оправдывающей его поступки болезнью. Подобно Фромму акад. Бехтерева, изучающая физиологию мозга, писала: "Сталин, безусловно, преступник. Иотноситься к нему надо как к преступнику. Паранойя, возможно, и была... но паранойя как синдром никак не отменяет ответственность за поступки" . Когда мы говорим об особенностях личности Гитлера или Сталина, то прежде всего речь должна идти о самой социальной функции вождя, о механизме власти, имевшем при них место, о господстве насаждавшейся идеологии и ее воздействии на массы. И.Эренбург в своих мемуарах писал: "В представлении миллионов людей Сталин превратился в мифического полубога; все с трепетом повторяли его имя, верили, что он один может спасти Советское государство от нашествия и распада".
В своих действиях Сталин опирался на самую широкую поддержку масс. Иэто касается и массовых репрессий. По данным Роя Медведева чистки 1936-1939годов затронули 4-5миллионов человек, из которых приблизительно 10% были расстреляны. Это явно заниженные данные. Только контингент ГУЛАГа насчитывал до 15миллионов человек. Пока точно неизвестно число погибших от искусственного голода 30-хгодов. Общие демографические потери в этигоды, по некоторым приводимым сведениям, составляют 10-15миллионов человек. Данные, приводимые в работе "Черная книга коммунизма", написанной группой зарубежных, в основном французских авторов, свидетельствуют, что число погибших в период сталинского террора насчитывает не менее 20млн. человек. Аесли задаться вопросом, кто были исполнители этого чудовищного террора, то ответом будет- "все общество в целом, которое было не только жертвой, но также и главным участником произошедшего" . Вкниге приводится и общее количество жертв коммунистических режимов во всем мире (включая, например режим Пол Пота в Камбодже и прокоммунистические режимы в Эфиопии, Анголе), которое, по мнению авторов составляет 95 млн. человек.
В 1991 г. в Великобритании состоялась конференция, посвященная сравнительному анализу русского коммунизма и германского национал-социализма. Ряд статей по материал этой конференции вошли в сборник переводов, вышедший на русском языке в 2000г. Некоторые авторы этого сборника считают, что сталинский и нацистский режим представляют собой новый род политической системы, которая организована вокруг искусственно созданного культа вождя- человека из простого народа. Указывается на то, что понимание столь беспрецедентных, бесчеловечных действий обоих режимов предполагает необходимость проникновения в "иррациональное, алогичное, психологически дегенеративное, чтобы понять размах патологической активности, оказавшейся приемлемой для широких масс и поддержанный ими (включая вполне интеллигентных людей) как нормальная и оправданная практика. Приходиться признать иррациональное в человеческом поведении как законный объект исследования. Это жизненно важно, даже если мы рискуем смириться с тем, что иррациональное начало и впредь будет преобладать в реальности. Нет другого пути, кроме как прибегнуть к научному методу в надежде, что добытое знание подскажет нам, как предотвратить политические патологии, характерные для нацизма и сталинизма" .
Паралелли между диктатурами Сталина и Гитлера на этой конференции проводятся весьма часто. Подчеркивается, что и для того, и для другого характерна утрата чувства реальности, оба все больше погружались в мир фантазий и не желали знать неприятную правду. Оба пользовались широкой поддержкой и восхищением масс. При этом отмечались и различия. Культ Гитлера оформился в образованной стране, где в изобилии были первоклассные профессионалы. ВСоветском Союзе в силу ряда причин не было таких интеллектуальных ресурсов. Появившаяся при советской власти интеллигенция приняла культ Сталина, мифы о нем и о режиме, Сложился целый слой более-менее образованных сталинистов. В Германии высокий уровень развития "обеспечивал огромный разрушительный потенциал смертоносных мифов". Вмалограмотной России не хватало, по мнению авторов, ресурсов, для выполнения поставленных задач, отсюда усиление роли государства, которое в лице Сталина не хотело ничего менять. Победа в войне "заморозила", "мумифицировала" Сталина и его систему. Говоря о репрессиях и сути сталинского режима, автор считает, что "...глубинная Россия, по преимуществу мужицкая страна с полусельскими городами, причудливым образом отомстила новой системе, навязав ей свою ментальность и ценности" .
Иррациональность нацистского террора, говорится в работе, отражала иррациональность самих целей нацизма. Иррациональность сталинского террора была иной, ибо она была направлена не против внешних, а против внутренних, к тому же воображаемых врагов. Ихотя суть этих режимов нельзя объяснить лишь личными качествами Гитлера и Сталина, "тем не менее психологией обоих диктаторов нельзя пренебрегать... ИГитлер, и Сталин зависели от демонизированного объекта ненависти, что давало им энергию и оправдывало их действия". При них власть до такой степени была персонализирована, что "психология диктатора становится всеопределяющим фактором... Но, какое бы значение не имела личная патология, масштабы и функции террора не могут быть сведены к ним" .
При ответе на вопрос : как стал возможен террор такого масштаба, приходится учитывать тот факт, что жаждавшие лучшей жизни массы готовы были поверить, что путем жесткого администрирования, прямого насилия можно придти к желанному коммунизму. Иготовы были ради этого идти на жертвы, самопожертвование. Более того, 30-е годы были свидетелями невиданного энтузиазма масс и убежденности многих в исторической оправданности жертв и репрессий. Человек, объявленный винтиком огромной государственной машины, ощущал себя в массе как хозяин, творящий не только свою жизнь, но и историю. На деле имело место мифологическое восприятие жизни, утопия воспринималась как реально осуществляемая. Она не была привязана к реальному времени, к конкретной исторической ситуации, а была ориентирована на некую универсальную, кажущуюся рациональной схему. Ито, что массы имеют дело с властью подобного мифологизированного мышления, не осознавалось ими.
Такой специалист по мифам, мифологическому мышлению как Р.Барт подчеркивает, что функция мифа- удалять реальность, противоречивость мира, "создавая чувство блаженной ясности". Он различает "левый" и "правый" миф. "Левый" миф, по Барту, возникает тогда, когда революция начинает маскироваться, скрывать свое имя. "Долгие годы Сталин как словесный объект представлял в чистом виде все основные черты мифического слова. Внем был и смысл, т.е. реальный исторический Сталин; и означающее, т.е. ритуальное прославление Сталина, фатальная природность этих эпитетов, которым окружали его имя, и означаемое, т.е. интенция к ортодоксии, дисциплине и единству, адресно направленная коммунистическими партиями на определенную ситуацию; и, наконец, значение, т.е. Сталин сакрализованный, чьи исторически определяющие черты переосмыслены в природном духе, сублимированы под именем Гениальности, чьего-то иррационально невыразимого" . Барт считает миф о Сталине, как и любой левый миф, убогим, в котором нет выдумки, он подобен монотонной молитве. Поскольку левый миф создается по заказу, он краткосрочен и небогат на выдумки.

Проблемы масс и вождей в работах Э.Канетти и С.Московичи

Работа немецкоязычного мыслителя Э.Канетти "Масса и власть" была опубликована в 1960г., хотя писалась она на протяжении многих лет. Всвоем исследовании он использует огромный исторический материал, в том числе и записи древних историков, выявляя архетипические структуры взаимоотношения массы и власти. XXвек оценивается им как самая варварская эпоха из всех существовавших в мировой истории.
При определении массы за исходный пункт он берет чисто психологический момент- страх человека перед прикосновением с другим. Человек старается держаться от других людей на некотором расстоянии, дистанцироваться от них. Вмассе же этот страх прикосновения снимается, все дистанции перестают существовать. Стоит однажды почувствовать себя частицей массы, как человек перестает бояться соприкосновения, он ощущает себя равным другому. Все различия, в том числе и различия пола, как бы перестают существовать. Более того, масса предстает как примитивная форма защиты от смерти. Втесноте, когда между людьми уже нет расстояния, каждый ощущает другого как самого себя, что приносит ему огромное облегчение. Ради этого люди и соединяются в массы. Но фактически это иллюзия, ибо в действительности люди не стали равными. Вслед за Лебоном и Ортегой Канетти считает, что масса представляет собой целостное существо со своими специфическими закономерностями существования.
Он дает классификацию массе. Так он различает открытую и закрытую массу, есть у него понятие медленной массы, замершей массы. Он анализирует преследующую массу, массу бегства, массу запрета, праздничные массы. Мы остановимся только на некоторых его характеристиках массы. Так, например, говоря о спонтанной массе, он подчеркивает, что она возникает там, где только что ничего не было. Возникнув однажды, она стремится возрастать и это ее важнейшее свойство. Естественная масса есть открытая масса: для ее роста вообще не существует никаких границ, как только рост прекращается, начинается ее распад. Ибо распадается масса так же внезапно, как возникает. Противоположностью открытой массе является закрытая масса, она устойчива, имеет свои границы. Однако закрытая масса часто тоже стремится расшириться, предаться неограниченному росту. Иэтот внезапный переход закрытой массы к открытой Канетти называет извержением и считает, что история последних ста пятидесяти лет ознаменовалась резким увеличением числа извержений. Это касается и войн, которые стали массовыми.
Главной чертой массы является то, что она никогда не насыщается. Массе уже недостаточно благочестивых правил и обетов, ей хочется самой ощутить в себе великое чувство животной силы, способность к страстным переживаниям. Особо акцентируется внимание на цели, в которую веруют массы. Когда цель отдаленная, вроде земли обетованной, то можно говорить о медленной массе, которая ориентирована на то, чтобы как можно дальше растягивать этот процесс. Когда возникает быстро достижимая цель, то мы имеем дело с преследующей массой. Здесь цель- это все. "Это возбуждение слепцов, которым вдруг показалось, что они прозрели". Апри возникновении общей угрозы все бегут вместе, ибо так бежать легче. Совместное бегство придает энергию и ощущение близости спасения. Единственным завершением бега является достижение цели, после чего масса распадается. Масса бегства- самая устойчивая из всех форм масс, она держится до самого последнего мгновения.
Наряду с массами, представляющими собой коллективное единство реальных людей, Канетти говорит о массовых символах, которые служат ему для описания, понимания массы, толпы. Такими символами у него выступает, например, огонь, пламя, пожар. Они возникают внезапно, разрушительны, всепожирающи и стремятся охватить все новое пространство, масса демонстрируя те же свойства. Так огонь выступает мощным символом массы, ибо он разрушает все враждебное ей, причем разрушает необратимо. Подобными символами он считает море, которое никогда не спит, постоянно движется в своей внутренней взаимосвязи, дождь у него выступает как символ единства. Демонстрации, процессии он сравнивает с рекой, для них важна не цель, а протяженность улиц, которые она охватывает. Еще одним таким символом является песок. Он однообразен, бесконечен. Всвоем романе "Ослепление", говоря о людях, собранных в массы, Канетти приводит высказывание китайского мудреца: "Они действуют, но не знают, что творят; у них есть привычки, но они не знают, что их породило; они всю жизнь движутся и все же не знают пути, таковы они, люди массы" .
Большое внимание Канетти уделяет проблеме власти, ее функционированию. Власть у него более общее понятие, чем насилие. Оно гораздо содержательнее, у власти больше пространства и времени. Власть, согласно Канетти, смертоносна и отвратительна. Борьба с нею- это борьба со смертью. Говоря о власти, он делает акцент на определенных психологических элементах власти. Например, он рассматривает саму возможность задавать вопросы как средство власти. "Самая сильная тирания- та, что дает право задавать самые сильные вопросы... Ответ всегда связывает человека." Он обращает внимание на то почтение, с каким относятся к диктатурам, связывая во многом это с тем, что они концентрируют в себе тайну. Власть молчания всегда высоко ценилась. Тайна- самая сердцевина власти. Поэтому о демократии порой говорят с издевкой, она способна проболтаться, выдать тайну. Ведь смысл парламентских дебатов в их открытости, в них вовлечены сотни людей и вряд ли можно предполагать, что нечто может остаться тайной.
Когда Канетти говорит о массе, то он имеет в виду, что опасность омассовления вездесуща. Она касается и элиты, интеллектуалов. Он приводит в пример интеллектуальное собрание в Вене в 10-20-егоды, когда известный австрийский драматург К.Краусс своими речами бесконтрольно увлекал слушателей этих собраний, превращая их в одержимую толпу. "Прошли годы, прежде, чем я понял, что Крауссу удалось превратить интеллигенцию в толпу гонителей, которая собиралась на каждое его выступление, бушевала и не успокаивалась до тех пор, пока жертва не была повержена наземь..."
Проблема связи массы и власти Канетти ярко прослеживает на примере Гитлера и его отношения к массам. Он пишет о том, что Гитлер отчетливо понимал, что массам, которые он привел в движение и благодаря которым он пришел к власти, надо давать возможность снова и снова возбуждаться. Осознавая, что он пришел к власти благодаря созданию огромных масс людей, Гитлер стремился, чтобы эти массы не распались, чтобы они росли и возобновлялись. Именно для этих целей ему нужны были огромные стадионы, площади, которые вмещали бы в себя такие огромные массы. Флаги, музыка, марширующие отряды- все это действовало на массы, кристаллизовывала их. Он упоминает две страсти Гитлера: к долговечности (монументальные постройки) и к глобальным разрушениям.. "Равнодушие Гитлера к судьбе своего народа, чье величие и процветание он столько лет выдавал за истинный смысл, цель и содержание своей жизни... кажется просто беспримерным... Если будет проиграна война, то погибнет и народ... Масса убиенных взывает к своему умножению" . Для Гитлера властитель- это герой, стоящий над трупами павших, неважно кто они- враги, союзники. Власть всегда воздвигает себя на груде мертвых тел. Для Канетти паранойя и власть- это как бы две стороны одной и той же тенденции, которая присуща любому человеку. Со времен катастрофического исхода первой мировой войны в Гитлере "живет" масса павших немецких солдат. Эта масса составляет его силу, и с ее помощью удается возбудить и сплотить вокруг себя новые массы. "Он... становится мастером в овладении массами, он открывает для себя, что там, где дело за массами, для него становится вполне возможным претворить свою манию в действительность" . Властитель в такой трактовке- это тот, кто выживает, тогда как другие обречены на смерть. Поэтому угроза смерти выступает основным инструментом в управлении массами. Иэто характерно не только для XXвека, но для всего хода исторического развития.
Своего рода обобщением современных трактовок масс и их роли в обществе является работа французского автора С.Московичи "Век толпы", изданная в 1981г. Русскому изданию этой книги предпослана статья А.Брушлинского, в которой показывается значение этой работы для социальной психологии и ее связь с русской психологической мыслью.
В нашем изложении мы хотели бы обратить внимание на современную постановку рассматриваемой нами проблемы и то значение, которое ей придается в последние десятилетия XXвека. Московичи фиксирует, что мир живет в эпоху массового общества, человека-массы, в обществе, в котором происходит обезличивание умов, где разум играет вспомогательную роль, не принимается инициатива, происходит порабощение индивидуальной души коллективной. Ив этом плане дается изложение взглядов Лебона, Тарда, Фрейда.. Для него толпа, масса- "это социальное животное, сорвавшееся с цепи. Моральные запреты сметаются вместе с подчинением рассудку... Беспрестанно кишащая людская масса в состоянии бурления - вот что такое толпа. Это неукротимая и слепая сила, которая в состоянии преодолеть любые препятствия, сдвинуть горы или уничтожить творение столетий" .
Конечно, толпы существовали всегда, но в XXвеке они, говорит он вслед за Ортегой, стали "видимыми и слышимыми". Речь идет о "массофикации", под которой Московичи, как и Арендт, понимает стирание и смешение социальных групп. Место народа заняла аморфная совокупность индивидов. Иэта масса, по его мнению, стихийно стремится не к демократии, а к деспотизму. Повсюду мы наблюдаем "царящие, но не правящие массы". Ине случайно, считает он, оказалось, что концентрация массы привела к концентрационным лагерям. Масса- это коллективное устройство, коллективная форма жизни, она представляет собой независимую реальность. Московичи подчеркивает, что, согласно Лебону, было бы неправильно считать, что образованные слои общества лучше противостоят коллективному влиянию, чем необразованные. "Масса- это не плебс или "чернь", бедняки, невежды, пролетариат... которые противопоставляли себя элите, аристократии. Толпа- это все: вы, я, каждый из нас. как только люди собираются вместе, неважно кто, они становятся массой" .
Особо останавливается Московичи на мышлении толпы, которое он противопоставляет мышлению индивида. Толпы мыслят мир таким, каким они себе его представляют. Мышление толп- говорит он- это всегда мышление уже виденного и уже знаемого. "Когда мы попадаем, как рыбы, в сеть толпы, и начинаем грезить наяву, идеи проникают в наше сознание в виде конкретных схем, клише и других представлений" . Мышление становится автоматическим, оно помогает соскользнуть с воображаемого на реальное, прямо перейти от идеи к действию. Логика толпы начинается там, где логика индивида заканчивается. Она имеет дело не с идеями-понятиями, а с идеями-образами. Толпа не различает сна от реальности, утопии от науки. Порой состояние человека, находящегося в толпе, сравнивают с сумеречным состоянием сознания, которое утрачивает активность, позволяет предаваться мистическому экстазу, видениям, паническому страху.
Не меньшее внимание Московичи уделяет роли верований, считая, что толпы без верований не существуют, как дом без архитектуры. Верования- это скрепляющий их цемент. Любое коллективное верование бескомпромиссно, радикально. Оно является свидетельством триумфа страсти, фанатизма. Утопическая вера- доказывает он- есть выражение инстинкта самосохранения, склонного к крайним проявлениям. "Для толпы вера является тем, чем атомная энергия- для материи: наиболее значительной и едва ли не самой ужасающей силой, которой мог бы располагать человек. Вера активно действует. Итот, кто ею владеет, обладает возможностью превратить множество скептически настроенных людей в массу убежденных индивидов, легко поддающихся мобилизации и еще более легко управляемых" . Именно все эти факторы дают человеку чувство защищенности в толпе, он ощущает себя равным всем. Он как бы обретает тихую гавань, где он защищен от тяжести обрушившихся на него проблем. Чем тревожнее чувствует себя человек, тем более он стремится влиться в массу.
Как и другие авторы, занимавшиеся трактовками масс, толпы, Московичи обращает самое пристальное внимание на проблему вождя. Его исходная позиция- великие люди не делают историю, но они представляют собой, как он выражается, закваску, активный и созидательный фермент, на котором подходит тесто, каковым являются массы. Если в началевека фиксировалась победа масс, то к его концу "мы полностью оказываемся в плену вождей". XXвек показал, что толпа по приказу вождей приносит в жертву свои нужды, интересы, идет на преступления, потрясающие воображение. Продолжает разыгрываться миф о герое, меняющем ход истории. "Он возрождается из пепла в строгом ритуале церемоний, в парадах и речах. Толпы участвуют в гигантских инсценировках на стадионах или около мавзолеев, которые оставляют далеко позади себя чествования римских или китайских императоров.... Этот захватывающий ритуал, эта грандиозная инсценировка, ставшие составной частью нашей цивилизации, как цирковые зрелища стали частью римской цивилизации" .
Вождь, лидер дает массам общее мировоззрение, одну и ту же идею, тем самым предлагает им "эрзац общности". Они самым тесным образом взаимосвязаны этой идеей. Вожди не могут существовать без признания народа. Они обязаны верить тому, чему верит толпа, масса. Вождь- зеркало толпы и масса узнает себя в нем. Этим объясняется та глубокая привязанность, которая наблюдается у масс по отношению к вождю, и та глубокая скорбь по поводу его ухода из жизни.
Проблема отношения массы к вождю, патернализм власти, мифологизация власти являются одними из важнейших моментов для понимания темы нашего изложения. Вэтом плане несомненный интерес представляет и другая книга С.Московичи- "Машина, творящая богов" (1988).
Машиной, творящей богов, Московичи называет общество, ведя речь прежде всего о сотворении им идолов, светской религии и искусственных богов. Более того, оказалось, что общество способно создавать еще и демонов. Он напоминает, что идея, охватившая массы, обладает властью объединять людей, изменять их поведение. Поэтому власть идей, иллюзий- это не химера, без этой власти в истории не происходит ничего. Это очень убедительно показал М.Вебер на примере влияния протестантской этики и своей трактовкой харизмы. Вмомент смуты- пишет Московичи- ожидается появление вождя или спасителя. Появляется власть, доверенная одному человеку, обычно наделенного харизмой. Подобная власть "требует экстраординарного подчинения определенной личности, ее героической силе и воплощаемому ею порядку. Вобществе, испытывающем состояние разлада, где все ценности опошлены, вера в экстраординарные качества таких людей, как Иисус, Магомет, Наполеон, Ганди или Ленин, есть подлинное основание их авторитета.... Каждый- будь то Сталин или Мао, Торез или Кастро- строит вокруг себя фиктивный пантеон, в котором он занимает почетное место" . Вотличие от Арендт, Московичи, вслед за Вебером, придает харизме первостепенное значение и в этом смысле XXвек называет веком харизмы.
Массы, впадая в коллективную иллюзию, рассчитывают лишь на личные, сверхъестественные качества своих вождей и относятся к ним как верующие к богу, как дети к отцу. Но вожди антисоциальны, ибо они не связаны условностями, их дела не подлежат контролю. "Часто эти люди неуравновешенные, с отклонениями, эксцентричные, у них странный взгляд, ненормативное мышление, отрывистая речь. Они фанатики, не колеблясь, жертвуют своими интересами, комфортом, даже семьей ради химерических целей... То, что для большинства является недостатком, становится у них достоинством... символом магической власти" . Важнейшим моментом харизматической власти, показывает Московичи, выступает сам факт признания, порожденное энтузиазмом, надеждой, верой, потребностью в наличии подобной власти. Робеспьер и Ленин как бы материализовывали в истории контуры идеального общества, иллюзии воплощения в жизнь надежд и веры в такое общество. Идея харизматического господства не считается ни с законом, ни с принципами разума и может привести к экстремальному разрушению и резне. Он напоминает о действиях Гитлера в Германии, Пол Пота в Камбодже. Логика принятия харизматического вождя побуждает принимать подчинение как свободу, почти как благодеяние. Складывается парадоксальная ситуация, когда благодаря харизме массы чувствуют себя возвышенными тем, что их унижает, объединенными тем, что их изолирует.
Утопические мечтания, которые охватывают возбужденные умы, согласно Московичи, побуждают следовать за теми, кто обещает ускорить их осуществление. Создается культ всеобщего почитания вождя, сопровождаемый величием слов и церемониалами. Московичи говорит о том, что храм Линкольна в Вашингтоне, мавзолей Ленина, Пантеон в Париже существуют только потому, что не хватает разумных и законных оснований для подчинения культу. Более того, харизматическое господство иррационально по своей сути, ибо зависит лишь от веры в исключительную власть лидера. Он выделяет два типа вождей: мозаичные и тотемические. Первые больше заняты распространением в массах доктрин и верований. Они воздействуют на массы пылкостью своих убеждений, своей верой в идеал и упорством, с каким они к нему стремятся. Ктакому типу вождей Московичи относит Робеспьера, Ленина, Кальвина, Маркса, Фрейда. Личность вождя как бы незначительна по сравнению с идеей, которую он представляет. Тотемические вожди обольщают своей персоною, они уверяют массы в наличии у них магических дарований, благодаря которым возможен выход из кризиса. Они выступают как персональные спасители от кризисных ситуаций. Здесь нет речи о скромности, они возбуждают коллективные эмоции, воображение, монотонно повторяя при этом простейшие формулы. Таким вождям поклоняются как идолам. Кподобному типу относятся Сталин, Гитлер, Муссолини, Наполеон, Мао, Кастро. Он напоминает слова Вебера, что обладатель харизмы может оказаться сильнее Бога и подчинить его своей воле. Возникают мирские религиозные учения, замешанные на идеологии и надежде на лучшее будущее. Но как только харизма терпит поражение, наступает сильнейшее разочарование. Снеистовством разбиваются статуи бывших богов, пророки провозглашаются самозванцами.
"Мы полагали, даже считали аксиомой, что единоличное господство наконец изживет себя и о нем будут знать только понаслышке. Оно должно было стать какой-то диковиной, как культ героев или охота на ведьм, о которых пишут в старинных книгах... Давайте признаем, что пронизывая многообразие культур, обществ и групп, поддерживаемая ими, установилась однотипная система власти...- власть вождей" .
Вождь связан с массами благодаря власти, причем такой власти, при которой отсутствует контроль за властью. Ибольшого отличия деспотии от демократии Московичи в этом плане не усматривает, ибо суть демократии- уважение закона, согласие большинства имеют место юридически, но слабеет фактически. Массовые общества варьируют от демократического деспотизма до деспотической демократии.