Засосов Д.А., Пызин В.И. Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЖИТЕЛИ ДОХОДНОГО ДОМА

На предыдущих страницах читатель познакомился с примером старинного, несколько патриархального домовладения, которое постепенно уже на наших глазах уступало место другому типу хозяйств, более соответствовавшему новому городу, развивавшемуся в сторону торгово-промышленного уклада жизни. Это выразилось в строительстве доходных домов, с неслыханной быстротой выраставших по всем улицам центральной части города. Такие дома были рассчитаны на сдачу внаем квартир и обладателям больших средств, и людям более скромного достатка, и даже служащим с весьма ограниченным бюджетом. В таких домах были квартиры различной стоимости, различного качества. Поэтому это был конгломерат разнохарактерных, не смешивающихся между собой съемщиков, объединенных лишь интересами территориальными и бюджетом. Другой тип доходных домов был рассчитан на жильцов с достатком, требующих квартир со всеми удобствами, имеющих часто выезды или даже автомобили и не заинтересованных в близости к местам служб, а стремящихся к общению с себе равными по имущественному положению. Там квартиры были все одинаково благоустроены, отличались лишь величиной или расположением окон - на запад, на юг, на восток - да по этажам. Такие дома вырастали на Каменноостров-{62}ском, на Больших проспектах Васильевского острова и Петроградской стороны, на Фонтанке, Мойке - словом, по всему городу. Здесь уже подвизались такие крупные архитекторы, как Лидваль, Щуко, Белогруд, задача которых была объединить традиции города - "строгий, стройный вид" - с требованиями новой, деловой жизни, что им вполне удалось - новый стиль придал городу европеизированный характер.
Один из авторов, будучи студентом, проживал в первом типе доходных домов и поэтому наблюдал жизнь самых разнообразных семей, разных сословий. Этот дом был построен в 1910 году на месте двух небольших деревянных домиков, снесенных энергичным подрядчиком, на углу Забалканского проспекта и Таирова переулка 1. Двор был настолько тесен, что никаких подсобных помещений не было - ни сараев, ни дровяников, поэтому дрова завозились подводами со складов и тотчас разносились дворниками по квартирам, что создавало в них неуютную атмосферу и мусор. Вот как образовывались дворы-колодцы 2: дом этот имел 7 этажей, соседний тоже был высок, так что квартиры, выходившие на двор, были полутемными3. В нижних этажах помещались магазины, на вторых - конторы. С третьего до мансарды 4 шли квартиры, чем выше, тем дешевле, на улицу выходили окна только одной стороны дома.
В доме были лифты и телефоны, но только внизу, поэтому верхних жильцов вызывали для разговора в контору. Тот же швейцар поднимал жильцов в лифте, за что каждый платил по 2 рубля в месяц.
Невольно съемщики квартир одного и того же этажа оказывались близки по жизненному укладу. Так, жители мансардного этажа, где было 3 квартиры, были люди средней руки: там жила семья приказчика, семьи военного фельдшера и портного. Всем им было накладно платить 35 рублей в месяц за квартиру, поэтому они сдавали одну из трех комнат студентам Института инженеров путей сообщения, который находился поблизости. Если жил один студент, он платил 16 рублей, если жили двое - 20. На обязанности квартирохозяев лежала уборка комнаты с натиранием пола и кипяток утром и вечером. Все они были, конечно, люди с разными привычками и своими особенностями сообразно профессии. Приказчик придавал большое значение наружности - одевался по моде, был чисто выбрит, надушен, что часто заменяло телесную опрятность. Относился к жене свысока, {63} выдавая ей деньги на день, требуя отчета. Похаживал с другими приказчиками в театр, жене и дочери давал деньги только на кино. С людьми по положению выше стоящими разговаривал угоднически, раскланиваясь и прибавляя - привычка магазина - к словам "с": "Так точно-с", "С добрым утречком-с!"
Военный фельдшер, с утра до вечера принимая больных, лечил от всех болезней главным образом приказчиков Сенного рынка. Был весьма самоуверен и, в душе завидуя врачам с образованием, говорил, что основное в медицине практика, а не теоретические знания, за которые профессора "зря дерут с больных большие деньги". Тем не менее он не запрещал своим пациентам называть себя профессором. Жили они с женой скучно и копили деньги.
Самым многосемейным и приятным в общении был третий жилец, портной. Скромный работящий человек, очень начитанный и по убеждению толстовец. Он шил на дому верхние дамские вещи от магазина-ателье Страубе, помещавшегося на Морской. Ателье было модное, заказчицы состоятельные и капризные. Из магазина ему приносили выкроенные заготовки с рисунками фасонов. Заказы он выполнял точно в срок, и в этом часто ему помогали дети, ученики школ. Рабочий день этого труженика начинался рано - уже в 6 часов он сидел на своем громадном портновском столе и что-то напевал себе под нос. Можно было иногда различить какую-нибудь арию из оперы. Он шутил, слезая в 12 часов ночи со стола: "Да здравствует 18-часовой рабочий день!" Он считал необходимым летом вывозить семью на дачу, сам же оставался в городе и работал. Иногда ходил слушать оперетту в сад "Буфф". Собеседник он был интересный, со своеобразными взглядами,- считал, например, что думать можно только при шитье. Все эти три семьи меж собой почти не общались.
Этажом ниже мещанская семья из пяти человек снимала квартиру за 40 рублей, явно не по средствам: глава семьи, мелкий служащий, получал маленькое жалованье. Приходилось экономить каждую копейку, чтобы дети были одеты "не хуже других". Как "другие", родители хотели отдать детей в гимназию - значит, платить 60 рублей; возникало много неразрешимых вопросов. Приходилось унижаться, где-то выискивать дополнительные заработки, идти на всякие ухищрения, только бы не отстать от каких-нибудь Н. Н., которые сами-то тянулись за более состоятельными. Мать рыскала по городу по дешевым {64} распродажам, переделывала, перелицовывала старое. Для поддержания необходимого знакомства надо было иногда принимать гостей; старались и здесь с угощением не ударить в грязь лицом, выходя при этом из возможностей бюджета. А главное - скрыть свое недостаточное состояние от взоров других. Внушали лицемерие и детям: не брать при гостях лишнее яблочко, при этом делать вид, что сыты и ничего не хотят. Неотступно головы этих людей сверлила мысль скрыть прорехи. Старшей дочери "на выданье" внушалась мысль, что от ее брака зависит возможность исправить материальное положение семьи. Девушка привыкала к этой мысли и сама искала себе "подходящего", т. е. пусть старого и нелюбимого, но побогаче. Так возникали несчастные браки.
Без зависти и лжи протекала жизнь другой семьи, ютившейся в невзрачной квартирке во дворе, состоящей из комнаты и кухни. Отец семьи, слесарь на Варшавском вокзале, зарабатывал примерно столько же, сколько глава только что описанной семьи, но его девиз был: "По одежке протягивай ножки". Добросовестный мастер и серьезный человек. Его дочь, работница на заводе "Треугольник" (отчего от нее попахивало резиной), приучилась в рабочей среде держаться независимо и, несмотря на протест родителей, вышла замуж за полюбившегося ей парикмахера. Отец не благоволил к будущему зятю: с его точки зрения, занятие парикмахера не настоящая работа и вообще это народ ненадежный. Друзья его утешали: "Ничего, дочка твоя в обиду себя не даст, она его еще скрутит".
Их слова оправдались в дальнейшем полностью. Парикмахер вел себя исправно, через некоторое время вошел в пай к своему товарищу по парикмахерской, стал одним из хозяев.
Владельцами средних этажей с большими, благоустроенными квартирами были главным образом купцы.
В Петербурге купечество, куда входили владельцы домов, торговых заведений, фирм, подрядчики, всякого рода поставщики, было большой силой. "Серых" купцов в наше время уже было мало, времена героев Островского миновали. Купцы были теперь в большинстве случаев образованными людьми в своей области, кончали коммерческие училища - Екатерининское, Петровское, а дети их поступали уже в университеты, в институты, учились музыке, языкам. Родители старались выдать замуж своих дочерей за чиновников, офицеров, роднились таким образом с дворянами 5. {65}
Быт в этих семьях был своеобразным - терял постепенно черты прежнего купечества, но и не получил еще внешнего лоска аристократии, к которой тянулись.
Типичным образцом такой семьи была семья подрядчика О., жившего в нашем доме в третьем этаже. (Вскоре он переехал в фешенебельный район - на Сергиевскую, - в свой собственный дом, заняв целый этаж.)
Крупный подрядчик О. вел большие строительные работы и имел несколько домов в Петербурге. Семья большая, но прислуги он держал немного, часть работ по дому выполняли дочери и разные приживалки. Обстановка в квартире была солидная, добротная, уже без всяких модных вывертов и купеческих архаизмов вроде золоченой мебели. В кабинете хозяина в стену был вделан несгораемый шкаф, который говорил о том, что О. воротил крупными делами. Он был большого роста, с бородой, дородный, осанистый, в свое время кончил Екатерининское коммерческое училище и имел звание коммерции советника и почетного гражданина Петербурга. Два старших сына учились в университете на математическом факультете, третий после окончания гимназии пошел в драгунский полк вольноопределяющимся. Обе дочери кончили гимназию. Жизнь в доме шла размеренно, по-деловому. Сам О. был очень занят, ездил по работам, в банки, заключал сделки, проверял рядчиков, десятников, составлял счета, проверял сметы. Дома ему приходилось подолгу сидеть у себя в кабинете и работать. В обычные будние дни в доме было тихо, скучновато, все занимались своими делами. Стол у них был самый простой, без всяких деликатесов. Молодежь в церковь не ходила, самому приходилось, так как он был старостой в одной из близлежащих церквей. Молодежь интересовалась театрами, концертами, ходила на балы, не отставала от обычной столичной молодежи зажиточного слоя. Автору довелось побывать в этом доме. Когда наступали праздники и семейные торжества, собиралось много гостей, хозяева умели их принять богато и радушно. Гости говорили о делах и политике. Люди были солидные, что называется, "с весом" в прямом и переносном смысле. Фраков было мало, большинство сюртуков. "Матроны" купеческого звания, разодетые по случаю праздника, несли на своих дородных шеях тяжелые золотые цепи с громадными кулонами и медальонами с драгоценными каменьями. Золото и дорогие камни выставлялись напоказ, подчеркивая благосостояние семьи. Собиралась молодежь, в большинстве учащиеся - студенты, товарищи сыновей хозяина, ба-{66}рышни - подруги дочек. Курсисток среди них почти не было - в этом кругу считалось, что удел девушки - выйти замуж за "хорошего" человека, иметь свой дом и семью. Под словом "хороший" разумелось, что этот человек должен быть в первую очередь состоятелен, деловит, иметь связи в обществе, служебное положение. Среди гостей были и люди с малым достатком, зависимые от хозяина, некоторые даже и незваные, считавшие своим долгом прийти с поздравлением. Хотелось им покушать и выпить. Держали себя эти гости скромно, в разговор сами не вступали, больше поддакивали и соглашались с мнениями "солидных" людей. Когда все гости собрались и попили чайку, начиналась отчаянная игра в карты, игры были только азартные, процветали "железка", польский банчок, "двадцать одно", знаменитая "стукалка" с ее тремя ремизами. За дамскими столами играли в "девятый вал", менее азартную игру.
А что делала в этом доме молодежь? Сначала она пыталась потанцевать, наладить разные игры, успехом пользовались шарады, требовавшие артистизма. В квартире был большой зал, всегда приглашался тапер, казалось бы, молодежь должна по-молодому и развлекаться. Но зараза азартной карточной игры не миновала и их: вскоре они рассаживались по столам и начинали играть в карты. Только небольшая кучка молодежи продолжала искренне веселиться, шутить, вести интересные разговоры, делиться впечатлениями.
В описываемое нами время азартная карточная игра в Петербурге была каким-то поветрием: играли в клубах, в богатых домах, играли в средних и бедных семьях, играли в вагонах дачных поездов, и на окраинах города, и во дворах 6. По-видимому, многие были заражены жаждой легкой наживы.
Часов в 12 подавался первый ужин. Начинался ужин обильными закусками: икрой, семгой, копчеными сигами, всевозможными деликатесами. Привлекала внимание громадная осетрина или лососина на мельхиоровом блюде с разнообразным гарниром, с приколотыми по хребту особыми красивыми шпильками вареными раками. После закуски подавались обычно два горячих блюда - рябчики, куропатки, индейки, что-нибудь еще рыбное или мясное.
В заключение десерт - пломбиры, фрукты. Все это обильно заливалось всевозможными водками и винами. Такой стол был приготовлен для солидных, почетных гостей. Для менее почетных и для молодежи стол тоже был {67} хороший, но уже не тот: вина подешевле, дорогих закусок поменьше.
После ужина опять садились за карты. Теперь начиналась самая настоящая крупная игра. После сытного ужина и выпитого вина сдержанность уменьшалась, толстосумы старались показать свое денежное величие. Но даже во время азарта каждое слово взвешивалось этими деловыми людьми, потому что и за карточным столом нужно было проявить себя человеком сдержанным и умным, с которым можно вести дела.
Другие карточные столы тоже "работали вовсю", только игра там шла помельче, а азарта было и побольше. После ужина танцы иногда и возобновлялись, но быстро кончались. Все предпочитали танцам карточную игру. Если две-три пары хотели потанцевать, всегда находился человек из гостей, который умел играть танцы. В это время гостей обносили кофе с ликером, коньяками, угощали чаем с тортами, предлагали шоколадные конфеты. Часам к шести утра собирался второй ужин, в общем повторение первого, но гости, усталые, "поработавшие" здорово за карточными столами, выглядели сонно, не проявляли ко второму ужину того интереса, который был при первом. Разговоры велись другого порядка: какие предстоят деловые встречи, вспоминали промахи за карточным столом, острили и подсмеивались над неудачником, благодарили хозяев и вскоре разъезжались, оставляя усталых хозяев и сбившуюся с ног прислугу.
Подобных домов в Петербурге было немало. Отцы учили своих сыновей "уму-разуму": как "делать деньги", составить состояние, для чего надо уметь хитрить, обманывать, поступаться своей совестью. Но сыновья редко выполняли наставления отцов - одни из них только проживали отцовские денежки, а другие выбирали себе совсем иной путь, становились врачами, адвокатами, инженерами. Девицы выходили замуж. В описываемом доме старшая дочь не засиделась в девках, как говорили, потому что была хороша собой, и даже составила хорошую партию с точки зрения родителей, т. е. вышла за правоведа, войдя таким образом в аристократический дом. Со стороны родителей молодого человека препятствий не было, хотя еще лет 10 назад такой брак, может быть, и считался бы мезальянсом 7.
Обряд венчания происходил в церкви, где отец был, старостой, поэтому все богослужение совершалось особенно торжественно. Певчие старались, хор большой, все паникадила горели. Съезд был большой, приезжали все {68} в каретах. Невеста с фатой, с флёрдоранжем, в белом платье с длинным шлейфом, жених - во фраке, как и его товарищи-правоведы, военные - в полной парадной форме.
После венчания кареты понеслись к дому невесты. Молодожены и гости были встречены оглушительными звуками военного оркестра, никаких слов слышно не было, видны были только радостные лица, открытые рты, пытающиеся перекричать оркестр. Никаких старинных обрядов вроде встречи с хлебом-солью, обсыпания хмелем, подстилания ковриков и наблюдения, кто первый, жених или невеста, вступит на коврик, не было.
Столы были накрыты в зале - для почетных гостей, в столовой и малой гостиной - для остальных. Под звуки оркестра публика начала рассаживаться, занимать свои места по именным карточкам, вложенным в бокалы. Хотя свадьба справлялась дома, торжественный обед и все угощение были заказаны в ресторане, который привез свои столы, всю сервировку, столовое белье. Всем командовал метрдотель, обслуживали официанты, на кухне действовали повара - все из того же ресторана. Гости были рассажены с учетом родственных отношений, положения в обществе и главным образом богатства.
Торжественный свадебный обед начался тостом за счастье и здоровье новобрачных. Метрдотель, на обязанности которого лежало на купеческих свадьбах и произнесение тостов, громовым голосом, перекрывая весь шум, поспешил прочесть по записке тост за здоровье родителей невесты. После каждого тоста музыка играла туш, гости кричали "горько", но молодые не целовались, а почтительно, с достоинством кланялись гостям. Торжественный свадебный обед продолжался несколько часов. Обед обильный, изысканный, шампанское и дорогие вина лились рекой, с каждым тостом гости хмелели все больше и больше, а тостов было бесконечное число - они произносились не только за новобрачных и их родных, но и за всех почетных гостей, а таких было немало.
Под конец обеда публика вела себя вольнее, некоторые даже слишком свободно. Аристократы и те потеряли свою особую сдержанность и некоторую напыщенность.
После обеда начались танцы, более солидная публика села за карточные столы. Танцами дирижировали правоведы на чистейшем французском языке 8, оркестр гремел. Вальс сменялся падекатром, танцевали падеспань, паде-{69}патинер, мазурку, краковяк, падезефир, польку. Бал открыли молодожены, они прошли первый вальс, а затем молодой завладели правоведы и никому другому с ней потанцевать не удавалось. Хозяин дома и его молодой зять обходили гостей, оказывали им знаки внимания и следили за тем, чтобы никто не скучал и все угощались.
Часам к 10 вечера гостей пригласили к ужину, молодые были переодеты в дорожные костюмы. Последние прощальные тосты и напутствия - молодые уезжали в свадебное путешествие. Братья невесты и некоторые правоведы, товарищи молодого супруга, поехали в каретах провожать молодых до Варшавского вокзала, откуда они уехали за границу. После проводов и возвращения провожавших опять началось пиршество. Гости еще долго сидели за ужином, потом опять играли в карты, танцевали и веселились. Только мать молодой часто подносила платок к глазам и тяжело вздыхала. Все ее утешали, говоря, что дочка вышла замуж хорошо и будет счастлива. Она верила этому, но все же плакала: любимая дочь навсегда ушла из семьи.
Несмотря на все усилия тянуться за аристократией, купечеству это мало удавалось, думается, потому, что в дворянских семьях уклад определяли древнейшие традиции, осилить которые буржуа еще не могли.
Одному из авторов довелось побывать, правда, не в петербургской квартире, но в имении одной из богатых, очень интеллигентных аристократических семей. Обстановка и уклад там мало отличались от городского. Приведем выдержку с описанием пребывания в этом доме из воспоминаний автора:
"На почве увлечения Толстым, что было распространено среди студентов Петербурга, как и в других городах, я сошелся с молодым человеком, чуть старше меня, сдававшим экзамены при Университете, историко-филологическом факультете, экстерном. Таких было много, и я не задавался вопросом, кто готовил его к сдаче трудных экзаменов (их опрашивали строже нас). По обхождению с нами, поведению и интересам он не отличался от ординарных студентов, разве что манеры были изящнее и начитанность б?льшая, что объяснялось легко профилем его гуманитарного интереса. Как-то при расставании на каникулы он пригласил меня приехать ранней весной к "нам в деревню", как он выразился, заманчиво описав местность с озерами. Я охотно согласился. Договорившись с учениками, которых репетировал, о сроке при-{70}езда в город, я направился по железной дороге до станции Академическая Тверской губернии.
Только когда я вышел на этом полустанке и увидел изящное ландо и в нем моего друга, я понял, что это была за "деревня", и почувствовал себя Базаровым возле молодого Кирсанова. Мой друг и выглядел более щегольским, чем в скромном доме, где мы встречались в Питере. Я как-то смутился и оробел. Что будет? Но это были какие-то минуты,- прелестный ландшафт по сторонам дороги, быстрая езда, аромат полей и каких-то перелесков и, главное, непринужденная, веселая болтовня моего друга развеяли сомнения. Вот уже традиционная березовая аллея, в конце которой чуть видится дом; небольшой круг перед ним с ватагой собак, приветствующей виляньем хвостов,- приехали. Мой маленький чемоданчик передан служивому, какие-то распоряжения. "Пойдем в сад до обеда, гонг нас позовет". Некоторая отсрочка появления в доме меня вполне устраивает, бежим. Дом стоит на не очень высоком берегу (вся местность низкая), фасадом смотрит на озеро. Широкая лестница, окаймленная по бокам полосами роз, ведет к пристани, у которой покачивается яхточка. "Потом покатаемся, а теперь - к моим любимцам лошадям". Бежим по аллеям сада-парка, ухоженного умелой, заботливой рукой садовника, который и сейчас копошится в цветах. Сережа с ним приветливо здоровается. Мимо теннисного корта, где лениво перебрасывается пара, больше занятая разговором, чем игрой. Реплика: "Плохо играют!" Дальше через красоту, в которой хочется остановиться, вдохнуть ее полной грудью,- нет, дальше бежим в конюшни, и здесь наконец остановка, и надолго,- это Сережино увлечение. С интересом слушаю разговор с конюхом и любуюсь великолепными животными, не меньше ухоженными, чем розы в саду. Обратно - слышен гонг - бежим другим путем, мимо фруктового сада, оранжерей, опять аллеями уже с другими деревьями и другими цветами, чтобы подойти к дому с тыла и попасть сразу в ванную комнату для приведения себя в порядок перед обедом.
С трепетом вхожу в дом. Но что это? Там так уютно, роскошные вещи так приспособлены служению людям, так все стоит на месте, кресла протягивают вам подлокотники, приглашая сесть, шкура белого медведя разостлана, чтобы окунуть в ее шерсть пальцы, к тому же на ней бесцеремонно растянулась собака, все так искусно устроено для удобства, уюта, а не напоказ, что роскоши не замечаешь, она проста. Не блестят на столе серебряные су-{71}харницы, потемневшие от древности (чистить не приказано), не блестит старинное золото на кольцах дам, блестят только белоснежная скатерть да салфетки. Вокруг стола - приветливые лица хозяев и гостей. Мать Сережи, обратившись к сыну по-английски, как обычно, сразу же переходит, видя мое смущение, на русский - я представлен как друг Сережи всем присутствующим. А подойти мне предлагается только к его бабушке, худенькой старушке в черном, с наколкой на темени, протянувшей для поцелуя свою маленькую ручку с такой приветливой улыбкой, что я свободно вздохнул, оглянулся на всех, и вся оторопь вмиг куда-то слетела, осталось ощущение свободы и радостного дыхания от доброго чувства к Сереже и ко всем его близким.
А вечером, лежа в постели и вдыхая аромат ночи через открытое окно, припоминаю весь насыщенный интересным времяпрепровождением день: "Гармония!" - и да, и нет; нет, что-то мешает, но что?! Перебираю в памяти все подробности, ищу... и вдруг... даже вслух назвал то, что лишнее, лишнее, несмотря на кажущуюся нужность,- "лакеи!", да, они, они нарушают гармонию. Не садовник, любовно перебирающий растения, не конюх, ласковой рукой похлопывающий своих любимцев по крупу, и даже не кучер, гордый за свой выезд, а именно лакеи - люди, к которым не обратилось ни одно ласковое слово и даже взгляд, так щедро расточаемый в общем разговоре... И уже мои мысли привычно обращаются к мудрому старцу, оставившему, правда, не такую роскошь, но все же такой жизненный уклад. "Но как же быть с красотой? Разве она не нужна?.." - засыпаю с этим вопросом на губах".
И все же общее впечатление у нас сложилось такое, что грани между аристократией, интеллигенцией и богатыми, но неродовитыми людьми в описываемый период уже не было. Некоторые аристократы, как показывает наш пример, роднились с семьями богатых просвещенных купцов, банкиров, крупных инженеров, ученых из разночинцев или из духовного звания. Аристократы, прожившие свои состояния и имения, смешивались с разночинцами-интеллигентами, как-то: с врачами, адвокатами и пр. Были случаи, когда некоторые вступали в коммерческие предприятия, акционерные общества, куда их охотно принимали даже без капиталов, так как в интересах дела (например, для фирмы) выгодно было привлечь людей с громкими именами - какого-нибудь разорившегося князя, барона, графа. {72}
В Петербурге жило много отпрысков родовитой, старинной аристократии, но большинство из них были уже небогаты. Почти все они состояли на государственной службе в разных министерствах, преимущественно в военном, иностранных дел и императорского двора. Далеко не всегда занимали они там высшие должности, довольствовались и скромными, лишь бы была поддержка, родня среди высших чинов этого министерства, была бы перспектива.
Заметно намечалось деление аристократии на две группы: одна - меньшая - была совершенно "верноподданной", с умилением взирала на "обожаемого монарха", считала существующий строй справедливым, не подлежащим никаким изменениям, осмеливалась осуждать, конечно, весьма почтительно, верховную власть только за те уступки, которые ей приходилось делать после 1905 года, например учреждение Государственной думы, что они считали вредной уступкой "левым". Другая, более многочисленная, группа сознательно или бессознательно играла в либерализм, критиковала существующие порядки, учреждения, которые, по ее мнению, отжили свой век, например какой-нибудь департамент Правительствующего Сената, критиковала министров, обряды и порядки православной церкви, но, конечно, эта критика не сопровождалась какими-нибудь действиями, члены этой группы оставались совершенно лояльны. Верноподданническая аристократия тянулась ко двору, кичилась своим положением и происхождением, была заражена снобизмом, сторонилась людей не своего круга. Либеральная часть аристократии постепенно освобождалась от сословных предрассудков, общалась с неродовитой интеллигенцией, уклад жизни тоже мало отличался от типично интеллигентных семей. В обхождении между собой, представителями других классов и даже с прислугой они были просты, деликатны, безыскусственны. Снобизма и зазнайства у них не было. Дети их не стремились обязательно в привилегированные учебные заведения, а поступали в университет, в специальные высшие учебные заведения, особенно в те, окончание которых сулило интересную и доходную деятельность, например в Путейский или Горный институты. Девушки этой группы аристократии стремились получить высшее образование, поступали на Бестужевские курсы или в женский Медицинский институт.
Бывали случаи, когда отдельные представители этой молодежи порывали со своим классом, стремились жить {73} на свои скромные заработки и даже примыкали к революционному движению.
Между представителями этих групп аристократии нередко проявлялся некий антагонизм. Нам стал известен такой эпизод: "молодые" поехали с послесвадебными визитами к своей родне. Он только что окончил Александровский лицей 9, она - Смольный институт 10, оба - представители старинных аристократических фамилий. Он более передового направления, чем она. Приехали к двоюродной тетке, старухе кичливой и старомодной, ранее у которой почти не бывали. Разговор как-то не клеился. Тетка, гордившаяся своим происхождением и тем, что она старшая в роде, откинувшись в кресле, подчеркнуто важно спросила "молодого": "Что-то я запамятовала, какой у вас герб, напомните!" Не замедлил ответ: "Как же можно не помнить, ma tante 11, на зеленом поле овечий хвост!" Ответного визита из этого дома не последовало.