Бенедиктов Н. Русские святыни

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть III. РУССКАЯ СИСТЕМА СВЯТЫНЬ

Качеств или ценностных характеристик личности существует великое множество. В обширной литературе о личности отмечается, что слов, отображающих это множество, в русском языке насчитываются тысячи. В других языках, естественно, тоже. Поэтому пытаться выстроить в одной работе полную систему русских святынь невозможно. А потому речь пойдет о наиболее выпуклых, спорных и таких ценностях, в понимании которых бросается в глаза отличие нашего мира от западноевропейского.

Глава 1. ПРИРОДА

Как уже говорилось, Якоб Буркхардт в своей книге «Культура Италии в эпоху Возрождения» отмечал, что средневековый европеец не видел пейзажа. Даже в песнях крестоносцев нет и следа от пребывания в чужих краях. А. Гулыга подчеркивает: «В Италии впервые рождается новый вид наслаждения — пребывание на лоне природы. По преданию, Петрарка был первым, кто поднялся на гору (Вента близ Авиньона) с единственной целью — полюбо-

147

ваться открывающимся видом. (Во всяком случае, он был первым, оставившим красочное описание своего восхождения, охвативших его при этом чувств и мыслей.) Ван Эйки переносят пейзаж на полотно» 1 . Напомню, что в средневековом эпосе («Песнь о Сиде», «Песнь о Роланде», эпос о короле Артуре, Нибелунгах и т. д.) природа упоминается лишь изредка и только в качестве некоего условия, обстоятельства-препятствия. Можно сказать, что известное изречение Базарова в «Отцах и детях» Тургенева: «Природа — не храм, а мастерская, и человек в ней работник», есть совершенно европейское. Природа не храм, а поэтому ценности, отдельной от человека, не представляет. В мастерской я могу ставить станки так или иначе, могу их разобрать, убрать. Храм же носит самоценное значение, и с ним нельзя обращаться как с мастерской. Автору этих строк бросалось в глаза различие русского Нижнего Новгорода и европейского (сравнительно с Нижним) Петербурга. Центр Петербурга как бы поглотил природу, окольцевал ее гранитом и бетоном, в принципе его можно смотреть и зимой, а не только летом. Краски значения особого не имеют, более того — в черно-белой графике Петербург-Ленинград приобретает и более четкие линии, выпуклость и завершенность. Даже земля в этих каменных сооружениях кажется принесенной и привнесенной деталью интерьера, как и вовсе не частые на проспектах деревья. Если же нет красоты архитектурной, то у поэтического художника, как известно, прорывается тоска: «Гробы Васильевского острова». Это выражение Н. В. Гоголя о Васильевском острове Петербурга понятно каждому, кто прожил там хотя бы неделю. Геометрический рисунок может быть красив, но совершенно неприроден, искусственен (конечно, речь не идет о парках). Нижний Новгород рождался как естественное продолжение ландшафта, и Нижегородский кремль не перене-

1 Г у л ы га А. В. Искусство истории. М., 1980. С. 139.

148

сешь на другое место, — он как бы продолжает и завершает Дятловы горы. Строгановско-Рождественская церковь (т. н. нижегородское барокко) в черно-белой графике теряет значительную часть очарования. Нижний тускнеет вместе с природой, и зимой его трудно показывать приезжим. И Нижний расцветает вместе с многоцветием природы летом, и тогда И. Репин напишет о царственном величии Нижнего, вскружившем художнику и его спутникам головы, скажет о том, что эти люди не могли селиться где-нибудь и как-нибудь. Нижний летом производит неизгладимое впечатление. Голландско-европейское отношение к природе как к препятствию носит титанический характер. Природа несет хаос и разрушения, а человек героически ее побеждает, отвоевывает свое у волн, у наводнений, создает рукотворные каналы, почву, моря и т. п. И природа тогда не только не храм, но и не богатство. Ведь все создают люди трудом. И трудовая теория стоимости в противоположность физиократам говорила, что все богатства создает не земля, а труд. Через Смита, Рикардо, Маркса это природоборческое настроение дотекло и до России и частью воплотилось в законодательстве. Известно, что в советское время дух европейской индустриализации проявлялся в желании воспеть дух человека, преобразовавшего природу, — «Цемент» Ф. Гладкова, «Соть» Леонова или: «Человек сказал Днепру: я стеной тебя запру» и т. д. Заканчивается такое отношение к природе экологическим кризисом, ибо, побеждая природу, человек убивал и свое тело. Так, в случае спуска отравленных стоков в озеро или реку можно убить рыбу, всплывут тонны рыбы, а штраф до недавнего времени за это в СССР был — 50 рублей в районе, 100 рублей в области, 150 рублей в республике. И это понятно: рыба не создана трудом человека, на балансе ни у кого не стоит, богатством и ценностью по закону, видимо, не является. Парадокс европейского развития привел экологиче-

149

ской логикой к появлению Римского клуба, Гринпис, сильному движению зеленых, природовосстановительной и природоохранной деятельности правительств. Нынешний прозападный курс власти это отношение усугубил — страна быстро превращается в зону экологического бедствия,, где все больше работы предстоит министерству по чрезвычайным ситуациям.

Иным является русское отношение к природе. Герои былин, как мы видели, живут вместе с природой, им силу придает мать сыра земля, дивы, птицы, звери, солнце, звезды, ветер, как в сказках Пушкина, — соучастники этой жизни. «Слово о погибели Русской земли» или «Слово о полку Игореве» наполнены жизнью природы вместе с человеком. Даже рассказ о Мамаевом побоище включает обряд слушания земли, которая и дает ответ о будущем исходе сражения. Очень точно русское отношение к природе выразил, может быть, самый философский русский исихастский поэт Ф. Тютчев:

 

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык.

 

И тот, кто не ощущает природу живой, с душой, любовью и языком, для Ф. Тютчева глухонемой и несчастный, обездоленный человек:

 

Не их вина: пойми, коль может,

Органа жизнь глухонемой!

Души его, ах! не встревожит

И голос матери самой!..

 

Здесь Ф. Тютчев явно многозначно использует «голос матери» и в значении «голос матери природы». И Тютчева

150

можно переписывать страницами «Люблю грозу в начале мая...», «Душой весны природа ожила», «Еще в полях белеет снег», «О чем ты воешь, ветр ночной?», «Нет, моего к тебе пристрастья я скрыть не в силах, мать-земля...», «Зима недаром злится», «Неохотно и несмело солнце смотрит на поля» и т. д.

И Тютчев не является исключением, наоборот, он ясно и определенно выразил господствующую струю русской поэзии. Это и рылеевская «Ревела буря, дождь шумел», и пушкинские «Буря мглою небо кроет», и «Я твой — люблю сей темный сад», «Погасло дневное светило». «Ветер, ветер, ты могуч», «Прощай, свободная стихия», «Роняет лес багряный свой убор», «В пустыне чахлой и скупой», «На холмах Грузии лежит ночная мгла», «Мчатся тучи, вьются тучи», лермонтовские «Тучки небесные, вечные странники», «Ночь тиха, пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит», тургеневское «Утро туманное, утро седое...», некрасовские «Поздняя осень, грачи улетели», «О Волга! Колыбель моя», «Славная осень! Здоровый ядреный воздух усталые силы бодрит», «Плакала Саша, как лес вырубали». И пришлось бы переписывать и Языкова, и Майкова, и Плещеева, и Кольцова, и Никитина, и Сурикова, Минаева, Полонского, Фета, А. Толстого, Горького, Бунина, Блока, Есенина, Маяковского, Тихонова, Луговского, Корнилова, Щипачева, Заболоцкого, Суркова, Исаковского, Твардовского, Симонова, Орлова, Рубцова, Кузнецова. Ясно, что перечислены не все.

Похожее положение и в прозе, где достаточно назвать «Русский лес» Леонова, Чивилихина, Распутина, Белова, Астафьева. Английский писатель Ч. П. Сноу в своих воспоминаниях о встрече с Л. М. Леоновым пишет: «У него, как почти у всех русских писателей, всепоглощающий интерес к миру природы». Со стороны, как говорится, виднее: «У всех русских писателей всепоглощающий интерес к ми-

151

ру природы»! В качестве исключения Ч. П. Сноу назвал творчество Набокова, вытекающее, по словам мемуариста, «из одного краткого изысканно-извращенного периода в русской литературе», однако тут же отметил: его «профессиональные познания во всем, что касается бабочек», подчеркивали те черты, которые связывали его с соплеменниками на родине'. В науке и философии русское отношение к природе образовало исключительно плодотворное направление, получившее название «русского космизма» (Н. Федоров, К. Циолковский, А. Чижевский, В. Вернадский и многие другие). Человек в его отношении к природе и космосу глядится как продолжение и выражение природы и должен жить вместе с ней, и повинуясь, и помогая ей. И понять себя мы можем лишь в связи с природой. В. Ключевский увязывал особенности взрывного-штурмового запойного характера великоросса с кратким и неустойчивым летом, когда надо «до смерти» работать, и длинной зимой, когда можно лежать на печи без работы. Автор этих строк на себе испытал психологическую ломку, связанную со сменой природного окружения. Я вырос в Таджикистане, где жизнь идет в долинах рек между высокими горами, и привык к этому, горы как бы защищали меня и создавали комфортное состояние. Переехав в Россию, чувствовал себя не в своей тарелке, словно на страшном ветру ничем не прикрытый, - ведь гор не было. Потом привык к просторам, далям, и когда попал на краткое время вновь в Таджикистан, то чувствовал себя не очень хорошо, потому, что горы сжимали, теснили, мешали, хотелось выйти из теснин и оглянуться вокруг на поля и леса. Все это вместе с пыльной листвой, выжженной травой и палящим солнцем могло доводить до галлюцинаций вроде мечтании Сухова — героя фильма «Белое солнце пустыни». И ду-

1 С н о у Ч. П. Сталин // Сталин. М., Новая книга, 1995. С. 656.

152

мается, что дело здесь не только в психологии, но и в физиологии, пище, составе тела, ощущении родного духа, в природе.

Русское отношение к природе все в большей степени осознается и у нас, и на Западе как будущее отношение к природе, как такое отношение, которое позволит выжить человечеству, не погубив окружающего многообразия жизни и многоцветия мира.

Глава 2

КРАЙНОСТИ ХАРАКТЕРА И СТРАСТНОСТЬ РУССКИХ

 

В русском человеке явно бросается в глаза страстность натуры, об этом хорошо написал А. К. Толстой:

 

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку,

Коль ругнуть, так сгоряча,

Коль рубнуть, так уж с плеча!

Коли спорить, так уж смело,

Коль карать, так уж за дело,

Коль простить, так всей душой,

Коли пир, так пир горой!

 

В. Ключевский крайности натуры связывал с климатом: «В одном уверен великоросс — что надобно дорожить ясным летним рабочим днем, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и что короткое великорусское лето умеет еще укорачиваться безвременным нежданным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и в пору убраться с поля, а

153

затем оставаться без дела осень и зиму. Так, великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс, но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии» 1 .

Прямо противоположная точка зрения у И. Солоневича: «Ни климат, ни география здесь не играют никакой роли. Ни реки, ни горы, ни моря не играют никакой роли. Но факт существования национальных особенностей не может подлежать никакому добросовестному сомнению» 2 . И действительно: немцы, переселившись в Россию, не приобрели русского национального характера, и каждый, кто работал в смешанных русско-немецких бригадах, замечал национальное различие. Русские в работе по сравнению с немцами склонны к штурмовщине, «запойной» работе, и это, к сожалению, сопряжено с «отливом» от работы, спадом, ленью. Немец же работает ровно и постоянно, производя на русского человека впечатление неторопливой машины. Наверно, можно и совместить точки зрения В. Ключевского и И. Солоневича, сказав, что не климат определил черты национального духа, но природные условия как бы огранили, усилили национальные черты: «Своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский

1 Ключевский В. О. Сочинения. М., 1956. Т. 1. С. 314.

2 Солоневич И. Л. Народная монархия... С. 19—20.

154

авось» 1 . Н. О. Лосский в своей работе «Характер русского народа» описывает максимализм и экстремизм русских и приводит в пример фанатизм старообрядцев, самоотверженность воинов, страсть и волю народников, эсеров и большевиков, лихость казаков, неистовость Белинского, Стасова, Салтыкова-Щедрина, Аксакова, Л. Толстого. Н. Лосский и обломовщину, и лень объясняет стремлением к совершенству и чрезмерной чуткостью ко всяким недочетам своей и чужой деятельности: «Отсюда часто возникает охлаждение к начатому делу и отвращение к продолжению его, обломовщина есть во многих случаях оборотная сторона высоких свойств русского человека» 2 . Он же приводит мнение Грэхама об экстремизме русских: «Русские — вулканы, или потухшие, спокойные, или в состоянии извержения» 3 .

Экстремизм русской натуры — из крайности в крайность, все или ничего — имеет колоссальное значение. И негативные крайности натуры могут усугубляться особой верой. По мнению А. Ф. Лосева, религиозные направления могут быть началом своих особенных извращений: «Католицизм извращается в истерию, казуистику, формализм и инквизицию. Православие, развращаясь, дает хулиганство, разбойничество, анархизм и бандитизм» 4 . Стало общим местом упоминание о том, что русские не могут быть честными, они или святые, или жуткие грешники, или Алеша Карамазов, или Смердяков, или сверхпорядочный человек, или хулиган. Бывает, что это один и тот же человек. Владимир Соловьев в молодые годы доходил до такого уровня борьбы с религией, что свалил и топтал крест на кладбище, а затем стал очень верующим человеком. Митрофанушка Фонвизина списан с будущего президента Ака-

1 Ключевский В. О. Указ. соч. С. 313.

2 Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М., 1991. С. 271.

3 Там же. С. 267.

4 См .: Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М, Мысль. 1993. С. 891—892.

155

демии художеств А. Оленина, который столь устыдился себя в комедийном образе, что стал одним из образованнейших людей того времени.

Столь же общим местом стало рассуждение о недостатке среднего уровня культуры, что требует необходимости дисциплины русскому человеку. Действительно, когда крепким волевым натурам придается смысл и цель, дисциплинируется и собирается в кулак мощь и воля, то получаются великолепные образцы человека — чудо-богатыри Суворова, петровская дружина, рыцари из кованой стали Александра I , народники и большевики. Чем выше образец совершенства, притягивающий русского, тем сильнее желание и воля к достижению его. И это весьма положительное качество, поскольку русский не останавливается на лестнице ценностей на ступенях нужды, пользы, увлечений, для него важны святыни, да и они выстраиваются в блистательный ряд. Это качество говорит и о молодости-живости нации, и о ее удивительной жизнеспособности — ведь после каждой катастрофы Россия возрождалась еще более крепкой. Ради святынь — родины, веры, друга — русские шли на самопожертвование, терпели невероятные лишения. И здесь стоит вспомнить и ратников Куликова поля, и патриарха Гермогена с нижегородским ополчением, и героев последней Отечественной войны. Интересно, что сами катастрофы прямо связаны с ослаблением ценностей-святынь, их привлекательности. Как только мы перестаем ими «гореть», так Господь или история нас наказывает катастрофой. Поблекшее православие с требодателями-священниками привело к тому неверию и богоборчеству, которое разгромило и церковь, и потрясло страну. Наказание следует за утерей страстности и веры в святыни моментально. Утеря веры в коммунизм, погрязание в «вещизме» привело к краху коммунистического режима и большим страданиям народа Выживают только те народы, которые истово за-

156

щищают свои святыни, другие пропадают. Страстность по отношению к высшим святыням — гарантия жизни народа.

Страстность по отношению к высшим святыням культуры приводит русский народ к тому, что чужое им легко осваивается и становится своим. Вспомним, что православие пришло из враждебной Руси Византии. Однако сделав выбор религии в пользу православия, русские так основательно делали своей религию, что сегодня сказать «православный» означает вызвать самую непосредственную реакцию «русский». Похоже было и с марксизмом Высший итог развития европеизма, марксизм, рождался в русофобской оболочке. Тем не менее он стал особо русским, и сегодня говорить о судьбах научного коммунизма — значит говорить о его русском варианте. И после освоения каждая идея как бы исследуется на прочность, на разрыв, поскольку русский вариант ее существования подразумевает распространение и углубление идеи до крайних пределов. В этой постоянной экспериментальной обстановке вырабатываются жизнетворные стороны идеи, выясняются границы применения. И нередко жизнеспособная идея доводится до ее высшего воплощения. И Н. Лосский называет такие примеры — чистота в больницах, лучшее полотно, местное самоуправление. Мы можем добавить и космические исследования, и аппараты, авиацию, танки, суда на подводных крыльях, экранопланы, балет и т. п.

И еще два соображения. Первое. Возможности и значение народа измеряются, как известно, не численностью, а тем, что они дают человечеству. Достаточно вспомнить сравнительно немногочисленных греков, понять, какое громадное наследие оставили они человечеству своим искусством и философией, и это наследие в первую очередь включает не просто самобытные черты, но высшие мировые достижения. Честь древних греков составляет Сократ, а не многочисленная толпа «несократов», приговорившая

157

его к смерти. Значение любого народа в науке, допустим, математике, измеряется не тем, что все люди этого народа знают начальную арифметику, оно измеряется тем, на какие высоты математики взлетели высшие и лучшие ученые этого племени. Коли так, то понятно, что русская тяга к максимально высшим образцам дает возможность не только объяснить феномен русской литературы или философии, святых старцев или шахматные достижения, но дает возможность счесть русский народ великим народом и дает надежду, что он и останется великим.

И второе. В начале своего правления М. С. Горбачев неоднократно повторял полюбившееся ему английское выражение: «У Англии нет постоянных друзей, есть постоянные интересы». И к России он пытался приложить этот принцип — нет друзей, есть интересы. И за этим выражением стояла некая историческая реальность — русский народ пытался дружить, а с ним искали близких отношений из выгоды, из интереса, ибо он мог дать нефть, оружие, кредит и т. д., и т. п. Поскольку дружба возможна только взаимная, то русский народ получался обманутым Иванушкой-дурачком. Как известно, болгары со стороны русского народа встречали всемерную дружескую помощь, и все же и в первую, и во вторую войну оказывались в антирусском лагере. Вот слова митрополита Вениамина (Федченкова): «Однажды я в магазине встретил болгарина офицера и говорю ему с откровенным упреком:

— Как же это вы, братушки-славяне, которых Россия освободила своей кровью от турецкого ига, теперь воюете против нас?

— Мы,— совершенно бесстыдно ответил мне по-болгарски упитанный офицер,— реальные политики!

То есть, где выгодно, там и служим. Противно стало на душе от такого бессердечия и огрубелости!» 1 И о других

1 Митр. Вениамин (Федченков). Указ. соч. С. 265.

158

друзьях-славянах пишет митрополит, о чехах-легионерах, воевавших с адмиралом Колчаком в Сибири, воротившихся домой не с пустыми руками, а с русским золотом, и по всем большим городам Чехословакии были торговые магазины легионеров.

Можно предположить, что и Горбачеву показалось умным быть без святынь, но с выгодой, без друзей, но с интересом. Такая политика поневоле вела к вероломству, он стал предавать дружественные страны (Кубу, Ирак), друзей страны (Хоннекера), свою страну (чего стоят его договоры с американцами и передача шельфа на восточных берегах), партию и ближайших сподвижников (Лукьянова). Оказалось, что без принципов и святынь не остается ни интересов, ни выгоды. На Западе давно известна доктрина человеческих отношений, гласящая, что к человеку выгодно (полезно) относиться по-человечески. Если угодно, совесть — выгодна, и крах политической карьеры М. Горбачева прямо связан с тем, что он отошел от русского максимализма, приводящего к ведущей роли святынь, и тогда он стал «лучшим немцем», почти что американцем, лауреатом Нобелевской премии мира, но перестал быть уважаемым русским человеком. В России невыгодно быть человеку без принципов. без максимализма принципов, без самоотвержения в защите святынь. Иногда даже лучше «претерпеть», как это однажды проделал Б. Ельцин своей борьбой за справедливость и против привилегий. Думается, эта сторона вопроса была не последней в поддержке Ельцина на президентских выборах.

Итак, русский максимализм и страстность носят потенциально положительный характер, обеспечивают и показывают жизнеспособность нации, но отбрасывают немалую «тень» недостатков, приводят к катастрофичности истории.

159

Глава 3

ЕДИНСТВО СЛОВА И ДЕЛА

Различие Запада и России заключается и в различных оценках взаимодействия слова и дела. И на самом деле: на Западе, с нашей русской точки зрения, очень легко обнаружить разрыв слова и дела. Они нередко живут как бы сами по себе. Как говорилось ранее, даже исходные христианские принципы выглядят измененными: вместо заповеди делиться с ближним, оказывается, нужно лишь желать ближнему того, что имеешь сам; вместо любви на первое место выплывает воля и желание, почему и возникает инквизиция как механизм принуждения к вере (по-русски же «насильно мил не будешь» и «что сделано насильно, а не по любви и доброй воле, как бы не существует»); протестантизм шагнул далее католицизма, но по той же дороге — отверг священное предание так, будто слова Писания заменяют реальное тело и дело Христа и апостолов. И вне религии мы видим то же самое: известны слова Меттерниха о том, что Австрия еще удивит мир своим вероломством. Англия же, провозгласив равенство всех подданных империи перед законом, реально проводила выгодную ей, но невыгодную, например, Индии политику. О грабежах колоний вообще и Индии в особенности много писал основатель индийского национального движения Дадабхай Наороджи в своей основательной книге «Нищета и небританское правление Индией», подчеркивая двойной счет в английской политике: слова для всех одинаковы в законе, но реально для англичан — британское правление, а для индийцев — небританское правление. О двойном счете, т. е. все о том же вероломном разрыве слова и дела Европы по

160

отношению к России, писал и русский философ Н. Я. Данилевский в своей книге «Россия и Европа». В поведении отдельных граждан мы видим аналогичное несоответствие. Исключительно смелые философы Ф. Бэкон и Р. Декарт в реальной жизни выглядят весьма негероическими суетными фигурами — казнокрадство одного и преклонение перед начальством другого весьма характерны. На фоне западных философов исключением выглядят отстаивавшие своей жизнью убеждения Д. Бруно и Б. Спиноза. И тем более ярко выражено несоответствие хороших слов и плохих дел как сильно выраженной черты западной культуры в США. Христианская страна перебила, как животных, едва ли не всех американских индейцев: их убивали из ружей, из пушек, травили, заражали болезнями, платили за скальп индейца. Как же быть с заповедью любви к ближнему и признанием каждого человека образом и подобием Божьим? Индейцы, видимо, не считались ближними и образом Божьим. Американский социолог А. Янов в точном соответствии с европейско-американской традицией Гоббса, Кальвина, отцов американской конституции пишет, что творцы США и конституции не верили в человека, считали его порочным существом, а потому нейтрализовали порок пороком, т. е. парламентаризмом. И Янов пишет, что философия отцов православной церкви несопоставимо благочестивее и духовнее философии Кальвина и Гоббса, но зато последняя практичнее 1 . Как видим, и здесь святыням (они благочестивее и духовнее) предпочитаются интересы, выгода, польза (они практичнее). И сегодня петербургский философ М. С. Каган отмечает общую рационалистически-гносеологически-сциентистски-техницистскую ориентацию европейской культуры Нового времени, в чем, в частности,

1 Я н о в А. Русская идея и 2000 год // Нева, 1990, №9. С. 145.

161

видит объяснение предпочтению интереса к теории познания по сравнению с теорией ценности 1 . Логика нам уже знакомая.

Можно ли сказать, что на Западе слово не имеет значения, что это пустышка и обман? Из приведенного выше так и следует, однако ситуация много сложнее. Мы знаем, и это подчеркивают при столкновении с Европой многие, — преклонение Европы перед формой, формулой, механизмом правовым и политическим, законом, а значит, и словом. Известен часто упоминаемый римский рассказ о геройски сражавшемся воине, который был казнен во время децимации после боя, из которого войско бежало. Налицо в рассказе явная противоположность между словом (формой, законом) и сутью (делом). Децимации должны подвергаться бежавшие, но счет выпал на героического бойца. Русский ответ на вопрос ситуации — отпустить, бог с ним, с законом. Римский, а вслед за ним и европейский, закон требуют — пусть погибнет весь мир, но будет выполнен закон! По-русски попытка объяснить в Англии, что какое-то правило является пустой формальностью, не встречает понимания, ибо по-английски правило — это не пустая формальность (бюрократическая блажь — усугубим русскую реакцию), а Закон с большой буквы. Английский писатель Дж. Оруэлл в своем описании английского характера отмечает: «Массы и по сей день в той или иной степени склонны считать, что «противозаконно» есть синоним «плохо». Известно, что уголовное законодательство сурово и полно нелепостей, а судебные тяжбы столь дороги, что богатый всегда получает в них преимущество над бедным, однако существует общее мнение, что закон, какой он ни есть, будет скрупулезно соблюдаться, судьи неподкупны и никто

1 См .: Каган М. С. Философская теория ценности. СПб., Петрополис, 1997. С. 162.

162

не будет наказан иначе, нежели по приговору суда, иными словами, у англичан действует «всеобщая вера в закон» 1 .

Стоит обратить внимание на то, что все эти формулы, формы, правила, законы написаны словами, имеющими множество оттенков и незаконченность очертаний, и все же это Слово пишется с большой буквы в западной жизни, и под него подводится со всем своим бесконечным многообразием жизнь. Вот еще одна точка расхождения между русским и западным восприятием слова — на Западе слово (за, которым, естественно, стоит человек) нередко выглядит как едва ли не равнопорядковый партнер жизни, а за кадром этой ситуации стоит возрожденческий антропоцентризм, который своим героическим титанизмом под себя, человека, переделывает жизнь. Я и мир — выглядит именно, по Фихте, — Я с большой буквы и не-Я — весь мир. Поскольку в период Просвещения «я» стало сводиться к рациональности, то «я» получило возможность заменяться словом (рациональным), и западное взаимоотношение получило возможность выглядеть как в логическом позитивизме: Слово (с большой буквы) и мир (с маленькой). При всей условности приведенной схемы мы можем обнаружить ее — схему — в философии, праве, религии, обыденном восприятии и т. п. Отсюда постоянно в философии, в преподавании, в науке возникающее желание создать законченную систему Слова — маленькими рациональными терминами выразить и обосновать смысл большой законченной рациональности — Слова, Логоса, Системы, ибо слово было Бог, и Бог было Слово. Ветхозаветные ассоциации напрашиваются. И мы видим Спинозу, который мораль выписывает геометрическими схемами, Гегеля и Канта, пытавшихся создать законченные системы знаний. Имя им — легион. И значение слова в таком случае громадно.

1 См .: О р у э л л Дж. Англичане // О р у э л л Дж. Эссе. Статьи. Рецензии. Пермь, КАПИК, 1992. Т.П. С. 199.

163

А как в России? С одной стороны, бросается в глаза неразрывность слова и дела. Вспомним «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона, в котором высказывается жесткое требование в русской жизни проводить закон (внешнее, форму) только как продолжение благодати (внутреннего содержания). Единство слова-учения и реальности вызвали к жизни особое явление — старчество. И русские философы жили так, как учили. Более того, заразившись какой-либо мыслью-учением-словом, русские старались перевести его в дело, воплотить в жизнь. Вера без дел мертва, по словам апостола Иакова, и важно поэтому показывать веру в делах своих, по словам св. Григория Паламы. Петрашевский, заразившись учением Фурье, тут же устраивает фаланстер в своей деревне. Народник Лизогуб, будучи очень богатым человеком, начинает вести аскетический образ жизни, а все деньги считает принадлежностью революционной организации. Единство этой традиции видно и в том, что старцы, жизнью своей утверждающие слово, Петрашевский, Лизогуб (в очерке о нем в своей книге «Подпольная Россия» С. Степняк-Кравчинский писал: «Для него убеждения были религией, которой он посвящал не только всю свою жизнь, но, что гораздо труднее, каждое свое помышление! он ни о чем не думал, кроме служения делу, был святой» 1 , Ленин (кличка Старик его биографом Н. Валентиновым прямо связывается со старчеством) — все они отмечены одной традицией — неразрывного слова и дела. Единство слова и дела видно и в поведении К. Аксакова: «А К. Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персиянина» 2 , — и в поведении Герцена, который за словами Гегеля сразу увидел жизнь

1 Степняк-Кравчинский С. Подпольная Россия. М, 1960. С. 76, 79.

2 Гер ц е н А. И. Соч. в 9 т. М., 1956. Т. 5. С. 148.

164

(«Диалектика есть алгебра революции»), и в художественном образе Рахметова, который и жизнь перекроил, и себя так, что слова его с делами не расходились.

Однако и в русской традиции нельзя ограничиться указанием на единство слова и дела. Известно, что русское слово отнюдь не точно зафиксированная формула. Легко вспомнить национальную по облику фигуру Хлестакова, который в каждом слове был искренен. Известно, что и Пушкина часто обвиняли в словесных противоречиях, и Достоевский, и Тургенев часто говорили о себе небылицы. А. Григорьев в ответ на замечание, что его нынешние слова противоречат вчерашним, мог заявить, что сам не знает, что он завтра скажет. И даже моралист Л.Толстой, который своим учением не ограничился, но пытался «опроститься» и сам, однако же постоянно пишет противоречивые вещи — «кончил курс первым, поэтому ничего не понимал», или «преступный и привлекательный» и т. п. Можно вспомнить и достаточно нередкие жалобы европейцев на византийское лукавство русских в жизни и политике. Да и у русских можно легко обозначить неверие в слово. Вспомним тютчевское « Silentium »:

 

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

 

И «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Здесь налицо исихастское превалирование, преобладание, предпочтение дела, жизни, слову: «Слово — серебро, молчание — золото». Поэтому на Руси появляется и совершенно неожиданная «Философия общего дела» Н. Федорова, которая воскрешение мертвых рассматривает как практическую задачу общего дела, — именно дела, а не слова, обоснования, молитвы, веры. И даже там, где, каза-

165

лось, искать особо нечего, неожиданно обнаруживается, что слово не играет той ясной и отчетливой роли, как на Западе. Так, в ленинских текстах, где вроде бы идет сплошь марксистско-европейская терминология, при анализе обнаруживается удивительная многозначность понятий, и научная терминология наполняется личностным, волевым, ценностным, оценочным, субъективным отношением. И в этом видно не специфически ленинское, а общерусское понимание слова 1 .

А. М. Горький вспоминал случай, как на Аничковом мосту в Петербурге его опознали двое прохожих, и один из них сказал восхищенно: «Вот сволочь! В резиновых калошах ходит!» Этот штрих чисто русский — «восхищенно» выругаться. Ругань приобретает не оскорбительный, но поощряющий восхитительный оттенок. Подобных примеров в русской жизни можно приводить сколько угодно, ведь каждый касался этого в жизни. На производстве можно ругаться страшными словами, и это часто служит выражением нормальных рабочих и даже уважительных взаимоотношений. Более того, нередки случаи, когда вежливые указания даже не воспринимаются, ибо тогда складывается впечатление, что они говорятся «так», «для порядка», а на самом деле говорящий и сам в это не верит и даже внутренне не требует исполнения. Другое дело, если он говорит то же самое, но настоятельность выражена бранными словами. Вполне понятно, что автор вовсе не склонен восхвалять ругань. Приведенные примеры лишь подчеркивают своей парадоксальностью привязанность слова к жизни, к смыслу в крайней и даже запредельной степени, т. е. доходящей до «восхищенной» ругани.

И самое удивительное — опять переход к вежливым казенным словам на «вы». Дескать, раз вы этого не пони-

1 Бенедиктов Н. А., Евстигнеев С. А., Мишин В. И. Ленин: марксизм и русская идея... С. 74—76.

166

маете, то придется говорить другим языком. Часто это производит тяжелое впечатление страшной ругани: раз до такой лексики дело дошло, значит, дальше штраф, увольнение, суд. Вот тогда и вспоминается крестьянин, который, вытащенный полицейским из полыньи, сетует ему на то, что полицейский ему только кричал, а надо было в морду дать. Иными словами, русское слово вдруг делается столь подвижным, что легко меняет свое значение в зависимости от обстановки, от лица говорящего, от интонации и т. д. «Не хлебом единым сыт человек» в устах аскета звучит как призыв к духовной пище и возвеличению человека, а в устах толстого и богатого, отказывающего с этими словами нищему в подаянии, отражает скупость, пренебрежение к падшему. Последнее напоминает надписи на воротах концлагерей: «Труд делает человека свободным».

Значит ли это, что слова теряют свой смысл и значение в русском языке? Нет, не значит. Они скорее более полно выражают свою суть, смысл и значение. Особенно это заметно в случае освоения иностранных слов. Так, «шер ами» по-французски звучит весьма респектабельно, но «шаромыжник» по-русски явно уничижительно. «Франкмасон» явно что-то значительное, но «фармазон» скорее обозначение мошенника. Аналогичная история с татарским дворцом «сараем», еврейской мудростью «хохмой». В этих случаях сохраняется вроде бы и начальное значение (сарай — строение), однако исчезает момент значительности. И блатная музыка — блатной жаргон, и «Левша» Лескова могут тут дать много примеров. И в самом деле, разве не жалкая попытка своего «мил дружка» называть «дорогим милым другом», если суть шаромыжничества остается столь же понятной и не принятой русской системой ценностей? И попробуйте обозначить другое: разве франкмасон не дурачит, не обманывает людей в собственных интересах, разве не фармазонит он, и тогда по-русски он понятен и ему най-

167

дена соответствующая полочка в русской системе оценок. И попробуйте произвести обратную операцию из фармазона сделать франкмасона. Русский язык не дает этого сделать. Из Атоса, «мастера интриги», легко сделать «интригана», а в обратную сторону операция не идет. Иными словами, великий русский язык дает не просто рациональное обозначение, не только термин, но и оценку, диктует русское отношение к явлению, и тогда слово приобретает еще большее значение, ибо выполняет дополнительные задачи, диктует свое мироощущение и свой мир ценностей.

По контрасту интересно отметить английское отношение к слову, при котором связь слова и логики, слова и миропонимания, мироощущения не так очевидна и нередко кажется вовсе утерянной. Слово для англичанина не кажется каплей, в которой виден весь мир, слово не является микрокосмом, в котором уже видны фундаментальные основы космоса-мироздания. На это заявление автора натолкнули размышления двух известных английских писателей и мыслителей. Так, Дж. Оруэлл в очерке об англичанах неоднократно отмечает английскую «неспособность логически мыслить» 1 , «острую нехватку интеллекта» 2 , пишет, что «англичане никогда не станут нацией мыслителей. Они всегда будут отдавать предпочтение инстинкту, а не логике, характеру, а не разуму» 3 . Можно было бы об этом и не вспоминать, ведь у нас речь идет о русских, а не об англичанах, однако, как уже говорилось, сравнение с Западом есть, в первую очередь, сравнение с англо-американской культурой и ее ценностями. Поэтому важно уточнить систему отсчета. Другой английский писатель Ч. П. Сноу специально подчеркивает свое «английское» удивление непо-

1 Оруэлл Дж. Указ. соч. С. 203.

2 Там же. С. 209.

3 Там же. С. 233.

168

хожестью русских на англичан. Л. М. Леонов при встрече с Ч. П. Сноу втянул англичанина в разговор о космогонических теориях, о тайнах мироздания. И Сноу пишет о себе: «И я, как то часто бывало прежде, вновь не уставал поражаться этой национальной страсти к абстрактному мышлению» 1 . «Национальная страсть», «часто бывало прежде», «к абстрактному мышлению», поражающая англичанина, есть и отношение к слову как микрокосму, как капле, в которой уже и весь космос, и весь мир ценностей, и все фундаментальные основы бытия, а значит, и знания.

В России отношение к слову видно по отношению к литературе. «Русская классическая литература, по стечению разных обстоятельств, взяла на себя роль, которую в других европейских странах выполняли философия, социология, политика и иные формы общественного сознания. Сосредоточение духовной жизни нации, в первую очередь, в литературе» 2 . Именно у нас родился термин «Литература и другие виды искусства», из которого видно царственное положение литературы и слова. И вместе с этим известна критика русской литературы как не отражающей мир русского человека. Вот резкие слова И. Солоневича: «Психология народа не может быть понята по его литературе... Так, Лев Толстой, разочарованный крепостник, с одной стороны, рисовал быт русской знати, окрашенный в цвета розовой идеализации этого быта, и, с другой, отражал чувство обреченности родного писателю слоя. Ф. Достоевский — быт деклассированного и озлобленного разночинца, окрашенный в тона писательской эпилепсии. А. Чехов — быт мелкой интеллигенции, туберкулезного происхождения. М. Горький — социал-демократического босяка. Л. Андреев — просто свои алкогольные кошмары... Безуховы и Бол-

1 Сноу Ч. П. Указ. соч. С. 656.

2 Палиевский П. В. Русские классики. М., 1987. С. 8.

169

конские могли быть. Каратаевых и Свидригайловых быть не могло. Плюшкины могли быть, как могли быть и Обломовы, но ни один из этих героев никак не характеризует национальной психологии русского народа. Не Обломовы, а Дежневы, не Плюшкины, а Минины, не Колупаевы, а Строгановы, не «непротивление злу», а Суворовы. Литература всегда является кривым зеркалом народной души» 1 . Более того, «русская литературная психология абсолютно несовместима с основными фактами русской истории» 2 , «немцы знали русскую литературу, и немцы сделали из нее правильные выводы» 3 . И немецкий профессор «иронически развел руками и сказал:

— Мы, следовательно, стоим перед такой дилеммой: или поверить всей русской литературе, и художественной и политической, или поверить герру Золоневичу» 4 .

«Вся немецкая концепция завоевания Востока была целиком списана из произведений русских властителей дум. А потом — получилась форменная ерунда. «Унылые тараканьи странствования, которые мы называем русской историей» (формулировка М. Горького), каким-то непонятным образом пока что кончились в Берлине и на Эльбе. «Любовь к страданию», открытая в русской душе Достоевским, как-то не смогла ужиться с режимом оккупационных Шпенглеров. Каратаевы взялись за дубье и Обломовы прошли тысячи две верст на восток и потом почти три тысячи верст на запад» 5 , «откуда-то возникли совершенно непредусмотренные литературой люди железной воли. Откуда они взялись? Неужели их раньше и вовсе не было? Неужели сверхчеловеческое упорство обоих лагерей нашей граж-

1 Солоневич И. Л. Указ. соч. С. 22—23.

2 Там же. С. 188.

3 Там же. С. 157.

4 Там же. С. 189.

5 Там же. С. 157.

170

данской войны, и белого, и красного, родилось только 25 октября 1917 года? И никакого железа в русском народном характере не смог раньше обнаружить самый тщательный литературный анализ?» 1 . Известно, что немецкие профессора были не одиночками в своем мнении. Так, Н. Бухарин в свое время назвал русских «нацией Обломовых», на что писатель Иван Катаев (не путать с Валентином) возразил, сказав, что Обломовы не делают революций. Как видим, спор серьезный и практический. Пластичность русского характера нередко принимают за слабость, за женственность. Однако сравнение русской идеи и германской вряд ли может быть проведено по линии между силой и слабостью. В. Розанов, ссылаясь на Бисмарка, говорившего о женственном русском характере и мужественном германском, добавил: «Муж, положим, «глава»; но — на «шее» 2 . Легенду о железном (по сравнению с мягким женским русским характером) и мужественном немецком характере, организовавшем аморфное славянство, развеивает и то обстоятельство, что во Второй мировой войне никакую немецкую голову на советской стороне и на сто верст к фронту не допускали, нашли железо и (голову свою, а не заемную) своя голова, а не чужая, обеспечила победу.

Как же быть с литературой и Словом? Думается, что И. Солоневич, что называется, перегнул палку. Дело в том, что русская литература не столько «зеркало» (это было бы очень по-европейски), как «рупор». Она привносит с собой мир оценок (как и говорилось выше о слове) и старается этим миром заразить читателя: «Русская литература есть сплошной гимн униженному и оскорбленному» 3 , она хочет выразить сочувствие и сострадание слабому, младшему,

1 Солоневич И. Л. Указ. соч. С. 165.

2 Р о з а н о в В. В. Возле «русской идеи».// Среди художников. М, 1994. С. 351—352.

3 Там же. С. 357.

171

меньшему, призывает к любви: «Есть ли во всей русской литературе хоть одна страница, где была бы сказана насмешка над «оставленной девушкою»? над ребенком? матерью? над бедностью?» 1 И когда Л. Солоневич критикует «зеркало», он, как и немецкие профессора и Н. Бухарин, европейски понимает русское слово и русскую литературу как слово, противоречащее миру и стоящее напротив как зеркало, как отражение. Но это совсем не так: «Укажите «объевропеившегося» русского, который объевропеился бы с пылом к «власти», «захвату», «грабежу», чтобы мы немечились или французились по мотивам к движению, завоеванию, созиданию» 2 .

Итак, русская литература не будет воспевать силу и не воспевала силу грабежа, захвата. Этого не было в былинах, не было в христианской русской литературе, этого не было в литературе XIX и XX века. Зачем ее воспевать? Милость к падшим призывать, к униженным и оскорбленным жалость и сострадание вызывать — вот задача слова. Можно воспевать стойкость защитника родины, ибо руководствуется он любовью, можно воспевать силу духа или стойкость в дружбе-товариществе страдающего, но остающегося человеком героя, но не силу драчуна, грабителя, захватчика. И тогда мы увидим в русской словесности (термин, соединяющий слово и литературу) и русских богатырей, и Сергия Радонежского, и Александра Невского, и Стеньку Разина, и Тараса Бульбу, и Григория Мелехова. И слово тогда становится делом, ибо укрепляет жизнь!

Не случайно Томас Манн назвал русскую литературу святой и больше, чем литературой. Можно сказать, что и русское слово больше, чем слово. Оно не противостоит жизни и делу по-европейски. Жизнь, мир, дело выше и значительнее слова. И это ощущение, что любое слово и лю-

1 Розанов В. В. Указ. соч. С. 357.

2 Там же. С. 355.

172

бая теория менее значительны, нежели мир, жизнь, — очень русское ощущение. Оно пронизывает собой право — от митрополита Илариона до Ленина («благодать выше закона» у одного и «юридически — значит, фальшиво» у другого), философию и верующих, и неверующих, идеалистов и материалистов, и литературу — «ценности в литературе должны были подняться из действительности» 1 . И тогда право не творится «из головы» или из одного или другого факта, но из жизни и ее смысла, но из постоянной корректировки с миром ценностей и вечностью. И тогда философия русская не творит систем, она все время пытается говорить о жизни. Русский философ видит источник философствования не в рациональности и логике, но в жизни, в деле, и в самой философии видит не отвлеченную систему, но учение о смысле жизни, о делании дела и людей. И тогда задача литературы — не остаться литературой (нередко слышишь: «Ну, это литература», т. е. развлекательное чтиво, а в жизни — она ведь выше книг — все по-другому), не остаться чтением для избранных, но дойти до народа и воздействовать на него, став народной литературой. Народный писатель — это не просто акын, а своего рода вечный писатель, человек, которого будут читать всегда и все, например, Пушкин.

Но встает вопрос: тогда русское слово, которое всегда меньше жизни, слабее и менее значимо, чем европейское Слово, претендующее на равностояние с жизнью, не так ли? Нет, не так. Слово и теория, сочинение и произведение, по мнению Шекспира и Гёте, всегда ниже и слабее жизни — «суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет», и «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Высшие европейцы это понимали. Значит, за европейским Словом с большой буквы стоит уважитель-

1 Палиевский П. В. Указ. соч. С.56.

173

ная, но гордыня и претензия. Иначе в России: слово не претендует на равностояние с жизнью, о равнопорядковости речь не идет. Но оно — слово — теснее связано с жизнью, является продолжением и завершением дела жизни. Слово учения, которое своей жизнью преподал подвижник, приобретает его силу и, становясь исихастским завершением, последним штрихом его жизни и его дела, получает силу жизненного начала, силу, подвигающую других на подвиг, на жизнь. И жизнь преобразуется в житие, и слова перестают быть болтовней или вежливыми знаками, но преобразуются во что-то большее, чем слова, — становятся Началом жизни и Дела. И тогда они действительно воплощают в себе библейское — вначале было Слово, и слово было Бог. И чтобы возвыситься до этого, слово должно помнить свое место в жизни, и тогда ему — слову — суждена жизнь Слова — Логоса. И тогда становится ясно тютчевское:

 

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется,

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать.

 

Слово получает силу перчатки, надетой на руку Господню, или меча в руке пророка, и тогда владеющий словом превращается в пророка, — таковы русские писатели и русские философы, чьей рукой и языком руководила не гордыня, не тщеславие, не скудоумие от многочтения, но любовь к миру, России, униженным и оскорбленным, желание им реально помочь. Ч. П. Сноу отмечает: «На западный взгляд, странность — короткие личные отношения политических лидеров с писателями. Горький был близок со Сталиным, Шолохов с Хрущевым. Не уверен, но готов держать пари, что Черчилль никогда не встречался с Т. С. Элиотом, разве что на официальных церемониях. Нам, на Западе, нелегко уяснить, что писатели — и слово письменное

174

(курсив мой.— Н.Б. ) — в России имели куда более важное значение. И это одна из причин, по которой Сталин взял на себя роль верховного цензора; если вы считаете, что у людей письменное слово воздействует на поведение, то упускать его из виду не станете. Цена нашей полной литературной свободы на Западе та, что в реальности, коль скоро доходит до дела, никто не верит, будто литература имеет какое-то значение. Русские же со времен Пушкина убеждены, что литература непосредственно сопряжена с делом, поэтому место и функция их писателей в обществе разительно отличаются от того, что выпадает на долю западных коллег. За свое место и за свое значение советским писателям приходится расплачиваться частенько ущемлением гражданских прав, порой — жизнью. Писатель у них — это глас народа до такой степени, какую мы чаще всего абсолютно не способны ни постичь, ни оценить.

В царской России, где не существовало никаких иных легальных средств оппозиции, многие писатели возложили ее функции на себя, сделались средством протеста. Белинский, Чернышевский, Толстой, Горький — все они занялись делом, которое в нашем обществе творилось бы политиками» 1 (курсив мой.— Н. Б.).

К приведенным словам Ч. П. Сноу стоит добавить одно уточнение: не со времен Пушкина русские убеждены, что слово непосредственно сопряжено с делом, а много раньше. Именно такое убеждение вызвало к жизни «Слово о законе и благодати» Илариона, переписку Грозного с Курбским, сочинения Аввакума, сочинения Екатерины П, трагические повороты в жизни Н. Новикова и А. Н Радищева, цензорские функции Николая I , близость к царям В. Жуковского и А. К. Толстого, взаимоотношения Ленина и Горького и т. п.

Другой вариант — западное слово и западная словесность, усугубив свой разрыв с миром, все уменьшают свое

1 С н о у Ч. П. Указ. соч. С. 660—661.

175

значение. Питательные корни подрубив, трудно ждать от дерева плода. И в результате мы имеем элитарную и массовую литературу, о чем сегодня много пишут на Западе. Впрочем, массовая западная культура захлестнула и нас. Что же такое элитарная литература Запада? Вот свидетельство знатока: литературовед, эссеист, эксперт Нобелевского комитета по литературным премиям, эмигрировавший из СССР в 1973 году, Лев Наврозов считает, что правы те, кто утверждает, что история Нобелевских премий — это перечень ошибок, а «лучшие романы», появляющиеся ежегодно во всех столицах Запада, — такая же безнациональная, безличная сверхмакулатура: «Господи! — невольно подумалось мне. — Благодарю тебя, что я вырос в культурной тирании Сталина, а не в тирании этой сверхсталинской пошлости». Романы, которые некогда презирались как «романы для публичных домов» и «романы для горничных и кухарок», ныне роскошно издаются на Западе в миллиардах экземпляров. В Российской империи литература была выгоднее бульварщины. Ныне на Западе бульварщина выгоднее литературы. Теперь передо мной лежали «лучшие романы» начала 80-х годов «лучших американских писателей». Мой кошмар — парадокс заключался в том, что они представляют собой сверхмакулатуру. Это полная культурная энтропия — уровень, когда каждый может написать «роман» в виде сборной солянки из любых пошлостей» 1 .

Конечно, это свидетельство одного эксперта, и в первую очередь оно относится к Америке; каждый может сегодня проверить его сам — ограничений сегодня нет. И можно предположить, что в Европе дело обстоит не столь безнадежно. Однако важно понять, что тенденция Л. Наврозовым обозначена верно.

1 Наврозов Л. Есть ли литература на Западе // Новый мир, 1992, №6. С. 190.

176

Глава 4

СВОБОДА

О свободолюбии и терпеливости, смирении русского человека написано много, и много напутано. Каждый русофоб пытается обвинить русских в изначальном рабстве. Вот классический пример — книга французского путешественника роялиста А. Кюстина о своем путешествии по России в 1839 году. Автор не знал русского языка, но осмеливается давать оценку и русскому языку, и русской литературе. Так, он пишет, что Пушкин не национальный русский поэт, он просто родился среди некультурного и невежественного народа, и подражатель прослыл созидателем 1 . Неприязнь приводит Кюстина к явной несправедливости: он продолжает говорить о невежестве даже тогда, когда в Шлиссельбурге встречает дам, говорящих по-французски и знающих французскую литературу (даже мадам де Жанлис) 2 . Это пишет человек из заштатного французского подобия Шлиссельбурга, совершенно не знающий русского языка и русской литературы, не знающий истории своего королевства роялист, ибо французские короли принимали присягу на русском Евангелии Анны Ярославны — королевы Франции! Совершенно невозможно представить ситуацию: в заштатном городке Франции найти компанию, где сразу несколько человек владели бы выученным чужим языком, допустим, английским или испанским, и даже могли бы говорить о чужой литературе, высказывая верные суждения. Поневоле придется согласиться с автором: «Все, чем я восхищался в других странах, я здесь ненавижу» 3 .

1 К ю с т и н А. Николаевская Россия. М, 1990. С. 192—193.

2 Там же. С. 204—205.

3 Там же. С. 153.

177

Поэтому все перетолковывается в гнусном смысле: «Здесь все вежливы: знатные люди — из желания показать свое хорошее воспитание, простые — из постоянного страха» 1 и, конечно, система отсчета — сам автор: «Я невольно с каждым разом все больше убеждаюсь, что между Францией и Россией еще непоколебимо стоит китайская стена: славянский язык и славянский характер» 2 . Согласитесь, суждение весьма удивительное: логичнее было бы сказать, что между ним и Россией стоит «еще» (это «еще» блестяще!) французский язык и французский характер. Нет, для Кюстина вся Россия должна подтянуться к нему. Он настолько преднамерен, что даже порядок на самой большой ярмарке мира в Нижнем Новгороде, где сталкиваются жители Тибета, Бухары, Китая, финны, персы, греки, англичане, французы, — для него этот порядок реакционен, ибо «беспорядок был бы прогрессом, потому что он — сын свободы» 3 . Цитаты приводятся для того, чтобы ярче оттенить основную мысль автора о рабской сути народа: «Весь русский народ от мала до велика опьянен своим рабством до потери сознания» 4 .

Понятно, что Кюстин лишь подтвердил известные слова Пушкина о невежественности и неблагодарности Европы по отношению к России. Однако и сегодня западные и местные апологеты свободы опять же говорят о рабской отсталости русских. Иногда эта же мысль проходит в облегченном варианте как упреки по отношению к православию, которое связало Россию с «дряхлеющей Византией и как труднопреодолимый барьер отделяло ее от развивающихся стран Западной Европы» 5 . Суждение совершенно неисторическое, ибо в период принятия православия Ви-

1 К ю с т и н А. Указ. соч.. С. 126.

2 Там же. С. 107.

3 Там же. С. 281.

4 Там же. С. 72.

5 С у х о в А. Д. Прогресс и история. М., 1983. С. 52.

178

зантия была самой развитой и мощной страной региона, и в это время не было толком ни Италии, ни Франции, ни Испании, ни Германии, ни Англии, а народы этих будущих стран дрожали от набегов или правления норманнов, были, по сути дела, поголовно неграмотны и т. д.

И все же есть ли за этими нападками какое-либо основание? Конечно. Так, стоит вспомнить указанное в начале работы различие европейского и русского человека в восприятии свободы: свобода у русского всегда находится во втором ряду ценностей, а у европейцев в первом, добавим, справедливость у русских в первом, а у европейцев во втором ряду. Значит ли это, что русские менее свободолюбивы, нежели европейцы, и пассивны из робости?

Легко показать историческими примерами совершенную ложность этих представлений: казачество, землепроходцы, анархисты, партизанское движение, побеги из лагерей. Все эти явления неизвестны в русских масштабах Европе. Россия как бы выбрасывала из себя протуберанцы казачьих походов, а затем и войск — это волжские, донские, терские, кубанские, черноморские, уральские, сибирские, забайкальские, амурские, оренбургские, запорожские казачьи войска. Они в массовом порядке складывались из людей, которые за волей бежали на Дон, Урал, Волгу, в Сибирь, шли на колоссальные лишения, но свобода оправдывала все. Как известно, казаки были такими бойцами, что свободолюбивые европейцы выделили их особо среди русского воинства. Казачьи походы и казачьи восстания заполняют собой столетия.

Активность свободных землепроходцев, как известно, удивительна. Легко сравнить скорость и тяжесть походов — в 1581—1584 — поход Ермака из Нижнего в Сибирь, а в 1648 г . казак Дежнев обогнул мыс, названный впоследствии его именем, а в той же середине XVII в. протопопа Аввакума царь ссылал в Даурию на Дальний Восток. За какие-нибудь

179

60—70 лет землепроходцы прошли расстояние, сравнимое с расстоянием от океана до океана в США. Только в России это был поход с боями через ханства и в условиях вечной мерзлоты, а в США в мягком поясе и никаких враждебных государств при несравнимости вооружений белых и индейцев. И то — в США около 300 лет прошло! К тому времени русские освоили Аляску и дошли до Калифорнии.

Россия — классическая страна бунтов и анархических движений. Европа не имеет такого количества и такого масштаба крестьянских войн, потрясавших всю страну. И добавим: анархических вождей — Бакунина и Кропоткина. Борьба с властью достигала исполинских размеров, — такие оценки давали западные революционеры и мыслители русским революционерам и в 70-е годы XIX века, и в начале XX века.

Партизанская или массовая народная борьба против захватчиков на Руси сопровождала все войны. Мы знаем народные движения против поляков и шведов в Смутное время, и, по сути дела, столь же самостийно, а не по приказу возникло и нижегородское ополчение Минина и Пожарского. Мы знаем народную войну 1812 года и партизанскую войну в 1914—1920-м, в 1941—1945-м. И если вспомнить, что за многие столетия русской истории «все промелькнули перед нами» — авары, хазары, половцы, печенеги, татары, турки, поляки, шведы, французы, немцы, англичане, американцы, японцы и многие другие, имя которым легион, ибо не раз была «вся Европа», была и «вся Азия», — если все это вспомнить, то придется признать, помимо прочих качеств, за русским народом высочайшей пробы свободолюбие. Вспомним и другое. Нажим и режим могут быть столь велики, что «сила солому ломит», однако найдем ли мы смирение — примирение с этим? Напомним, что и в Первую, и во Вторую мировую войну русские оказывались в самых тяжелых условиях в лагерях военнопленных, и они

180

же оказывались безусловными рекордсменами по побегам из этих лагерей. А разве самопожертвование в бою не свидетельство свободолюбия? Матросов и Гастелло — лишь два имени из сотен и сотен. И символично, что первый таран — акт самопожертвования в войне 1941—1945 гг. совершил Иван Иванович Иванов, памятник которому стоит на стыке г. Фрязино и с. Гребнево в Московской области.

Факт сам по себе мало о чем говорит, все познается в сравнении. Попытайтесь в Европе найти массовое казачье вольное движение, партизанское движение, самопожертвование в бою русских масштабов или аналогичное сопротивление Гитлеру, и вы убедитесь, что в «свободолюбивой» Европе нет ничего похожего. И Вена, и Париж, и многие другие столицы сдавались без боя. Иными словами, мера свободолюбия в русском народе была много выше европейской. В результате сравнительно-исторического анализа этот факт неоспорим.

Откуда же такое постоянство в стремлении обвинить русских в отсутствии свободолюбия и рабских наклонностях? Вот главный вопрос. И речь явно идет о различных пониманиях свободы в русском и европейском смысле. По-европейски это так: свобода и воля понимаются «как вполне реальная способность человеческого тела активно двигаться в мире других тел природы, активно воздействуя на них и подвергаясь их активному противодействию, т. е. испытывая «страдательные», пассивные состояния. Но в таком понимании воля ничем не отличается от мышления, от разума. Это просто лишнее название для мышления, для способности строить свой действия, считаясь с природой (с формой и расположением) всех внешних тел, а не со своими собственными внутренними содержаниями» 1 . Наивысшая свобода возможна только в сознании, в «чистом эле-

1 Ильенков Э. В. Философия и культура. М., 1991. С. 106.

181

менте самодеятельного мышления» (Гегель), который единственно свободен от чувственной стихии. Помыслить это и означает освободить. «Феноменология» Гегеля на место всей человеческой деятельности ставит «абсолютное знание», знание потому, что это есть единственный способ существования самосознания, а самосознание рассматривается как единственный способ существования» 1 .

Субъект, как представитель единичного самосознания, резко выделяется и противостоит окружающей его косной, темной, враждебной эмпирической стихии, которая давит на него со всех сторон и стремится подчинить своему неразумному влиянию. Он вынужден вести жестокую борьбу с влиянием враждебного окружения, отстаивая собственное пространство, необходимое для его элементарного существования, и одновременно старается расширить границы своего личного влияния. Процесс освобождения от внешних ограничений рассматривается как осуществление накопленного знания, направленного на завоевание природного и социального пространства. Именно знание и сила, проистекающие из него, гарантируют индивиду победу над враждебным инобытием. Вполне закономерно, что философское научное сознание представляет собой высшее осуществление свободы. Однако мир, объективная реальность, не может без остатка превратиться в чистую мысль, так как в этом случае он перестанет быть самим собой, следовательно, свобода знания или самосознания рано или поздно придет в противоречие с действительностью. И здесь возможны два варианта, ведущих фактически к одному итоговому результату. В первом случае субъект рассматривает мир только в меру его соответственности понятию или идее; все то, что не укладывается в рамки логической схемы, или не принимается в расчет, или объявляется ничтожным, ничего не значащим, не имеющим ценности

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 37.

182

предметом. Если же наличная действительность отвечает требованиям рассудка или господствующей идеи, она объявляется разумной и принимается полностью и безоговорочно. В этом случае велика вероятность принятия временного, случайного, относительного за вечное, существенное и абсолютное. «Наличные — исторически сложившиеся, а потому и исторически преходящие — силы и способности людей при этом неизбежно начинают представляться лишь с их «позитивной» стороны, со стороны одних лишь «плюсов», одних лишь «достижений» и «завоеваний», а все необходимо связанные с ними «минусы» начинают казаться более или менее случайными и несущественными деталями, лишь досадными «недоделками», «отдельными недостатками», не заслуживающими особого внимания...» 1 . Живой пример Гегеля с его абсолютизацией прусской государственности прекрасно подтверждает реальность существующей опасности. Последнее, в свою очередь, приводит к искажению представлений о свободе и в конечном счете превращению ее в свою собственную противоположность. Индивид начинает отождествлять себя с громадной мощью всеобщего, становится медиумом этой безумной силы, растворяется как личность в разумной системности целого.

Во втором случае, обнаружив, что идея не в состоянии победить эмпирическое многообразие, субъект разочарованно непреклонно отвергает «гнусную» действительность я горделиво замыкается в границах самосознания. Достижение истинного состояния свободы провозглашается уделом избранного меньшинства, мудрецов, стоящих выше косной и слепой существующей реальности и не нуждающихся ни в ком и ни в чем.

Здесь наблюдается предельно выраженная космополитизация сознания, отрицание всего существующего, в том числе государства и Родины, надменность, высокомерие и

1 Ильенков Э. В. Указ. соч. С. 129.

183

полнейшее презрение к человеку и обществу, принципиальный отказ от любых форм гражданской активности. Конечно, если в хаосе эмпирии не существует никаких признаков разумности, то не существует и реальной возможности вести рациональные, целеполагающие действия, тем более в общественно-политической сфере жизни. От презрения к невежественной человеческой толпе, «черни» до идеи «правящих элит», тирании и деспотизма расстояние невелико.

Процесс самоосвобождения человека есть в то же время процесс самоутверждения и самоактуализации. Состояние свободы и независимости достигается в результате жестокой, героической борьбы, с помощью собственных неимоверных усилий, благодаря личным способностям, знаниям и силе. Состояние личной свободы есть «результат трудной работы самого человеческого тела внутри телесного же мира — способность, которая и рождается и развивается только его собственной активностью» 1 . Приобретение свободы есть исключительно личное достижение индивида. Он никому не обязан ничем, кроме самого себя, ему некого благодарить за обретенную волю и самостоятельность. Естественно, что процесс достижения свободы культивирует чувство собственного достоинства, самоуверенности и самоценности личности, постепенно переходящее в откровенный, торжествующий культ индивидуализма со всеми вытекающими из него последствиями. Чем шире пространство собственного влияния, тем свободнее чувствует себя индивид, тем острее чувство собственного достоинства, тем сильнее горделивое самолюбование достигнутыми успехами. Состояние обретенной независимости ставится в прямую зависимость от размера завоеванной территории. Причем этот отвоеванный участок действительности рассматривается как плацдарм для последующих наступательных действий, временно нуждающийся в четком отграни-

1 Ильенков Э. В. Указ. соч. С. 107.

184

чении и твердой защите от влияния окружающей враждебной эмпирической стихии. Конкретный, покоренный участок территории есть не что иное, как частная собственность героя-победителя. В данном случае не берутся политэкономические характеристики института частной собственности. Здесь частная собственность — это, скорее, определенное качество жизни. Кстати, в английском языке слово privacy несет как раз соответствующую смысловую нагрузку и «обозначает некое качество жизни, определяемое реальной возможностью человека осуществить автономию и свободу в той сфере жизни, которая может быть названа «частной». Это слово-термин употребляется и для выражения права человека на автономию и свободу в частной жизни, права на защиту от вторжения в нее других людей, органов власти или каких-либо общественных организаций и государственных институтов. И вот что примечательно. Если в английском языке существует слово-термин, емко обозначающее это право человека, то в русском языке сколько-нибудь адекватного по содержанию и смыслу слова нет» 1 . Одной из основных черт качества жизни, базирующегося на принципе частной собственности, несомненно, является «отгороженность от целого — от народа, от нации, от государства, от человечества и от своего ближайшего соседа. Каждый норовил обрубиться в свой собственный феод, отгородиться стенами замков и от побежденных, и от соплеменников, утвердить на своей территории свою волю и свою выгоду. Вследствие этого и немецкий бауэр живет гордо и замкнуто, хищно и скучно. Каждый двор — это маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального» 2 . Отгороженность реально осуществляется с помощью развитой системы экономиче-

1 Замошкин Ю. А. Частная жизнь, частный интерес, частная собственность // Вопросы философии, 1991, №1. С. 3—4.

2 Солоневич И. Л. Народная монархия... С. 130, 149, 150.

185

ских и политических прав, гарантирующих и обеспечивающих определенный минимум индивидуальной свободы. Отгороженность и создает пресловутую четкость: я отгораживаю и самого себя, и все свои права с той степенью точности, какая только возможна при современном состоянии юридической техники. Отец, тратя деньги на обучение сына, записывает в свой гроссбух все расходы — до последнего пфеннига. Вы садитесь в автомобиль вашего лучшего друга, и перед вашим носом прибита табличка, на которой написано, что в случае катастрофы приятель никакой финансовой ответственности не несет: если этой таблички не будет, то он рискует, что в случае какой-нибудь автомобильной неприятности вы всю жизнь будете сосать у него деньги в возмещение за пережитое вами нервное волнение» 1 . Все это факты повседневной жизни современного западного человека. В самом принципе частной собственности заложена тенденция к бесконечному увеличению и расширению. Весь мир, вся Вселенная рассматриваются в качестве объекта освоения и обладания, как потенциальная частная собственность, но пока временно остающаяся вне влияния человека, непознанная, а потому чужая и опасно враждебная. Но подчинить себе всю Вселенную земной человек не в силах, поэтому абсолютный идеал свободы явно недостижим, но направление, двигаясь по которому он может достигать все большей и большей свободы, задано совершенно точно и однозначно. Движение к абсолютному состоянию свободы не имеет внутренней меры и представляет собой типичную «дурную» бесконечность — бесконечный ряд конечных содержаний. Движение к свободе есть бесконечное множество абсолютно дискретных, статических друг в отношении друга участков, четко разграниченных между собой всякий раз: на окраине покоренной территории ставится граница.

1 С о л о н е в и ч И. Л. Народная монархия... С. 274—275.

186

потом снимается и переносится немного подальше (немного — в смысле некоторой единицы длины, вполне конечного числа) и так далее до бесконечности. Но именно поэтому содержание свободы адекватно передается с помощью рациональных средств — переводится целиком и полностью на язык логики, строгих логических определений («осознанная возможность», «познанная необходимость» и т. п.). Процесс достижения свободы идет в плоскости чисто количественной, а любое количество живет числом, потому наличное состояние достигнутой свободы вполне измеряемо, счисляемо и фиксируемо. Западные исследователи, особенно социологи, насчитывают свыше тридцати видов свобод личности и используют в процессе работы таблицы, графики, системники, тесты и т. п., призванные показать реальную степень существующей свободы. Так как абсолютный идеал свободы абстрактен, а стремление к нему, процесс его достижения, напротив, жизнен и напряжен, но принципиально ограничен, и потому идеал принципиально недостижим, возникает бесплодное, «злое», возбужденное желание все большей и большей свободы, переходящее в необузданную жажду свободы, необузданную страсть к независимости. Наличной свободы постоянно не хватает, и это обстоятельство способствует тому, что свобода становится одной из наивысших ценностей гражданского общества и всегда находилась и находится в первом ряду ценностей 1 .

Индивид, как отвлеченная единичность, находится во враждебном отношении не только к окружающему миру, природе, но и обществу, к себе подобным, которые также стремятся расширить степень своего влияния, а значит, и собственной свободы. Здесь каждый рассматривает другого в качестве опасного конкурента, желающего ущемить противника и занять его место, индивид представляет собой не

1 Шилов В. Ценностная концепция социализма. М., 1991.

187

условие, позволяющее личности раскрыть свои собственные способности, выявить собственную свободу, а препятствие для осуществления личной свободы.

А определяемая частной собственностью индивидуальная свобода «ставит всякого человека в такое положение, при котором он рассматривает другого человека не как осуществление своей свободы, а, наоборот, как ее предел» 1 . Активные действия, направленные на другого индивида, отражаются от него, как от своеобразного препятствия, и возвращаются бумерангом обратно, превращаясь из действия, направленного на другого, в действие, направленное на самого себя. И это индивид должен всегда помнить. В целях собственного самосохранения, в процессе взаимодействия с себе подобным, человек вынужден делать добро ближнему, но внутри себя он вовсе не намерен искренне и бескорыстно доставить радость другому, но именно от вынужденности, принудительности и возникает, тлеет под спудом ненависть и отвращение к этим видимым проявлениям «любви» и «согласия». Общество состоит из «толпы одиноких», чуждых друг другу, замкнутых, независимых «атомов». Все живут своей личной «частной» жизнью и соприкасаются в процессе общения лишь внешними сторонами, координируют по необходимости свои действия.

Основу социальных отношений составляет право, а не совесть, которая свободна от всякой принудительности. Господство закона снимает чувство личной вины, обезличивает акты совести и постепенно выхолащивает, формализует межчеловеческие отношения. Самоограничение в действиях индивидов происходит не столько из внутренних религиозно-нравственных императивов, а значит — свободно, сколько в силу принудительной системы ограничения, существующей в форме юридических норм, правил и

1 Платонов С. После коммунизма. М., 1989. С. 127.

188

постановлений. Внутренний, духовный мир человека не включается в систему межчеловеческих отношений, которая ограничивается исключительно внешним контактом. Никто друг за друга никакой ответственности не несет, заботы и помыслы, надежды и верования остаются сугубо личным делом каждого, что абсолютно не мешает сохранению общих принципов сожительства. Здесь нет и вряд ли может возникнуть чувство глубокой благодарности к другому человеку, но неизменно существует себялюбивое чувство безопасности, т. к. есть известное ручательство (право, закон), в силу которого ближний, рядом живущий принужден помнить свои общественные обязательства поступать так, а не иначе. Для сограждан не особенно важно, каково мое внутреннее настроение (идеалы, ценности, намерения, побудительные мотивы), для них существенно лишь внешнее поведение, потому что только последнее касается их благополучия, выражает мое отношение к ним. Это дает совершенный произвол в душевной жизни 1 . Выражением и вместе с тем оправданием состояния внутреннего духовного произвола является принцип плюрализма, принцип равноценности идей, мнений, представлений, существующих в обществе. Суждения по каким-либо вопросам не имеют здесь объективно-истинного содержания, выражают лишь субъективные установки тех, кто их высказывает, следовательно, каждый имеет право придерживаться тех принципов, которые ему по тем или иным причинам наиболее предпочтительны. В одном ряду уважаемых граждан государства, если, конечно, не нарушил правила «не пойман, не вор», оказываются и ростовщики, шулера, проститутки и т. п. Все внимание сосредоточивается на внешних формах существования (правила поведения, этикет, церемонии и т. п.). Бесспорно, что упор на внешние нормы общежития оказы-

1 Сергий Страгородский. Православное учение о спасении. М, 1991. С. 17.

189

вает благотворное влияние на общую культуру поведения. Вежливость, благопристойность, сдержанность, любезность были и остаются своеобразной визитной карточкой европейца. Но напрасно искать здесь задушевности, сердечной теплоты и ласки, добродушной искренности. Для «юридического» мироощущения это уже излишество и необязательная роскошь. «Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение» 1 . За личиной вежливой корректности скрывается холодный оттенок равнодушия, подозрительной осторожности и, порой, откровенной враждебности. Отлаженные приемы общежития, отточенные манеры и выражения, изящные жесты и движения отдают мертвенным холодом, т. к. люди «не участвуют в этих формах ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем. Сами собой, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего» 2 . Порой за броским видом благополучия скрывается последняя нужда, горе и боль, что так поражает русских людей в Европе и Америке. Спервоначала очень казалось необыкновенно и даже так, словно совсем не знают нужды и нет людей, чтобы голодали. А потом уж на своей шкуре узнали, что и здесь нужда, а если не больше, то, пожалуй, нашей и потужее, потому — на последний конец не пойдешь, как у нас, просить с протянутой рукой, а если прихватит безысходность, конец один: ложись, как собака, под куст.

«Казалось нам сперва, что совсем нет в этой стране нищих, а потом разглядели, что нищих, пожалуй, и больше, только тут они по-особому: при воротничках и обязательно иметь вид бодрый и веселый, чтобы не оскорблять всеобщего благообразия. Узнал я впоследствии, что запрещает здешний закон (дело происходило в Англии времен Первой

1 Пушкин А. С. Историческая проза. М., 1991. С. 14.

2 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: в 30 т. Л., 1973. Т. 5. С. 316.

190

мировой войны) собирать милостыню и каждый обязан заниматься работой, потому и ходят по улицам люди с трубами, бьют изо всех сил в барабаны или сидят на панели и рисуют по асфальту мелом картинки. Теперь я хорошо понимаю, что тут, ежели по-нашему, ради Христа да на глазах слезы, хоть год торчи на углу — ни единая душа не подаст!» 1 Именно из сохранения «всеобщего благообразия», этакого священного негласного закона европейской жизни, европеец, по наблюдению русских путешественников и эмигрантов, легко переносит самые язвительные оскорбления, но совершенно не терпит малейшего публичного конфликта, тем более скандала, ибо в этом случае рушатся незыблемые устои жизни.

Право отрывается от нравственного, тем более религиозного источника и становится самодовлеющей абсолютной ценностью, гарантом безопасности существования независимого индивида гражданского общества. Весь объем, все глубинное содержание свободы полностью отождествляется с наличием определенного минимума неотъемлемых прав личности, которые выступают как посредник между человеком и его свободой, посредник, в которого он вкладывает всю свою человеческую свободу, тем самым происходит процесс овеществления, материализации внутренней, духовной свободы личности.

Причем принцип равноценности существующих в обществе взглядов, идеалов, теорий последовательно приводит к обесцениванию ценностей, ценность понимается как потребность, а это, в свою очередь, в конечном счете означает господство инстинктов, укорененных в биологической природе человека, как наиболее сильных по степени влечения. Содержание свободы теряет духовное намерение и понимается прежде всего как неограниченная возможность для удовлетворения индивидуальных потребностей. «Сво-

1 Соколов-Микитов И. Повести и рассказы. М., 1988, С. 208.

191

бода индивидуумов реализуется в выборе того, что они предпочитают для удовлетворения своих потребностей» 1 . Данное понимание свободы целиком совпадает с бесконечным движением и абсолютной освобожденностью, т. к. потребность не содержит в самой себе предела своего возрастания, не имеет в самой себе сдерживающей меры и потому стремится к безграничному возрастанию. «Чем больше есть, тем больше хочется!» Потребление из естественной функции человеческого организма превращается в своего рода «священную обязанность», исполнение которой прямо зависит от меры индивидуальной свободы потребителя. Соответственно первоочередными ценностями становятся базисные явления гражданского общества — частная собственность, прибыль, власть, предоставляющие широкие возможности для наиболее полного удовлетворения собственных потребностей, а значит, и свободы 2 .

Современному потребительскому обществу присуща негативная концепция свободы, где свобода есть прежде всего процесс освобождения от посторонних сковывающих ограничений, препятствий, мешающих процессу удовлетворения потребностей. Негативная концепция свободы, при всех ее достоинствах предполагающая прежде всего активного, инициативного, смекалистого человека, имеет серьезную опасность. «Отрицательная свобода, будучи доведена до своего предела и продумана до конца, делает нас рабами собственного «я», собственных иррациональных капризов» 3 . Теория абсолютной независимости оборачивается своей полной противоположностью — законченным рабством. «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом», — подводит итог один из героев Достоевского.

1 Я с п е р с К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 132.

2 Ф р о м м Э. Иметь или быть. М, 1986. С. 95.

3 Левицкий С. А. Трагедия свободы // Социс, 1991, №4. С. 135.

192

Качество жизни, базирующейся на частной собственности, тесно связано с вполне конкретным типом экономических отношений — так называемым «рыночным». Автономия индивидуума впрямую зависит от особого уклада экономической и социальной деятельности — предпринимательства, понимаемого, в данном случае, в предельно широком смысле, как деятельность человека, ставящего перед собой конкретные цели, достижение которых осуществляется при помощи наиболее эффективных средств.

Предпринимательство может существовать только в условиях свободного пространства, необходимого для развития частной инициативы, т. е. работает в рамках той же самой негативной концепции свободы. Становлению рыночных отношений предшествует «процесс освобождения личности от пут, которые приковывали ее к привычным или предписанным способам повседневной действительности» 1 , т. к. для организации массового производства надобно наличие свободной рабочей силы. Процесс освобождения от традиционных идеалов, норм, ценностей объявляется неоспоримым благом. «В этой расширяющейся способности действовать без препятствий со стороны других и заключается наиболее ощутимая ценность, благо человека» 2 . В пределах свободного пространства каждый стремится захватить побольше свободы, достичь максимально возможного, естественно, потеснив при этом конкурента. Стремление к постоянно возрастающему объему личной свободы приводит к следующему результату: «Основу отношений между индивидами составляют соперничество, страх и антагонизм» 3 , ибо никто не желает быть аутсайдером, неудачником, отверженным.

1 X а й е к Ф. Дорога к рабству // Вопросы философии, 1992, №12. С. 114.

2 Там же.

3 Ф р о м м Э. Указ. соч. С. 138.

193

Общее состояние межчеловеческих отношений в гражданском обществе наиболее точно и емко выражено в известной формулировке Т. Гоббса «война всех против всех». Последовательное развитие событий завершается установлением диктатуры сильнейшего меньшинства, диктатуры «самых дельных людей» (Ясперс), и крахом свобод других, менее удачливых и менее приспособленных к «рыночным» условиям сограждан.

В целях самосохранения и безопасности, из жгучей потребности ужиться всем вместе, граждане вынуждены пойти на создание государства и добровольный отказ от части личных «неотчуждаемых» прав. Демократическое государство «необходимо лишь постольку, поскольку нужно оградить общее достояние от полной катастрофы». «Они объединяются ради того, чтобы существовать предоставленными самим себе и защищать «естественные» права, которые не могли защитить ранее. А далее они используют введенное перемирие для того, чтобы заняться реальным делом жизни: достижением частного материального благополучия для себя и своих семей» 1 . Государство воспринимается как неизбежное, но полезное «зло», т. к., с одной стороны, оно ущемляет, ограничивает личные интересы и волю индивида, с другой — выполняет функции «стража» и «арбитра» действий граждан, преследующих свои личные цели. От двойственности восприятия и происходит жесткое, строгое и четкое разграничение на сферу частно-личного интереса и государственно-общественного. «Здесь государственная обязанность принимается как уступка некой необходимой силе, хотя бы не зловредной, но все-таки чужой. Уступка эта делается для сохранения той доли своей свободы, которая окажется возможной, а следовательно, охотное согла-

1 Кемпбелл Дж. Свобода и сообщество // Вопросы философии, 1991, №12. С. 113.

194

сие принять обязанность обусловливается в личности тем, сколько за это дадут прав» 1 . За гражданином признается законное право отстаивать своекорыстный интерес, но требование любить государство, страну совершенно не обязательно и даже нелепо. Вероятно, именно поэтому европейская история не знает народных войн (движение французского Сопротивления в годы Второй мировой войны несопоставимо по масштабу и накалу борьбы с партизанским движением на оккупированной территории Советского Союза). Действительно, если не сильно затронут личный интерес и частная жизнь, то идти воевать за неудачников, за пострадавших и подвергать смертельной опасности высшую ценность — собственную жизнь, без которой не будет и материального благополучия и свободы, не имеет ни малейшего смысла.

Другая характерная черта, присущая и европейцу, и американцу — то постоянное недоверие к власти, критическое отношение к власти и жажда власти, воля к власти. Отчужденное восприятие государства как внешнего, враждебного начала, старающегося поглотить независимого субъекта и включить его в качестве «послушного» винтика в состав единого, всепоглощающего механизма политической системы, и порождает критическое, «свободолюбивое» отношение к властным структурам, стремление ослабить влияние государства и поставить его под строгий контроль. Принцип разделения властей на судебную, исполнительную и законодательную и должен исполнять это требование. Аполитичность (я преследую личные цели, занимаюсь частным делом и мне нет дела до политических игр) сменяется явной заинтересованностью и политической активностью, т. к. «политика и есть конституирование публичного

1 Тихомиров Л. А. Единовластие как принцип государственного строительства. М, 1993. С. 166.

195

правительства для свободного действия» 1 . Вместе с тем, сам принцип власти дает максимальную возможность осуществления своих прав, своей воли, поэтому естественно и стремление к обладанию властью, абсолютной властью. Власть понимается как господство, безграничное могущество, а ведь свобода и приобретается здесь силой и могуществом. «Мне не нужно денег, или, лучше, мне не деньги нужны; даже и не могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего нельзя приобрести без могущества: это уединение и спокойное сознание силы! Вот полное определение свободы, над которым так бьется мир!» Сила родит право, а право требует власти. «Правовое» мировоззрение предполагает юридическую основу власти, но никогда не предполагает моральной. Ограждение собственного жизненного пространства от чужого влияния осуществляется с помощью развитой системы экономических, политических и прочих «неотъемлемых» и «неотчуждаемых» прав и свобод личности. Право, количество прав является критерием свободы индивида, «права выражают высшую степень свободы, возможную в данное время» 2 . Потому и свойственно западному человеку щекотливо-трепетное, страстное отношение к «священным» «врожденным» правам личности. Именно политической свободе придается основополагающий, базисный, «онтологический» статус, что, в свою очередь, означает отождествление свободы с конкретной формой государственного устройства, а точнее с «правовым» государством, с демократией. «Политическая свобода должна создавать возможность для всех остальных свобод человека. Политическая свобода есть демократия» 3 .

1 А р е н д т X . Человеческое условие // Вестник МГУ. Серия «Философия», 1991, №6. С. 82.

2 Кемпбелл Дж. Сообщество и свобода... С. 122.

3 Я с п е р с К. Смысл и назначение истории... С. 175—176.

196

«Человек становится свободным при определенной организации власти и политических институтов, гарантирующих политическую свободу» 1 . Отсюда вытекает типичная установка либерально-гуманистического мировоззрения: любая форма государственного устройства, не совпадающая с либеральной демократией, с «правовым» государством, объявляется заведомо тоталитарной. Демократ — это свободная, независимая, самодеятельная личность, монархист — раб по своей духовной сути.

Либерально-демократическая концепция государственного устройства признается наиболее эффективной в деле организации и сохранения индивидуальной свободы и торжественно провозглашается венцом и окончательным итогом политической истории человечества (Фукуяма). Однако, по справедливому замечанию русских философов, в частности Карсавина, демократия (в ее западноевропейском варианте) является переходным периодом между анархией (абсолютной свободой, произволом) и тоталитаризмом (абсолютным рабством). Дело в том, что в «правовом» государстве исходное состояние войны всех против всех сохраняется, но в более благообразной форме — юридического сутяжничества. Оные действия индивидом регулируются жесткими правилами, нормами, законами, нарушение которых воспринимается как дерзостный вызов всему общественному строю. Индивидуальная свобода находится по-прежнему в состоянии постоянной опасности. «Демократия — это область беспрецедентных экспериментов, где исчезают последние вехи уверенности» 2 . Зыбкость, шаткость, неопределенность ситуации, анонимность угрозы индивидуальной свободе, страх за окончательную и полную потерю личной независимости порождают стрем-

1 А р е н д т X Человеческое условие... С. 82.

2 Л е ф о р Клод. Демократия // Опыт словаря нового мышления. М., 1989. С. 467.

197

ление к универсальному миропорядку, рационализирующему все стороны социальной жизни, но гарантирующему вполне определенный твердый минимум личной свободы, средств к существованию и достаточно стабильный уровень удовлетворения материальных и духовных потребностей. Для европейской философской мысли всех времен характерен напряженный поиск социальной формулы, позволяющей на научной основе конструировать, просчитывать и контролировать общественную реальность. Свидетельством тому — различные утопические проекты государственного устройства от пифагорейцев и Платона до современных концепций технократических элит. Философская мысль стремится к созданию такого социального тела, которое находилось бы под непрерывным действенным управлением, наблюдением и контролем со стороны компетентного центра, превращающего все существующее в хорошо отлаженный механизм. Но абсолютная регламентация всех сторон человеческой жизни и есть пресловутый тоталитаризм. Так, «...либеральная демократия, с ее культом внеэтнического индивидуализма, готовит себе погибель в своих собственных пределах. Эмбрионы тоталитаризма таятся в подполье либеральной демократии и эмбрионы эти, питаясь всеми пороками непросветленной свободы, быстро обрастают агрессивным телом. Так в недрах свободы имманентно порождаются силы рабства, ждущие лишь своего часа...» 1 , часа, когда граждане сами, в силу различных обстоятельств, откажутся от собственной свободы в пользу твердых гарантий социальной обеспеченности и материального благополучия, в пользу сытого рабства.

Итак, в европейском самосознании представление о свободе развивается в русле негативной концепции свободы и понимается прежде всего как освобождение от любого рода ограничений, принуждения и привязанностей. Содер-

1 Левицкий С. А. Трагедия свободы... С. 177.

198

жание свободы отождествляется со следующим набором признаков: независимость, нестесненность, безбрежность, безграничность и т. п. Данный ряд признаков характеризует, в основном, наружность, внешнюю сторону свободы, оставляя в стороне глубинную сущность содержания свободы, ее внутреннюю ценностную наполненность и необходимость.

Положительный аспект содержания свободы подразумевается сам собой: освобождение выступает как необходимое условие для развертывания сущностных основ человека, максимально возможного самоутверждения и самоактуализации личности, что, в свою очередь, предполагает пространственную агрессию. Свобода есть расширение жизненного пространства. Именно расширение собственной сферы влияния, выраженное в существующей системе экономических, политических и гражданских прав индивида, и является критерием прогресса, свободы, меры личной развитости и независимости. Процесс развития свободы осуществляется в ходе поступательного движения к абсолютному идеалу свободы, где каждый последующий шаг есть еще одна, очередная ступенька к совершенному царству свободы. Категория свободы в либерально-гуманистическом мировоззрении имеет одноплоскостное, горизонтальное измерение «длины» и «ширины», но лишена основного качества — «глубины», т. е. надындивидуального ценностного содержания, а потому смысл свободы однозначен, в сердцевине своей неподвижен и статичен. Свобода никогда не может завершиться, ее вечно не хватает, и потому она стремится к постоянному количественному росту, к постоянному расширению. Естественно, что в иерархии ценностей европейского общества свобода занимала и занимает одно из самых почетных и высоких мест и провозглашается одной из главных человеческих ценностей.

В русском национальном сознании, воспитании и созревшем лоне православия определение свободы имеет

199

свои особенности. Свобода — это «образ существования необходимости» (Л. П. Карсавин), проявление священной необходимости. Необходимость здесь понимается не как что-то чуждое, высшее, противостоящее свободе, напротив — как близкое, родное, драгоценное, как та высшая ценность — Святыня, Главный предмет (И. А. Ильин), «которым только и стоит жить и за который следует умереть». Самодовлеющее значение свободы сразу же уходит на задний план, а основное внимание уделяется тому высшему, всеопределяющему началу, от которого и зависит содержание и значение свободы. Сама по себе проблема свободы, как самозамкнутого, не выходящего из собственных границ начала, по-видимому, не столь важна для русской философской мысли по сравнению с европейской философской традицией. Уже на уровне обыденного сознания существует твердое убеждение, что свобода, вне связи со священным предметом, не представляет из себя особой ценности. «Свобода есть просто пустота, простор.

— Двор пуст, въезжай кто угодно. Он не занят. Свободен.

— Эта квартира пустует. Она свободна.

— Эта женщина свободна. У нее нет мужа, и можете ухаживать.

— Этот человек свободен. Он без должности. Ряд отрицательных определений, и «свобода» их все объединяет. Я свободен, не занят.

От «свободы» все бегут: работник к занятости, человек — к должности, женщина — к мужу. Всякий — к чему-нибудь.

Все лучше свободы, «кой-что» лучше свободы, хуже «свободы» вообще ничего нет, и она нужна хулигану, лоботрясу и сутенеру» 1 . Такое пренебрежительное» отношение к свободе со стороны европейца или представителя «сво-

1 Розанов В. Уединенное. М., 1990. С. 338—339.

200

бодолюбивой» российской интеллигенции всегда казалось кощунственным, диким и варварским. Не говоря уж о личных правах и свободах граждан, к наличию которых у обычного российского обывателя явно прохладное отношение. Личная свобода крестьян никак не основа, а скорее несколько противоестественное состояние. Все, что усиливает личную свободу большинства, не есть основа, а большее или меньшее расшатывание основ. Перенести кой-как свободу — можно, считать ее основой — нельзя 1 .

Мало этого. Из глубины веков доносится прямое предупреждение явно тоталитарного духа: «Остерегайся собственной свободы, предшествующей порочному рабству» (Исаак Сирин).

Последовательно проведенная освобожденность, отрицательная свобода есть не что иное, как пустота, бессодержательность, безобразность. Она свободна даже от самой себя, равно ни от чего не получает ограничения, различенности и определенности, а потому о ней и нет возможности что-либо высказать, кроме как — ничто.

Именно в православии свобода имеет непреходящее значение, и ценность, и духовное достоинство. Свобода есть существенно необходимое свойство человеческой природы, отличающее его от животных 2 . Апостол Павел прямо возглашает: к свободе призваны вы, братие, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовию служите друг другу (Галатам Б: 13). Чувство же Любви принципиально невынудимо и проистекает из «свободно-поющего сердца». Само православие есть религия милости и любви и помимо их существовать не может. «Отличие православия от всех остальных религий мира заключается (помимо догматической стороны этого вопроса)

1 Леонтьев К. Избранное. М., 1993. С. 209.

2 Макарий. Православно-догматическое богословие. СПб., 1868. Т. 1. С. 450.

201

в признании личной духовной свободы человека, дарованной Искуплением, и личной духовной связи человека с Творцом. Это есть принципиальный отказ от автоматизма и насилия, а также принципиальное признание свободы человеческого духа, долженствующего сделать свой свободный выбор между добром и злом» 1 .

Православие, по слову Григория Богослова, ищет «не победить, а приобрести братьев по вере». При определении свободы как проявления священной необходимости, синтезом взаимодействия двух сопряженных (а не противоположных, как в первом случае) философских категорий является не знание, а любовь. Объективация любви представляет собой святость. «Святость и есть объективация Любви, подобно тому как внутреннее содержание и смысл Любви есть Святость» 2 . Святость, в свою очередь, предполагает свободу, т. к. стремление к святости, к обожению, проистекает из свободного самоопределения личности, возжелавшей всем сердцем, всем помышлением встать на путь совершенства, а свобода обязательно сопутствует святости.

Свобода в данном случае традиционно рассматривалась как свобода от греха, смерти и тления, от порабощения вещественным началом мира. Русскому миропониманию присущ принципиальный онтологизм, т. е. мир воспринимается и рассматривается в его объективно-сущем значении, в его самоценности, а так как мир бесконечен, несоизмерим с отдельным индивидом, который является всего лишь частью этого всеединства, становится совершенно ясно, что постичь и объять откровенную истину во всей ее полноте, ценности, многообразии связей и отношений человек просто не в состоянии, и это порождает здоровое чувство смирения, сознание своего недостоинства и

1 Солоневич И. Л. Политические тезисы // Наш современник, 1992, №12. С. 158—159.

2 Л о с е в А. Ф. Миф. Число. Сущность. М., 1994. С. 284.

202

несовершенства и почтительно-благоговейное отношение к миру в целом. Тогда как характерной чертой новоевропейского мировосприятия является утонченный субъективизм и психологизм, где явления и предметы мира имеют значение не сами по себе, вне зависимости от познающего, а только в том случае, если представляют собой какую-либо ценность, которая отождествляется с индивидуальной потребностью. Здесь в самом гносеологическом акте уже заложен элемент утилитаризма и героизма. Европейское мировосприятие Нового времени выдвигает на первый план отдельные, дифференцированные субъективные способности или всего субъекта, напрягая это до противоестественных размеров; все же прочее превращается в некое аморфное чудище, в безглазую тьму, в бесконечно расплывшийся, черный и бессмысленный, механический мир ньютоновского естествознания. Отсюда такие лозунги, как знание без веры, такие вероучение и мифология, как о всемогуществе знания, это постоянное упование на науку, на просвещение, этот слепой догмат «в знании — сила» 1 .

Чем больше человек знает, тем он свободнее по отношению к действующим законам природы, а знание он получает в результате собственных усилий, что и служит все возрастающему самомнению о собственных способностях, возможностях, чувству собственного достоинства, незаметно переходящих в горделивое самодовольство собой. В православии же, как известно, гордость и тщеславие являются базисным, основным грехом, на почве которого произрастают остальные разновидности пороков, а потому требуется особенное внимание (самый незаметный, а потому опасный!) к преодолению его. «Особенное внимание должно обратить на действие в нас тщеславия, которого действие на кровь очень трудно усмотреть и понять. Тщеславие

1 Лосев А. Ф. Миф. Число. Сущность... С. 117.

203

почти всегда действует вместе с утонченным сладострастием и доставляет человеку самое тонкое греховное наслаждение. Яд этого наслаждения так тонок, что многие признают наслаждение тщеславием за утешение совести, даже за действие Божественной благодати. Обольщенный этим наслаждением подвижник мало-помалу приходит в состояние самообольщения; признавая самообольщение состоянием благодатным, он постепенно поступает в полную власть падшего ангела, постоянно принимающего вид Ангела светлого, — делается орудием, апостолом отверженных духов. Тщеславие растлевает душу точно так же, как блудная страсть растлевает душу и тело» 1 .

Да и обыденное сознание русского человека, по тонкому наблюдению Л. Карсавина, весьма скептически и иронично относится к горделивому чувству «собственного достоинства»: слово «персона» всегда отождествляется с наружным, с необоснованно важно надутым видом человека и несет явно негативный смысловой оттенок.

В процессе познания сам мир открывается познающему своими энергиями и требует соответствующего отклика в человеке, т. е. ответного открыто-бескорыстного, «наивно-целомудренного» восприятия открывающейся реальности. Здесь, для объективного и подлинного постижения истины процесс самоочищения и самосовершенствования субъекта есть настоятельная необходимость. С острого осознания собственной недостаточности, а коли так, то и порочности, и начинается трудный путь восхождения к святости.

Освобождение от греха, т.е. от рабства собственных страстей — бесстрастие, достигается в процессе всестороннего, строжайшего подвижнического делания — аскезы. «Аскеза — средство, причем негативное, воздержание и

1 Сочинения еп. Игнатия Брянчанинова. СПб., 1905. Т. 2. С. 217— 218.

204

недопускание низших психофизических потребностей» 1 . Казалось бы, это та же самая, несколько видоизмененная отрицательная концепция свободы — освобождения, характерна новоевропейскому миропониманию. На деле же, аскеза есть не чисто отрицательный путь подавления страстей и пороков, но в самой себе содержит положительный аспект содержания свободы. По-настоящему свободен не тот, кто занимается постоянным обуздыванием страстей, «так, что они всю жизнь бушуют в нем, а он занят тем, чтобы не дать им хода, но тот, кто их духовно облагородил и преобразовал. Свобода от страстей состоит не в том, что человек задушил их в себе, а сам предался бесстрастному равнодушию, но в том, что страсти человека сами, добровольно и целостно, служат духу и несут его к цели» 2 . «Воздержание, в своем полном осуществлении, при условии правильного, целесообразного пользования им, обеспечивает достижение не только отрицательной цели искоренения пороков, освобождения от страстей, но вместе с тем, необходимо предполагает и положительное совершенствование христианина путем приобретения добродетелей, противоположных порокам» 3 . Добродетели, постепенно переходящие в навык, в привычку, в повседневный образ жизни, составляют некое положительное, ценностное содержание свободы. Строгие аскетические упражнения выполняют только служебную функцию; главное внимание отдается духовному устроению внутреннего мира личности. В святоотеческой традиции разработана стройная и гибкая система постепенного и последовательного восшествия к стяжанию Духа Святого — основной цели каждого христианина — путем «невидимой брани», т. е. борьбы на

1 Концевич И. М. Стяжание Духа Святого. Изд. моск. патриархии, 1993. С. 59.

2 И л ь и н И. А. Собр. соч. в 10 т. М., 1993. Т. 1. С. 96.

3 Зарин. Аскетизм. СПб., 1907. Т. 1. Кн. 2. С. 610.

205

тончайшем душевно-духовном уровне, уровне помыслов и «движений сердечных». Сосредоточенность человека на «трезвении сердечном» и «умном делании» позволяет одним, наиболее «совершенным» достичь вершин святости, другим — рядовому большинству, руководствоваться в своем поведении, поступках, общественных отношениях прежде всего голосом совести, действие которой свободно по определению. «Она действует вопреки слепым зоологическим побуждениям собственного естества, обуздывает их. Она руководствуется не навязанными мне юридическими нормами и приказом начальства, но только собственным нравственным убеждением — собственным веросознанием. Совесть — это бунт против естественно-биологической и принудительно социальной детерминации поведения и в этом смысле прорыв от рефлекторного автоматизма к свободе» 1 . Потому выражение «свобода совести», как и «свободная любовь», как говорится, «режет слух» нормальному среднему русскому человеку, вызывает недоумение, непонимание и подозрение. В совести нет уже ни долга, ни обязанности, все утонуло во вдохновенном порыве — свободы и любви. «То, что указывает нам совесть, к чему она нас зовет, о чем она нам вещает, есть нравственно-совершенное, не «самое приятное», не «самое полезное», не «самое целесообразное» и т. п., но нравственно лучшее, совершенное, согласно тому, как указано в Евангелии: будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» 2 . Основным регулятором межчеловеческих отношений здесь является не столько право, сколько совестное начало в человеке. Даже торговые сделки и договора в России строились на основе взаимоуважения и добровольного согласия. Своеобразным эквивалентом западноевропейского векселя

1 Бородай Ю. М. Тоталитаризм // Наш современник, 1992, №7. С. 124.

2 И л ь и н И. А. Собр. соч. Т. 1. С. 135.

206

для русского купца, крестьянина являлся обряд целования креста. Естественно, что трепетно-щепетильного отношения к личным политическим правам и свободам у русских не наблюдалось и не наблюдается. Русскому человеку присуще осознание того, что если «совестный акт исчезает, внешняя свобода теряет свой смысл, а политическая свобода начинает извращаться. Человеку остаются только две возможности в жизни: или повиноваться законам из корысти и страха, уподобляясь лукавому и неверному рабу, или не повиноваться законам, всячески изощряясь в безнаказанном правонарушении и уподобляясь непойманному преступнику» 1 . В православии давно подмечена существующая прямая взаимосвязь между духовным достоянием личности и требованием политических прав и свобод: чем порочнее духовное состояние человека, тем настойчивее, требовательнее и упорнее стремление к приобретению максимально возможного количества прав, позволяющих удовлетворять требования и желания собственной порочной воли, своекорыстных потребностей и интересов. Поэтому политическая активность по стяжанию личных прав и свобод явно не находила должного понимания у русского человека. Напротив, существует мощная и искренняя установка к отречению, самоограничению собственного своеволия, к преображению «злой» воли в духовно-просветленную. Самоограничение собственной воли, преображение в качественно лучшее состояние совершается путем самопожертвования, вплоть до полного самоотречения, а самопожертвование всегда, в той или иной степени, — подвиг. Именно поэтому подлинная «свобода возможна только через подвиг, осуществляется и закрепляется именно в подвиге» (Исаак Сирин). Высшая, всеопределяющая ценность — святыня — имеет надындивидуальную и надчеловеческую природу и вследствие этого зовет ввысь к восхождению и воспарению.

1 Ильин И. А. Собр. соч. Т. I . С. 114.

207

Подвиг — это и есть подвижение к священному Предмету, стремление к уподоблению его содержанию, выход из состояния эгоистического существования. От соприкосновения с «мирами иными» рождается неописуемый восторг и удивление, которое всегда бескорыстно. Удивление перед открывшейся взору священной реальностью — это не временная загадка, но сокровенное и цельное дивование: смиренное осознание ограниченности собственных познавательных возможностей, особенно рассудка, и одновременно стремление узнать, понять подробнее и основательнее еще неизведанно-таинственное, неисчерпаемо-безграничное и вместе с тем схожее, родное и дорогое. Радостная сопричастность вечному, премирному дает живое чувство безграничной мощи, почета и свободы: знаменитое суворовское: «Господа офицеры! Какой восторг!», брошенное в пылу жесточайшего сражения, именно и передает сопричастность абсолютной свободе. В подвиге человек обретает свободу сразу в нескольких существенных отношениях. Подвижник попирает сильнейшие биологические инстинкты природного естества, такие, как инстинкт самосохранения. Общеизвестно, что подвижники христианства могли долгое время обходиться без пищи, жить и творить в неимоверно сложнейших условиях, обладали сверхъестественными возможностями, позволяющими преодолевать непреложные законы природы. Так, ранее приводились свидетельства о подобных возможностях Сергия Радонежского. Но те же или другого рода возможности показывали герои народных войн и труженики тыла, выдерживая и преодолевая смертельные физические и духовные нагрузки. Но, может быть, самое важное — все они обретают свободу от высшей разновидности отчуждения, смерти; становятся бессмертными. И здесь не столь существенно само понимание бессмертия: в православии его личное живое бессмертие, вечная жизнь в Царствии Небесном; в диалектическом материализме — это благодарная память по-

208

томков и последующих поколений, вечная память! От уподобления и конкретного соединения со священным Предметом индивидуальная свобода и получает соответствующее ценностное содержание, смысл и направление. Свободное приятие священной необходимости означает снятие отчуждения и введение ее глубинного содержания в состав внутреннего мира личности. Необходимость становится органическим достоянием личности, а также она объективно содержательнее, несоизмеримо богаче самого индивида, следовательно, и индивид становится уже больше самого себя и выступает не столько от самого себя, сколько как представитель высшей ценности — святыни. Его личная воля совпала с высшей, универсальной «волей», но не растворилась в ней (в этом случае личность утратила бы саму себя и человек превратился в медиума, зомби, в послушное орудие слепого рока, лишился пусть слабой, ничтожной, но собственной воли и свободы), а соприкоснулась, срасталась, сплелась с другим более содержательным высшим началом и от этого-то совместного движения обретает невероятную силу и мощь, позволяющую преодолевать любые заграждения и препятствия. Лишить человека его собственной свободы можно, только физически уничтожив его. Индивидуальная воля входит в состав универсальной, а универсальная выражена посредством индивидуальной. «Высший закон совпал с желанием его сердца. Он сам и некая таинственно-священная Высшая Сила, дыхание которой он мысленно осязал в глубине своего сердца, хотели одного и того же: именно того, что он совершил. Так что он, совершая, был прав перед законом этой Божественной силы, с коей он стал тогда в некое трепетное и блаженное уединение» 1 .

Подвиг как самоочищение, самообновление личности и стремление к уподоблению священного содержания пред-

1 И л ь и н И. А. Собр. соч. Т. 1. С. 135.

209

ставляет собой пока еще первоначальную ступень святости и, следовательно, ступень к действительно свободному человеку. Это и есть русское понимание свободы — движение к совершенству и святости на святой Руси.