Дмитриев А.В. Социология юмора

ОГЛАВЛЕНИЕ

ОЧЕРК ПЯТЫЙ

ЕВРЕЙСКИЙ ЮМОР: ФУНКЦИИ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ
И СПЛОЧЕННОСТИ

Все люди евреи, только не все об этом знают.

Бернард Маламуд

Утверждение, что юмор служит важным средством принадлежности к определенной группе считается естественным и подлинно социологическим. Юмор служит, по мнению социологов, не только метками границ какого–либо класса или слоя, но и средством интеграции внутри них и в то же время отделения друг от друга.

Но указанное положение требует необходимой конкретизации и доказательств. Предварительно заметим — в той или иной группе используются различные маркеры для указания на идентичность с ней. Эти символы групповой идентичности — жесты, одежды, язык, прически, шутки работают как основной признак, с помощью которого члены группы распознают себе подобного и отделяют себя от других. Одно упоминание действующих лиц говорит о многом и обязывает к определенным поступкам. Иван, как правило, чрезмерно пьет, Канзюлис — резонерствует, Молла — ставит на место правителя, Смит неверно выполняет воинские команды, Хаим — парадоксально хитрит, Петр жадничает, Вовочка сквернословит. Сексуальные анекдоты, особенно “сальные”, вряд ли привлекут людей пожилого возраста, да и малолетние их могут не понять. Крестьянский фольклор особенно приятен специфической социальной группе, а профессиональные шутки — творческой интеллигенции. Существует точка зрения (А.Зиждервельд), согласно которой юмор среди различных отличительных культурных признаков групп стоит особняком, поскольку он наименее подвержен влиянию уравнительных тенденций. И напротив, — определенная манера одеваться и жаргон, будучи отделенными от той культурной среды, в которой они зародились, могут использоваться только в социальном контексте.

Так, например, стиль и мода в качестве культурного стандарта в масштабах всего общества возникают там, где существует возможность изменения социального статуса и подражания одних групп другим посредством заимствования определенных культурных образцов[58].

Группа и шутки

В случае с юмором это маловероятно, т.к. вне соответствующей культурной среды он в значительной степени утрачивает свой смысл.

Беседа двух астрономов:

— По моим подсчетам, новая комета пройдет около Земли через I миллион 645 лет и 3 месяца.

— Ты уверен? А то ведь над нами будут смеяться... Тогда позора не оберешься!

Специфическим представляется юмор в молодежной среде, армии, полиции, семье, религиозных сообществах, студенческих группах.

Только что прибывший на работу в колледж молодой преподаватель попросил своего старого и мудрого коллегу поделиться с ним опытом.

— Должен вам признаться, — сказал ему старик, — что практический опыт дал мне намного больше, чем теоретическое изучение педагогики. Вам наверняка придется встретиться с таким явлением, когда вы будете прилагать все свои усилия, чтобы доходчиво объяснить какое–нибудь положение своим студентам, но в группе обязательно найдется некий парень, который не будет с вами согласен. И вам тут же захочется взять его под ноготь и любым способом подчинить себе. Не делайте этого, ибо это будет скорее всего единственный человек, который вас внимательно слушал.

Разумеется, шутки, типичные для какой–либо социальной среды, могут иметь широкое хождение среди представителей разных групп. Так в СССР после неоднократного просмотра популярного фильма “Семнадцать мгновений весны” широкое хождение получили анекдоты про главного героя — Штирлица. Их циркуляция продолжалась свыше десяти лет и благополучно заканчивается лишь в последние годы.

Мюллер: Штирлиц! Вы еврей!

Штирлиц: Ну нет, я русский!

Особое положение, как это ни парадоксально, именно в силу своей типичности занимает так называемый “еврейский” юмор. Известно, что еврейские остроты, шутки, анекдоты, притчи, афоризмы часто рассказываются как в кругу самих евреев, так и в их окружении. Сами евреи придают им чуть ли не священный оттенок.

“... Две тысячи лет скитаний и преследований выработали у евреев способность выявлять комическое в любой ситуации и с иронией относиться ко всем без исключения формам и проявлениям жизни. Остроумие стало своеобразным оружием в руках безоружных евреев. Ведь ничто так не ослабляет опасного и сильного противника, как его осмеяние. Проходили века, положение евреев не менялось к лучшему, и крепла традиция еврейского юмора с его специфическим настроением, народным колоритом и характерной грустью...”[59].

Другие этнические группы широко пользуются еврейским юмором. Но будучи перенесенными в другую среду, он зачастую меняет свое содержание и направленность. Если юмор внутри группы мягок, печален и полон самоиронии, то вовне он, благодаря новым интонациям, измененным ударениям и, возможно, жестам, может приобретать явные антисемитские черты. Иногда возникают и “псевдоеврейские” шутки с определенной направленностью и с ироническим смыслом.

Встречаются два еврея. Один расстроен и на вопрос “Что случилось?” сильно заикаясь рассказывает:

— Бы–бы...был на конкурсе на должность диктора телевидения. Неее пэ–пэ–приняли.

— Почему?

— И–и–из–за национальности[60].

Внутри этноса это давно известно. Розенберг и Шапиро в исследовании еврейского юмора отмечали, что “шутки, которые евреи рассказывают друг другу о самих себе, совершенно отличаются по духу от шуток, которыми оперируют неевреи с антисемитскими побуждениями (даже если это одни и те же шутки)[61]. Конечно, это характерно для юмора многих других этнических групп. Однако специфика в том, что сам еврейский юмор имеет оттенок критики идентичности евреев со стороны психоаналитиков, которые склонны интерпретировать его как “ненависть евреев к самим себе”. В частности, в американо–еврейском юморе высмеивается болезненное отношение евреев к социальному статусу, в советско–еврейском — фанатическое желание выехать в Израиль. Замечено также, что большинство шуток подобного типа появляется именно в еврейской среде, а не в других этнических группах.

Отец в ужасе сообщает матери:

— Я узнал, что наш Йося — гомосексуалист!

— Да? Но он хотя бы встречается с хорошим еврейским мальчиком?

Еврейский юмор, как замечает А.Дрожджинский, не довольствуется игрой слов и комизмом ситуаций, положений, хотя и тут прекрасно себя проявляет. Особенность его — в характерном показе еврейской судьбы, жизни и традиций. Сплошь и рядом обнаруживается самоирония, подтрунивание над участью “избранного народа”, над еврейским характером. Единственное, — утверждает автор, — чего напрасно было бы искать в еврейском юморе — это неприязнь к кому бы то ни было[62]. Возможно, это и так.

Внутри же еврейского этноса в отношении социальногрупповой структуры юмор может выполнять как демаркационную, так и нивелирующую функции. В “вертикальной структуре” четко выражаются статусные различия с особенностями сознания и поведения.

Жили два брата. Один — профессор университета, другой вор. Понятно, первый избегал второго, как чумы. Однажды они все же столкнулись на улице. Профессор отвернулся и хотел пройти мимо, но брат окликнул его:

— Одну минуточку! Что ты задираешь нос? Я бы еще мог себе это позволить — мой брат как–никак профессор. Но имея братом вора, чем, интересно, гордишься ты?

Нивелирующая же функция состоит в просачивании культурных образцов “сверху вниз”, а также “снизу вверх”.

Как–то барон Ротшильд подал нищему милостыню.

— Ваш сын дает мне вдвое больше.

— Мой сын может себе это позволить. У него богатый папа.

Нивелировка, конечно же, относится не только к внутригрупповым различиям, но и территориально–государственным. Пример — шутки, широко распространенные в годы скоротечной египетско–израильской войны 1967 г.

Встречаются два советских еврея. Один говорит другому:

— Ты слышал? Наши передавали, что наши сбили наш самолет...

Или вариант:

В.Зорин на вопрос Киссинджера о национальности ответил:

— Я советский. А Вы?

— Я американский...

Антон Зиждервельд проанализировал несколько работ, посвященных указанной теме, и нашел, что самоосуждающий юмор не обязательно является результатом нестабильной идентичности. Когда меньшинство приобретает какую–то степень самосознания, юмор снова подчеркивает вновь приобретенную идентичность и таким образом усиливает сплоченность и единство этнической группы. В противовес своей точки зрения он приводит результаты Т.Рейка, проведшего психоаналитическое исследование еврейского юмора путем сравнения приписываемой евреям ненависти к самим себе с клинической подавленностью. Он утверждал, что в этих шутках акцент на неполноценность маскирует агрессивную тенденцию: симулируя слабость, причем делается попытка победить оппонента или противника. Эти шутки, в ницшеанских терминах, могут явиться выражением чувства обиды и рабской морали. В свою очередь С.Ландманн утверждает, что типично еврейские шутки, возникшие в эпоху Просвещения — период, когда многие евреи стали постепенно отходить от своих религиозных традиций и утрачивать духовное наследие, — не могут переноситься на современность без определенных оговорок. Многие шутки евреев были вызваны к жизни двусмысленностью и напряженностью их существования, и хорошо известное остроумие Генриха Гейне выступает как модель подобного вида юмора.

Упомянутые выше Розенберг и Шапиро развивали сходную гипотезу в отношении американо–еврейского юмора и остроумия. Согласно этим авторам в прошлом американские евреи часто ненавидели самих себя за недостаточную ассимиляцию в американскую культуру, но затем это трансформировалось в чувство вины из–за слишком глубокой ассимиляции и секуляризации:

“Точно так же, как когда–то мы ненавидели себя за то, что перестаем ими быть. Когда–то объектом насмешек и презрения со стороны эмансипированных европейских евреев был еврей из гетто, отсталый и бедный. В настоящее время в Америке объектом отвращения стал преуспевающий, действительно богатый и чопорный еврей, в одиночку накапливающий материальные ценности и глубоко им преданный”.

Розенберг и Шапиро иллюстрируют это на примере анекдота о трех еврейских женщинах, хвастающих за чаем карьерой своих сыновей. После того, как две из них рассказали о материальном успехе сыновей, третья робко поведала о своем сыне, который стал раввином с очень скромным жалованием. На это ее подруги воскликнули: “Ну разве это работа для хорошего еврейского парня!” Подобно Ландманн, Розенберг и Шапиро объясняют присутствие навязчивой идеи идентичности в еврейском юморе неопределенностью положения евреев в современном мире. Современный еврей находится в постоянном движении “меж двух огней”: между ассимиляцией к современному миру и лояльностью к традициям и исконным ценностям еврейства[63].

Это можно показать на примере юмора черного населения в США. Миддлтон в социологическом исследовании реакций негров и белых на расистские шутки в 1950–е гг. обнаружил, что негры в большинстве своем реагируют на шутки, направленные на белых, более благосклонно, а кроме того, испытывают такое же удовольствие от шуток, направленных на них самих, как и белые[64]. Этот вывод согласуется с данными более раннего исследования, проведенного со студентами колледжа, в котором было показано, что негры в большей степени используют шутки против самих себя, чем белые. Эти исследования проводились в то время, когда ассимиляция рассматривалась как нормальное явление, а типичным поведением негров считалось поведение в стиле “Дяди Тома”. Ситуация радикально изменилась в 1960–1970–е гг. — эмансипация черного населения более не рассматривалась в терминах ассимиляции к белому большинству. Самосознание негров достигло определенного уровня развития, вследствие чего групповая идентичность негритянского меньшинства приобрела достаточную силу. Как результат, негритянское население перестало мириться со стереотипными шутками на свой счет, и подобный юмор стал считаться оскорбительным[65].

Самоосуждающие шутки не следует опрометчиво интерпретировать как выражение ненависти к самим себе. Наоборот, они могут служить признаком весьма сильного чувства групповой идентичности, т.к. смех, который они вызывают, вовсе не того свойства, который, например, возникает, когда белые смеются над черными. Напротив, это смех, в котором проявляется самосознание и гордость за принадлежность к данной этнической группе. Вспомним “юмор висельников”, содержащий в себе чувство превосходства, которое наблюдается во многих еврейских, казалось бы, самоуничижительных шутках. На скамье подсудимых Радек признался, что лживыми показаниями, запирательствами и обманом он мучил самоотверженных следователей НКВД, этих исполнителей воли партии, защитников народа от его врагов, чутких и гуманных друзей арестованного. Гротьян писал по сходному случаю: “В еврейской шутке поражение на самом деле означает победу. Подвергающийся гонениям еврей, который шутит на свой счет, отклоняет тем самым проявления опасной враждебности от своих преследователей на самого себя. Результатом является не поражение, а победа и величие”[66].

Интересным свойством этнических шуток является их универсальность — они существуют в самых разных странах, но по содержанию в целом сходны. Эти шутки обычно высмеивают: 1) печально известную недалекость членов данной этнической группы; 2) их ограниченность и скаредность; или 3) их чрезмерную или слабую сексуальную активность. В работе Кристи Девис содержится идея о том, что всеобщую популярность этих шуток следует объяснять, исходя из анализа характеристик индустриального общества в целом, а не в терминах специфических условий конкретного, отдельно взятого общества[67]. Известно, что в мире доминируют западные постиндустриальные страны. Социальные, географические и моральные границы в какой–то мере утратили свою определенность. По всей видимости, шутки этнического характера на первом этапе служат целям восстановления определенной степени ясности, в которой есть большая потребность, а затем функционировали как своеобразный механизм управления поведением людей. Именно поэтому насмешкам подвергались “аутсайдеры”, т.е. люди, которые явно или неявно находились на “периферии” по отношению к основной популяции, а также те, положение которых неоднозначно. Тем самым устанавливались границы между “мы” и “они”. Девис пишет, что большинство этнических шуток вращается вокруг темы “успех–неуспех”: герои этих шуток обычно глупы (знания) и скупы (мораль), и таким образом тот, кто рассказывает подобные шутки, предстает в более выгодном свете. Можно было бы добавить сюда третий компонент — сексуальность, т.к. герои этнических шуток обычно высмеиваются за свое ханжество, чрезмерную или недостаточную сексуальность. Девис анализировал ситуацию в восточноевропейских странах, находившихся под властью тоталитаризма, бюрократии и косной морали. В этом случае понятие “они” подразумевает не этническое меньшинство (хотя этнические шутки имеют хождение и в этих странах), а политическую элиту и государственную бюрократию. Автор проводит различение между двумя категориями стран (западных индустриальных и восточноевропейских) и обществом в ситуации войны, в шутках которого место глупости и скупости, характерных для мирного времени, занимает трусливость. Девис приводит в заключение своей работы следующее:

“На вопрос “Какова социологическая основа привлекательности этнических шуток?” мы можем ответить так:

1) эти шутки устанавливают социальные и географические, а также моральные границы нации или этнической группы. Шутки по отношению к группе, имеющей неопределенный статус, в некоторой степени нивелируют эту неопределенность, более четко очерчивают ее границы или по крайней мере делают существующую неопределенность статуса менее заметной.

2) шутки, появляющиеся в противоборствующих группах, отражают проблемы и тревоги, вызванные конфликтующими нормами и ценностями; конфликт их неизбежен в больших сообществах, в которых доминируют отчужденные от личности институты, такие, как бюрократия и др. Шуткам, появляющимся в мирное время насчет “недалеких” и “скупых, норовящих обмануть” социальных групп, и шуткам насчет “трусливых” и “милитаристски настроенных” групп, возникающих в военное время, присущи три характерные черты:

(а) они снижают чувство тревоги по поводу возможной личной неудачи во взаимодействии с государственными структурами из–за того, что не достигнуто правильное равновесие между конфликтующими нормами и целями;

(б) они показывают, по отношению к чему существуют моральные ограничения, каково правильное равновесие и тем самым снижают неопределенность ситуации;

(в) они узаконивают положение индивида как в отношении тех, кто потерпел неудачу, так и в отношении тех, кто был более успешен во взаимодействии с государственными структурами, в ситуации войны или мира”[68].

Примерно такие же изменения претерпевает еврейский юмор в России. Ввиду изменившегося за последние годы положения российских евреев обычные шутки стали реже. Кроме того, в России нашлось множество этносов, смех над которыми может выполнять те же функции. Насмешкам подвергаются другие аутсайдеры, т.е. люди, находящиеся на окраине основной популяции.

Летят на самолете два депутата в Совете Федерации от Чукотки.

— Однако, слушай, мы, кажется, летим не в качестве официальных лиц?

— Почему?

— Если бы был правительственный самолет, то справа и слева должны быть, однако, мотоциклисты.

Интересным качеством этнических шуток относительно людей, находящихся на периферии, является их общее свойство. Одно из них — непроходимая глупость или, в крайнем случае, недалекость. Причем учитывается не только географическая близость (белые американцы — негры, эстонцы — русские, русские — чукчи, азербайджанцы — армяне), но и значительная отдаленность. В американском юморе почему–то принято восхищаться умом поляков, сексуальностью негров, честностью латиноамериканцев.

С учетом ума и морали высмеиваемого этноса тот, кто шутит, несомненно, предстает в более выгодном свете. Особенно это заметно в период войн, где объектом шуток и злословия служит не столько глупость, сколько трусость на поле боя.

Обер–ефрейтор заметил, как перед атакой рядовой Мильх трясется от страха.

— Ты чего трясешься, как последний трус? — набрасывается на него обер–ефрейтор.

— Я трясусь не за себя, господин обер–ефрейтор, — промямлил тот. — Я трясусь за противника, который еще не знает, что храбрый солдат Мильх уже готов показать ему свою отвагу[69].

Известно, что традиции изучения судеб еврейского этноса существуют давно. С некоторых пор он развивается и в русской литературе. Поэтому естественно, что осмысление проблемы “русские — евреи” сопровождается попытками отыскать истоки в прошлом.

Перефразируя известную формулу Достоевского «Все мы вышли из гоголевской “Шинели”», в данном случае исследователи могли бы добавить «И из гоголевского “Тараса Бульбы”». Как известно, в этом произведении Н.В.Гоголя реалистическая сатира пробивала себе дорогу в рамках поэтической романтики. С героем повести Тарасом Бульбой, написанного в духе романтизма, происходят некоторые странные вещи, в его жизнь вторгается нечто противоположное, нечто чрезмерно реалистическое. Олицетворяется это евреем Янкелем. Сатирический образ Янкеля был использован автором в целях глубокого реалистического изображения существовавших тогда норм и ценностей.

Именно в “Тарасе Бульбе” Гоголя использован сатирический прием, заключающийся в парадоксальном противопоставлении и объединении судеб козака и еврея. Спасший когда–то Янкеля от расправы в Сечи и нуждаясь в посторонней помощи, Бульба обращается к еврею явно не только по этой причине.

— Я бы не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как–нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я не горазд на выдумки. А вы, жиды[70], на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете: вы знаете все шутки; вот для чего я пришел к тебе!

Несколько позже, снова умоляя помочь ему в освобождении своего сына, Бульба повторяет настойчиво тот же тезис —

— Вы все на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и пословица уже говорит, что жид самого себя украдет, когда только захочет украсть.

Гоголь отказывается от какой–либо идеализации Янкеля и его окружения, он разделяет бытующие тогда взгляды.

— Он (Янкель) уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство. Тарас вошел в светлицу. Жид молился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, чтобы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как вдруг глаза его встретили стоявшего назади Бульбу. Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида.

Итак, Гоголь, так же как и его герой, не может обойтись без еврея, предварительно какими бы отрицательными свойствами характера не наделив его. Олег Дарк, рассматривающий нынешние произведения в статье “Еврейский парадокс”, высказывает интересную мысль. По его мнению, с которым можно согласиться, еврей — любимый герой русской культуры. Бытовой, разговорной, но и письменной тоже. В этом смысл русского антисемитизма. В непротиворечиво сочетающихся представлениях о еврейской изворотливости и — одновременно — хилости, слабости, то есть неприспособленности, всегда таится восхищение: неподобностью, противопоставленностью (русский культурный герой традиционно тратит на это лучшие силы, а тут дается даром), но и вживаемостью — протеизмом, который русской культуре хотелось бы приписать себе.

Дарк вспоминает героя–изгоя, спасителя Гуревича из “Вальпургиевой ночи” Венедикта Ерофеева. А вот Ирина (роман “Русская красавица”) как–то удивилась: как можно жить в Израиле, где одни сплошные евреи? Из несколько наивной этнографии совершенно справедливо выводится: еврей должен быть в меньшинстве, еще лучше — в одиночестве[71].

На уровне общеэтнических отношений ситуация остается примерно одинаковой, хотя обе стороны постоянно ставят имеющуюся общность под сомнение. В той же повести Гоголя погром начинается тогда, когда в напряженной, чреватой взрывом обстановке возник разговор о равенстве.

— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, — не снюхивались с неприятелем. А католиков мы и знать не хотим: пусть им черт приснится! Мы с запорожцами, как братья родные...

— Как? чтобы запорожцы были с вами братья? — произнес один из толпы. — Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр их, панове! Всех потопить поганцев!

Эти слова были сигналом.

Чувствительность этносов бывает на редкость высока. Читатель сможет убедиться в этом, прочтя текст так называемой полемики между В.Радзишевским и Э.Кияном. Последний — редактор переиздания книги Л.П.Сабанеева “Рыбы России” (изд–во “Физкультура и спорт”, 1993 г.), восстановил из дореволюционной книги пару фраз, задевающих тогдашних евреев.

В.Радзишевский отреагировал заметкой под названием “Физкульт–ура!”:

“Но грянула перестройка, проклюнулась гласность, восторжествовала свобода печати — и “Рыбы России” опять явились на свет. Правда, на скверной бумаге, конечно, на клею, понятно, без суперобложки. Но зато и без проклятых купюр. Читайте и оттягивайтесь: “Особенно ценится щучье мясо евреями, а потому за последнее двадцатилетие оно сильно поднялось в цене, как в Москве, так и везде, куда расползлась эта клопоподобная нация. Замечательно, что Донская область — единственная в России страна, застрахованная от еврейского нашествия, — вместе с тем единственная местность, где щука считается поганою и никогда и никем в пищу не употребляется”.

Книга выпущена, как и в прошлый раз, издательством “Физкультура и спорт”, год издания — 1993–й.

Физкульт–привет, ребята! Здорово вы их ущучили наконец, этих объедал. Пусть теперь сами попляшут, как на сковородке. Пусть побьются жабрами об лед. Пусть поболтаются на стальном крючке живодерского остроумия.

Лишь бы текстология не пострадала”[72].

Э.Киян подхватил брошенную перчатку и опубликовал свою (“Тов. В.Радзишевский тоскует по урезанию”):

“Да, знаменитый русский рыболовно–охотничий автор, охотовед, журналист и издатель Леонид Павлович Сабанеев не очень, мягко говоря, благопристойно, хотя и походя, высказался о евреях в России. Но это факт его биографии, черта его мировоззрения, и пусть он является на суд потомков со своим подлинным лицом, а не с тем приглаженным и напомаженным иконописным ликом, по которому так тоскует тов. В.Радзишевский. Кстати, с книгой Л.П.Сабанеева были знакомы многие известные и вполне уважаемые люди — от А.П.Чехова до В.А.Гиляровского — и ничего, не писали возмущенных писем не только в прессу, но даже друг другу, а совсем наоборот — восхищались: не этими восстановленными местами, конечно, а книгой в целом. Так что не все было так уж безмятежно в той самой России, которую потерял Станислав Говорухин.

И еще одна застойная привычка тов. В.Радзишевского — отнесение одних жизненных явлений по ведомству Юпитера, других — по ведомству Быка. Не могу поверить, чтобы В.Радзишевский, кроме рыболовной литературы, не читал больше ничего — ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гоголя... Иначе как понять, что тов. В.Радзишевский ограничился физкульт–приветом, не послал, скажем, литературно–художественный поклон издательству “Художественная литература”, которое осмеливается (и неоднократно!) издавать без купюр пушкинского “Скупого рыцаря” (“Да знаешь ли, жидовская душа, Собака, змей! Что я тебя сейчас же На воротах повешу...”). Почему оставил без научно–академического салюта издательство “Наука” за то, что в “Тарасе Бульбе” не только не купирована речь приземистого казака (“И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе... Уже, говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз...”), но и оставлена в неприкосновенности вся сцена расправы запорожцев с торгашами–евреями (“Перевешать всю жидову!” и т.д.). Да только ли они!

Что же не ублюли, товарищ В.Радзишевский?

Урезать — так урезать!”[73]

Более или менее объективный читатель найдет текст дискуссии довольно комичным. Это становится особенно заметным при анализе данных, полученных Всероссийским Центром Изучения Общественного мнения (ВЦИОМ) в 1992 году. Само исследование, посвященное отношению к евреям населения бывшего Советского Союза, обнаружило массу любопытных ответов, суть которых в преобладании чувства терпимости, тотальное же неприятие евреев по–прежнему свойственно меньшинству[74]. На вопрос “что бы вы сказали по поводу освещения проблемы положения евреев в нашем обществе в газетах и на телевидении?” затруднилось ответить 40,9%, отрицали появление материалов о проблемах евреев в СМИ — 22,3%, удовлетворены материалами — 22,7%, считают, что материалы выгодны евреям 6,7%, считают их антиеврейскими — 2,6%, говорится пренебрежительно, как и о других малых народах — 4,6%[75]. И вряд ли в подобных условиях есть необходимость обострения проблемы со стороны заинтересованных сторон.
Обратно в раздел социология