Бодрийар Ж. Америка

ОГЛАВЛЕНИЕ

Лос-Анджелес freeways

Грандиозный спонтанный спектакль автомобильного движения.
Всеобщее коллективное действо, круглосуточно разыгрываемое всем
населением. Благодаря масштабу механизма и своего рода соучастию,
npc`mhgs~yels работу этой кровеносной системы, движение здесь
достигает уровня драматической притягательности и символической
организации. Сами машины, с их особым ходом и автоматизированным
управлением, создали соответствующую себе среду, куда они
встраиваются постепенно, подключаясь как к каналу ТВ. В
противоположность нашим европейским автотрассам, которые образуют
направленные, исключенные из остального пространства оси и (как
замечает Вирилио) остаются местами изгнания, система freeways
является местом интеграции (говорят даже, что некоторые семьи
постоянно разъезжают здесь в своих mobile-home,(1) никогда их не
покидая). Она создает иное умонастроение, которое заставляет
европейского водителя быстро отказаться от своего агрессивного и
бесцеремонного поведения, от своих личных реакций, чтобы усвоить
правила этой коллективной игры. Во всем этом есть нечто от
свободного движения в пустыне, для которой Лос-Анджелес, в силу
своей экстенсивной структуры, оказывается только лишь засе-
----------------------------------------
(1)Дома на колесах (англ.)
[124]
ленным участком. Поэтому freeways не искажают города или пейзажа,
они проходят сквозь него и идут дальше, не изменяя того, что
сближает эту метрополию с пустыней, и идеально отвечают
единственному глубокому наслаждению - наслаждению чистого
движения.
Тому, кто знает американские автотрассы, знакомо и это
однообразное мелькание дорожных знаков. Right lane must exit.(1)
Вот это самое must exit всегда поражало меня, как знак судьбы.
Необходимо уйти, изгнать себя из этого рая, покинуть эту
провиденциальную автотрассу, которая никуда не ведет, но где я
нахожусь вместе со всеми. Только здесь подлинное общество и
теплота - теплота устремленности вперед, коллективного влечения,
теплота леммингов в их самоубийственном низвержении, так почему же
я должен вырвать себя отсюда, сбившись на индивидуальную
траекторию, в тщетную ответственность? Must exit - это приговор
игроку, которого изгоняют за пределы единственной - бесполезной и
блаженной - формы коллективного существования. Through traffic
merge left:(2) вам обо всем говорится, все объявляется. Только
чтение знаков, необходимых для выживания, создает такое необычное
ощущение рефлекторной ясности сознания, рефлекторного -
непосредственного и ненапряженного - "соучастия". Соучастия
функционального, которому соответствуют правильные действия.
Потоки, расходящиеся на Вентура Фривэй и Сан-Диего Фривэй не
уходят в разных направлениях, они просто разделяются. В любой час
дня можно заметить,
----------------------------------------
(1) Дорожный знак обозначающий, что правый ряд должен
покинуть трассу
(2) Продолжающие движение должны перестроиться в левый ряд
(англ.)
[125]
что одинаковое количество машин сворачивает в Голливуд, а
остальные направляются в Санта-Монику. Чистая энергия, статистика,
ритуальное действо - регулярный характер потоков кладет конец
индивидуальным пунктам назначения. Это сродни очарованию
церемонией: перед вами все пространство целиком, подобно тому как
церемонии располагают всем временем.
Речь не идет о том, чтобы создать социологию или психологию
автомобиля. Речь идет о том, чтобы, путешествуя в автомобиле,
узнать об обществе больше, чем знают о нем все научные дисциплины
вместе взятые.
У американских автомобилей особая манера трогаться с места,
они мягко разгоняются благодаря автоматике управления и усилителю
руля. Разгон без усилий, бесшумное поглощение пространства,
скольжение без толчков (поверхность дорог и автотрасс замечательна
и не уступает подвижности механизмов), плавное, хотя и быстрое
торможение, продвижение вперед словно на воздушной подушке,
отсутствие необходимости думать о едущем впереди или том, кто вас
обгоняет (здесь существует безмолвная конвенция коллективного
движения, тогда как в Европе существуют только правила уличного
движения) - все это создает новый опыт пространства и одновременно
всей социальной системы. Понимание американского общества целиком
заложено в антропологии автомобильных нравов - более
показательных, чем политические идеи. Проедьте десять тысяч миль
по Америке - и вы будете знать о ней больше, чем все институты
социологии или общих политических исследований.
Хотя город и возник раньше системы автотрасс, уже кажется,
что сама метрополия образовалась во-
[126]
крут этого артериального сплетения дорог. Точно так же, хотя
американская реальность появилась раньше кино, ее сегодняшний
облик наводит на мысль, что она создавалась под его влиянием, что
она отражение гигантского экрана, но не как мерцание платоновских
теней, а в том смысле, что все здесь как бы несет на себе отсветы
этого экрана. Вместе с потоком машин и общей мобильностью экран и
его рефракция фундаментальным образом определяют повседневные
события. Кинетика и кинематика, смешиваясь, порождают особую
ментальную конфигурацию, восприятие, которое принципиально
отличается от нашего. Ибо эту прецессию мобильности и
экранирования реальности вы никогда не найдете в том же виде в
Европе, где вещи чаще всего сохраняют статическую форму территории
и ощутимую форму субстанции.
В действительности кино находится не там, где мы думаем, и
где его точно нет - так это на тех студиях, куда ходят целыми
толпами, и которые представляют собой филиалы Диснейленда -
Юниверсал Студиос, Парамаунт и т. д. Если считать, что весь Запад
гипостазируется в Америке, Америка - в Калифорнии, Калифорния - в
Метро Голден Мейер и Диснейленде, тогда именно здесь находится
микрокосм Запада.
На самом деле, именно здесь вам представят вырождение
кинематографической иллюзии и насмешку над ней, точно так же как в
Диснейленде - пародию на воображаемое. Чудесная эра изображения и
звезд превратилась в спецэффекты искусственных смерчей, жалких
архитектурных муляжей и инфантильных трюков, во время которых все
делают вид, что не слишком обмануты в своих ожиданиях. Ghost
towns, ghost people.(1) Все это дышит такой же ненужностью,
----------------------------------------
(1) Города-призраки, люди-призраки (англ.).
[127]
как Сансет или Голливуд Бульвар, откуда выходишь с ощущением, что
подвергся испытанию инфантильной симуляции. А где же кино? Оно -
повсюду на улицах, повсюду в городе, фильм и сценарий - чудесные и
бесконечные. Повсюду, но не на студиях.
Особое очарование Америки состоит в том, что за пределами
кинозалов кинематографична вся страна. Вы смотрите на пустыню так
же, как смотрите вестерн, на метрополии - как на экран знаков и
формул. То же самое ощущение возникает, когда выходишь из
итальянского или голландского музея и оказываешься в городе,
который кажется отражением этой живописи, словно она породила его,
а не наоборот. Американский город тоже, кажется, получил жизнь от
кино. И надо идти не от города к экрану, а от экрана к городу,
wrna{ узнать тайну последнего. В городе, где кино не облачается в
форму чего-то необыкновенного, а окутывает улицу и весь город
мифической атмосферой, оно становится подлинно захватывающим.
Поэтому культ звезд - не побочный эффект кино, а его знаменитая
форма, его мифологическое преображение, последний великий миф
нашего времени. Это действительно так, поскольку идол - чистый,
заражающий собой образ, насильственно реализованный идеал.
Говорят: идолы заставляют грезить, но грезить и подпадать под
очарование образов - разные вещи. Идолы экрана имманентны
развертыванию жизни в образах. Они - система великолепного
заводского производства, восхитительный синтез стереотипов любви и
жизни. Они воплощают одно-единственное сильное влечение: влечение
к образам, и имманентность желания образу. Они не погружают в
мечты, они - сома мечта, все свойства которой им присущи: они
производят сильный эффект конденсации (кристаллизации), смежности
(они все непосредственно за-
[128]
разительны), и главное: они носят характер мгновенной визуальной
материализации (Anschaulichkeit) желания, характерной и для
сновидения. Они не пробуждают романтического или сексуального
воображения, они являют собой непосредственную видимость,
непосредственную транскрипцию, материальный коллаж, осадочные
пласты желания, фетиши, объекты-фетиши, не имеющие ничего общего с
воображаемым, но представляющие собой материальный вымысел образа.
В 1989 году, в год двухсотлетия Французской революции, в Лос-
Анджелесе будут проводиться революционные Олимпийские игры. Факел
Истории переходит на Запад, и это естественно: все, что исчезает в
Европе, оживает в Сан-Франциско. И если предположить, что в виде
гигантской голограммы будут воссозданы великие события революции,
будут собраны всеобъемлющие архивы, полная фильмотека, созваны
лучшие актеры, лучшие историки - то через столетие не останется
никаких различий, и все будет выглядеть так, как если бы революция
произошла здесь. Если бы вилла Гетти в Малибубыла внезапно
разрушена, отличалась бы она через несколько веков от развалин
Помпеи?
Что бы стали делать инициаторы двухсотлетнего юбилея
революции, если бы в 1989 году революция разразилась здесь?
Конечно, об этом не может быть и речи. Однако хотелось бы, чтобы
реальное событие закоротило симулякр, или чтобы симулякр обернулся
катастрофой. Так, в Юниверсал Студиос каждое мгновение вселяет
надежду, что спецэффекты превратятся в реальную драму. Но именно
это и есть последняя ностальгия, которую использовало само кино
(West-world, Futur World).(1)
----------------------------------------
(1) Западный мир, Будущий мир (англ.).
[129]
Олимпиады - всеобъемлющий хэппенинг, коллективное соучастие в
национальном самопрославлении. We did it! Мы самые лучшие.
Рейгановская модель. Возможно, нужна новая Лени Рейфеншталь, чтобы
снять новый "Берлин 1936". Олимпиада - самое спонсированное, самое
эйфоричное, самое чистое и по настоящему общественное событие. Ни
несчастных случаев, ни катастроф, ни терроризма, ни блокирования
автострад, ни паники... ни граждан Страны Советов. Короче говоря,
образ идеального общества, открытого всему миру. Но после
всеобщего оргазма жителей Лос-Анджелеса охватывает что-то вроде
коллективной меланхолии. И в этом город еще провинциален.
В этой центробежной метрополии, как только вылезаешь из своей
машины, сразу же становишься правонарушителем; как только
отправляешься в путь пешком - превращаешься в угрозу общественному
порядку, как бродячая собака. Только эмигранты из стран третьего
lhp` имеют право ходить пешком. В каком-то смысле это их
привилегия, связанная с правом оккупировать пустынный центр
метрополий. Для других ходьба, усталость, мышечная активность
стали малодоступными благами, стали сервисом, цена которого очень
высока. Так забавно вещи выворачиваются наизнанку. Опять же и
очереди перед роскошными ресторанами или модными кафе
выстраиваются более длинные, чем перед благотворительными
столовыми. Это и есть демократия, когда знаки наивысшей бедности
всегда имеют, по крайней мере, возможность войти в моду.
Одна из характерных проблем Америки - слава, отчасти по
причине ее чрезвычайной редкости в наши дни, и вместе с тем из-за
ее крайней вульгариза-
[130]
ции. "В этой стране каждый был или будет знаменит хотя бы в
течение десяти минут" (Энди Уорхолл). И это правда. Так, слава
пришла к тому, кто перепутал рейс и попал в Aucklande (что в Новой
Зеландии) вместо Oaklande, что под Сан-Франциско. Это приключение
сделало из него героя дня, у него повсюду берут интервью, о нем
снимают фильм. Действительно, слава в этой стране удел не
исключительных добродетелей или героических поступков, а
своеобразия самой неприметной судьбы. Это удел абсолютно всех,
поскольку чем однороднее система в целом, тем с большей
вероятностью существуют миллионы индивидуумов, которые отличаются
каким-то мельчайшим отклонением. Малейший изъян
среднестатистической модели, мельчайший каприз компьютера
достаточны, чтобы наградить любое ненормальное поведение, пусть
даже самое заурядное, эфемерной славой.
Таково и совершенно белое изваяние Христа, несущего тяжелое
распятие на Майн стрит в Венеции. На улице жара. И хочется сказать
ему: все это уже свершилось две тысячи лет тому назад. Но, в
действительности, он и не делает ничего нового. Просто несет свой
крест, так же как другие несут на бортах своих машин надписи:
Jesus save. Know Jesus(1) и т. д. Можно было бы заметить ему, что
никто, абсолютно никто не видит его, и что он окружен всеобщими
насмешками и безразличием. Но он скажет: точно так же было две
тысячи лет назад.
Вершина отеля Бонавентура. Ее металлические конструкции и
застекленные проемы медленно вращаются вокруг коктейль-бара.
Внешнее движение этого небоскреба едва ощутимо. Потом начинает
казаться, что движется платформа бара, а все остальное неподвиж-
----------------------------------------
(1) Спаси, Иисус Узнай Иисуса (англ.).
[131]
но. В конце концов начинает казаться, что весь город вращается
вокруг неподвижной вершины отеля. Головокружительное чувство,
которое не покидает и внутри отеля благодаря лабиринтообразному
кружению пространства. Чисто иллюзионистская архитектура, чистый
пространственно-временной гаджет - архитектура ли это еще? Игровая
и галлюциногенная - не такова ли архитектура постмодерна?
Здесь не существует интерфейса внешнее/внутреннее. Зеркальные
фасады только отражают окрестности, возвращая им же их собственный
образ. Они гораздо более непроницаемы, чем любые каменные стены.
Как люди, которые носят черные очки. Взгляд скрывается за ними, и
другой видит только свое собственное отражение. Повсюду
прозрачность взаимодействия заканчивается внутренней рефракцией.
Плеер, черные очки, бытовая техника, начиненная электроникой,
автомобили с множественными системами контроля и даже постоянный
диалог со своим компьютером - все то, что мы помпезно называем
коммуникацией и взаимодействием, теряется в складке каждой монады,
в тени ее собственной формулы, в ее самоуправляющейся нише и
hqjsqqrbemmnl иммунитете. Такие здания, как отель Бонавентура,
претендуют на то, чтобы быть совершенным, самодостаточным
микрогородом. И они скорее отделяются от города, чем
взаимодействует с ним. Они его больше не видят. Они отражают его,
как черная поверхность. Из этих зданий больше нельзя выйти. Их
внутреннее пространство, хотя и достаточно запутанное, не содержит
в себе никакой тайны, как в той игре, где надо соединить все точки
так, чтобы ни одна линия не пересекалась с другой И здесь тоже:
все сообщается, но так, что два взгляда никогда не пересекутся.
На улицах - то же самое.
[132]
Переодетый человек с длинным клювом, перьями, в желтом
капюшоне с отверстиями для глаз, этакий вырядившийся сумасшедший,
фланирует по тротуару в даунтауне, и никто на него не смотрит.
Здесь вообще не смотрят на других. Все слишком боятся, что на вас
набросятся с сексуальными домогательствами, раздражающими
просьбами о деньгах или сочувствии. Все отягощено сомнамбулической
агрессивностью, и необходимо избегать контактов, чтобы уклониться
от чьей-то потенциальной разрядки. Сумасшедшие освобождены, и все
друг для друга являются потенциальными сумасшедшими. Все настолько
спонтанно, сдержанности и манер так мало (одна лишь вечная
кинематографическая улыбка - слишком слабая защита), что возникает
чувство, будто все может взорваться в любой момент, и цепная
реакция моментально выплеснет всю эту скрытую истерию. То же самое
чувство и в Нью-Йорке, где паника - это аромат городских улиц;
иногда, как например, в 1976 году, она принимает форму гигантской
катастрофы.
Вокруг - фасады из дымчатого стекла, словно лица: матовые
поверхности. Как если бы внутри зданий никого не было, как если бы
за лицами никого не существовало. Там действительно никого нет.
Таков идеальный город.
First International Bank, Croker Bank. Bank of America.
Pentecostal Savings(1) (о, нет, это церковь). Все это собрано в
центрах городов, заодно с крупными авиационными компаниями. Деньги
- это что-то неуловимое, словно благодать, они никогда вам не
принадлежат. Приходить и требовать их - значит оскорблять
божество. Заслужили ли вы такую милость? Кто вы, и
----------------------------------------
(1) Первый Интернациональный банк, Крокер банк, Американский
банк. Церковь пятидесятников (англ.).
[133]
что вы собираетесь с ними делать? Вас подозревают, что вы хотите
их тратить, а траты неизбежно смердят, тогда как деньги так
прекрасны в своей неуловимости и вневременности, и такими они
могут быть только в банке, куда их вкладывают, вместо того чтобы
тратить. Стыдитесь и целуйте руку, которая вам их дает.
Совершенно верно то, что обладание деньгами, как и властью,
сжигает, и требуются люди, которые возьмут на себя этот риск, за
что мы должны быть этим людям бесконечно признательны. Поэтому я
всегда пребываю в нерешительности, когда кладу деньги в банк, я
боюсь, что никогда не осмелюсь взять их оттуда. Если вы идете на
исповедь и оставляете ваши грехи на хранение в сознании
исповедника, придете ли вы когда-нибудь, чтобы получить их
обратно? К тому же атмосфера банка самая что ни на есть
исповедальная (нет места более кафкианского, чем банк):
сознайтесь, что у вас есть деньги и сознайтесь, что это
ненормально. И это правда: иметь деньги - совершенно недопустимо,
банк вас от этого освободит: "ваши деньги меня интересуют" - он
вас шантажирует, его вожделение безгранично. Его бесстыдный взгляд
обнажит ваши срамные уды, и вы будете вынуждены отдаться ему,
wrna{ его удовлетворить. Однажды я захотел закрыть свой счет и
забрать всю наличность. Банкир отказался меня отпустить с такой
суммой: это непристойно, опасно, безнравственно. Не хочу ли я, по
крайней мере, получить дорожные чеки? Нет, только наличность, Да я
просто спятил: в Америке вы буйнопомешанный, если вместо того,
чтобы думать о деньгах и их чудесной неуловимости, вы будете
таскать их с собой в виде купюр. Деньги грязны, это правда. И все
эти святилища из бетона и металла, которые защищают нас от них -
не лишние. Банк выполняет решающую социальную функцию, и
совершенно логично,
[134]
что банковские строения образуют монументальный центр города.
Одна из наиболее прекрасных вещей в мире: на рассвете -
волнорез в Санта-Монике с разбивающейся о него белой волной, серое
небо на горизонте Венеции, бледно-зеленый или бирюзовый отель,
возвышающийся над песками, и мотели, следующие друг за другом в
полнейшем запустении, деградировавшие до грязных ламп и стен,
покрытых граффити. Страдающие бессонницей любители серфинга
преследуют первые волны; пальмы, столь меланхоличные в своей
грации "безумных" лет (1919-1929) и вихря развлечений. Коса,
идущая к Лонг Бич, настолько широка, что с ней может сравниться
только залив Ипанема в Рио. Но в отличие от Рио, раскинувшегося
возле надменного, пышного и претенциозного (но все-таки
прекрасного) моря, здесь город заканчивается почти что в океане,
как пригород морского курорта, туманное очарование которого он
сохраняет. На рассвете это одно из самых незначительных побережий
мира, почти рыбачье. Здесь, на лишенном значения берегу
завершается Запад, завершается как путешествие, которое по мере
приближения к своему концу теряет смысл. Необъятная метрополия Лос-
Анджелес опрокидывается в море как пустыня, с той же праздностью.
LIVE OR DIE:(1) непонятное граффити на дамбе в Санта-Монике.
Ведь в конце концов выбора между жизнью и смертью не существует.
Если ты живешь - ты живешь, если ты умер - ты умер. Это все равно,
что сказать: будь самим собой или не будь самим собой. Это
идиотизм, и все же загадка. Можно понять это так: нужно жить
интенсивно или исчезнуть, но это
----------------------------------------
(1) Живи или умри (англ.).
[135]
банально. По типу: Pay or die.(1) Кошелек или жизнь! - это
превращается в: Жизнь или жизнь! Еще раз идиотизм: жизнь не
обменивается на саму себя. Однако в этой неумолимой тавтологии
существует поэтическое очарование - как и во всем том, где нечего
понимать. В конечном счете, смысл этого граффити может быть таким:
ты идиот, какого не сыщешь, хоть умри!
Пока они проводят время в библиотеках, я провожу его в
пустынях или на дорогах. В то время как они черпают свой материал
из истории идей, я черпаю его только из действительности, уличного
движения или красот природы. Эта страна наивна, и в ней надо быть
наивным. На всем здесь еще лежит печать первобытного общества:
технологии, масс-медиа, тотальная симуляция (био, социо, стерео,
видео) - все это доходит до дикого первобытного состояния.
Незначимость сохраняет свой масштаб, и пустыня, даже в
метрополиях, остается первосценой. Безмерность пространства,
простота языка и характеров.
Мои охотничьи угодья - это пустыни, горы, freeways, Лос-
Анджелес, safe-ways,(2) ghost town или downtown, а не
университетские конференции. Пустыни, их пустыни я знаю лучше, чем
они, которые повернулись спиной к собственному пространству, как
греки повернулись спиной к морю, и я извлекаю из пустынь больше
beyei, имеющих отношение к конкретной, социальной жизни Америки,
чем когда-либо извлек из официальной и интеллектуальной
социализованности.
Американская культура - наследница пустынь. По своей природе
пустыни не являются придатками горо-
----------------------------------------
(1) Плати или умри (англ.)
(2) Безопасные дороги (по аналогии с freeways).
[136]
дов, они обозначают пустоту, радикальную наготу, которая
присутствует на заднем плане всего человеческого общежития. В то
же время пустыни обозначают его как метафору этой пустоты,
произведенное человеком как продолжение пустыни, культуру как
мираж и как непрерывность симулякра.
Природные пустыни переносят меня в пустыни знаков. Они учат
меня читать в одно и то же время поверхность и движение, геологию
и неподвижность. Они создают видение, очищенное от всего
остального, от городов, отношений, событий, медиа. Они привносят
экзальтированное видение опустошения знаков и человека. Они
прочерчивают ментальную границу, за которой рушатся замыслы
цивилизации. Они находятся за пределами сферы желаний. При избытке
значений, интенций и претензий культуры необходимо всегда взывать
к пустыням. Пустыни - наш мифический оператор.
Ромеро Саддле - Камино Сиело - Блю Каньон - Квик Сильвер Майн
- Сикамор Каньон - Сан-Рафаэль Вилдернесс.
Поздним вечером, после трех часов дороги я потерялся в Сан-
Рафаэль Вилдернесс. Я еду все время вперед, навстречу последним
отблескам дня, потом навстречу отсветам маяков на прибрежном
песке, но двигаюсь я или нет? Вокруг сгущаются сумерки,
перспектива провести здесь всю ночь становится все реальнее, но
виски создает приятное чувство беспечности. Наконец, после двух
часов дороги и нисхождения в ад - вознесение к небесам: на горном
хребте - Камино Сиело и панорама огней Санта-Барбары - ночная,
воздушная.

[137]

Портервилль

Сквозь ровные посадки апельсиновых деревьев с темно-зеленой
листвой безупречной геометрической формы просвечивают рыжеватые
склоны холмов, напоминающих холмы Тосканы, покрытые, словно мехом,
волнующейся травой. Аллея, образованная пятьюдесятью симметричными
пальмами одинаковой высоты, ведет к небольшому дому плантатора с
закрытыми ставнями. Так мог бы выглядеть обычный колониальный
пейзаж, но это западный склон Скалистых гор, у самого начала
Секвойя Национал Парк. Въезд в город, который со своими прямыми
улицами схож с апельсиновыми садами и, по существу, городом не
является; население его составляют мексиканские рабы, выкупившие у
своих хозяев старые шевролеты (50-х годов выпуска). Въезд
представляет собой аллею олеандров. В самом же городе поражает
совершенно непостижимимое отсутствие центра. Путешествуя по улицам
в том и другом направлении, не удается обнаружить ничего, что хотя
бы отдаленно напоминало центральную точку. Нет ни банков, ни
административных зданий, ни мэрии; город не имеет координат, он
подобен плантации. Единственный признаки жизни - американский флаг
неподалеку от мертвого отеля, единственного на весь город
трехэтажного здания, рваные занавески которого развеваются при
порывах вечернего ветра за разбитыми оконными стеклами. Комнаты не
отпираются: хозяин-мексиканец не может найти ключей. Цены -
qleunrbnpm{e. Вы можете здесь жить целую неделю на 20 долларов. И
тем не менее в каждой из комнат, где матрасы выпотрошены, стекла
потускнели от пыли, постоянно работает телевизор, просто так, ни
для кого, - в комнатах, открытых всем ветрам, даже в тех, которые
больше не отпереть. Телевизоры можно увидеть с улицы, или по Край-
[138]
ней мере различить сквозь занавески их мерцание. Все коридоры,
дорожки которых истерты до того, что просвечивают, предлагают
только один указатель: ВЫХОД. Можно выходить во всех направлениях.
Вы можете снимать здесь три комнаты в течение недели за цену,
которую с вас возьмут за одну ночь в обычном мотеле. Возможно,
этот отель предназначался для богатого общества Бэйкерсфильд,
которое вот уже сорок лет предпочитает горную свежесть. Сегодня он
еще является центром Портервилля, обреченным на постепенное
обветшание. Но слишком жарко, чтобы побеспокоиться о нем.
На Портервилль медлено опускается ночь и начинается лихорадка
Субботнего Вечера. American graffiti 85. Все машины проезжают две
мили в обоих направлениях по главной трассе, образуя то
неторопливую, то оживленную процессию, коллективный парад,
участники которого пьют, едят мороженое, окликают друг друга из
своих машин (тогда как днем все ездят, не замечая друг друга), -
музыка, магнитофоны, пиво, мороженое. Имея тот же размах, что
неспешное ночное движение по центральной магистрали Лас Вегаса или
автомобильная процессия на улицах Лос-Анджелеса, здесь эта
церемония превращается в провинциальную феерию субботнего вечера.
Единственный элемент культуры, единственный элемент движения:
машины. Ни культурного центра, ни развлекательного. Примитивное
общество: та же моторная идентификация, тот же коллективный
фантазм движения: завтрак, movie,(1) религиозная служба, любовь и
смерть - все на колесах; жизнь полностью drive in.(2) Грандиозно.
Все сводится к этому дефилированию светящихся молча-
----------------------------------------
(1) Кино (англ.).
(2) На колесах (англ.). Сеть социальных услуг для владельцев
автомашин.
[139]
ливых скафандров (ибо все здесь происходит в относительной тишине;
никаких изменений скорости, никаких ее превышений: это все те же
плавно движущиеся монстры с автоматическим управлением, легко
скользящие в общем потоке друг за другом). Ничего другого ночью не
произойдет. Разве что где-то на окраине города под светом
прожекторов, в волнах пыли, вздымаемой лошадьми, возле
бейсбольного поля, неистовые скачки девиц 12-15 лет, настоящих
девчонок из вестерна: они соревнуются между собой. А на следующее
утро, в воскресенье, опустевшие, мало чем отличающиеся от пустыни
улицы являют миру сверхъестественное спокойствие. Воздух
прозрачен, крутом апельсиновые деревья. После ночного
автомобильного парада все оставлено на откуп освещению чрезмерно
широких авеню, темных store houses,(1) станций сервисного
обслуживания, едва подающих признаки жизни. Сиротливый, без фар и
огней реклам дневной свет, и только какие-то мексиканцы в поисках
клиентов медленно едут на своих огромных машинах, и первые белые
моют свои автомобили перед открытыми верандами. Светящаяся
незначимость воскресного утра. Голографическая микромодель всей
Америки.
Долина Смерти всегда столь велика и таинственна. Огонь, жар,
свет - все составляющие жертвоприношения. В пустыню всегда надо
приносить с собой что-нибудь для жертвоприношения и предлагать ей
это как жертву. Какую-нибудь женщину. Если что-то равное по
красоте пустыни должно здесь исчезнуть - то почему бы не женщина?
В американских пустынях не существует ничего более странного,
чем сочетание свободных одежд, медленных ритмов, оазисов -
сочетания, присущего
----------------------------------------
(1) Магазин (англ.).
[140]
коренным культурам этих пустынь. Все человеческое здесь -
искусственно. Фенанс Крик - это оазис искусственного климата. Но
нет ничего прекраснее этой искусственной свежести в самом пекле,
искусственной скорости в самом средоточии природного пространства,
электрического света средь бела дня или искусственной практики
игры в затерянных казино. Райнер Бунхам прав: долина Смерти и Лас
Вегас неотделимы друг от друга, и необходимо одновременно
принимать как ненарушаемую длительность, так и самую безрассудную
сиюминутность. Существует таинственное родство между бесплодностью
пространств и бесплодностью игры, между бесплодностью скорости и
бесплодностью трат. В этом агрессивном и наэлектризованном синтезе
заключена оригинальность пустынь Запада. То же самое относится и
ко всей стране: необходимо принимать все вместе, ибо именно это
столкновение противоположностей составляет иллюминационную,
увеселительную сторону американского образа жизни - точно так же,
как все в пустыне является частью магии пустыни. Если вы будете
рассматривать все это общество в нюансах морального, эстетического
или критического суждения о нем, то вы уничтожите его
оригинальность, вытекающую из вызова суждению и удивительного
смешения противоположных эффектов. Уклоняясь от такого смешения и
такой чрезмерности, вы просто избегаете вызова, который это
общество вам бросает. Сила контрастов, неразличимость
положительных и отрицательных эффектов, столкновение рас,
технологий, моделей, бесконечное кружение симулякров и образов -
все это здесь таково, что вы должны принимать их как элементы
сновидения в самой непостижимой последовательности, вы должны
превратить это движение в неопровержимый и основополагающий факт.
[141]
Различия, проводимые за пределами Америки, в принципе не
имеют здесь смысла. Бесполезно выделять черты американской
цивилизации, на самом деле зачастую значительно превосходящей нашу
(страну "высокой культуры") и в то же время утверждать, что это
варвары. Бесполезно противопоставлять долину Смерти как
возвышенный природный феномен и Лас Вегас как омерзительное
явление культуры. Ибо первое - скрытая сторона второго, и они, по
разные стороны пустыни, соответствуют друг другу как апогей
проституции и зрелища апогею тайны и тишины.
Именно благодаря этому долина Смерти несет в себе что-то
таинственное. Это иная красота, иная нежели та, которую являют
пустыни Юты и Калифорнии вместе взятые, это красота возвышенная.
Дымка чудовищной жары, которая ее окутывает, инверсированная (ниже
уровня моря) глубина, подводный характер этого пейзажа с соляными
озерами и mudhills,(1) кольцо высоких гор, которые придают этой
картине вид замкнутого святилища, - место инициации, образованное
земными провалами и очерченное лимбами, играющими всеми цветами
спектра. Что меня всегда поражало так это зыбкость аллеи Мертвых,
ее пастельные цвета, ее окаменевший покров, туманная фантасмагория
ее темно-красных пород. Ничего унылого и болезненного:
трансверберация, где все осязаемо, кристальная прозрачность
воздуха, кристальная чистота света, корпускулярная аура цвета,
полная экстраверсия тела среди жары. Участок какой-то другой
планеты (во всяком случае место, куда не ступала нога человека),
предлагающий иную, более глубокую темпоральность, по которой вы
скользите как по тяжелой воде. Сознание, рассудок, само чувство
ophm`dkefmnqrh роду человеческому притупляются перед этим чистым,
нетро-
----------------------------------------
(1) Грязевые холмы (англ.).
[142]
нутым знаком, которому 180 миллионов лет, и неумолимой загадкой
нашего собственного существования. Это единственное место, где
одновременно с цветовым спектром можно было бы воскресить спектр
нечеловеческих метаморфоз, предварявших наше появление, этапы
нашего последовательного развития: минералы, растительность,
соляная пустыня, песчаные дюны, камни, руда, свет, тепло - все то,
чем могла быть земля, все нечеловеческие формы развития,
пройденные землей, объединенные в одном антологическом видении.
Пустыня - это естественное расширение внутренней тишины тела.
Если язык, техника, сооружения человека - суть распространение его
конструктивных способностей, то только пустыня есть
распространение его способности к отсутствию, идеальный образ его
исчезнувшей формы. Покидая Мохав, говорит Бунхам, по крайней мере
на протяжении пятнадцати миль возникают сложности с адаптацией.
Глаз не может сфокусироваться на близких объектах. Он больше не
может полностью концентрироваться на вещах, и привлекающие
внимание природные объекты или постройки, возведенные человеком,
кажутся ему только досадными препятствиями, преграждающими путь
взгляду. После возвращения из пустыни глаз вновь принимается
искать ту совершенную пустоту, он только и может, что представлять
себе пустыню сквозь обжитые пространства и всевозможные пейзажи.
Сильное отвыкание, которое никогда не бывает полным. Отодвиньте от
меня всякую субстанцию... Но пустыня это нечто иное, нежели
пространство, освобожденое от всякой субстанции. Она подобна
тишине, которая не просто отсутствие звуков. Нет необходимости
закрывать глаза, чтобы ее услышать. Ибо это также и тишина
времени.
Здесь, в долине Смерти, присутствует и момент определенной
кинематографии. Ибо вся ее таинственная
[143]
геология также представляет собой сценарий. Американская пустыня -
это драматургия необычная, совершенно не театральная, в отличие от
каких-нибудь альпийских уголков, и не такая сентиментальная, как
лес или деревня. Не выветренная и однообразная, как освещенная
луной австралийская пустыня. Не мистическая, как пустыни Ислама.
Американская пустыня наполнена чисто геологическим драматизмом,
соединяющим в себе наиболее острые и наиболее гибкие формы с
формами подводными, самыми мягкими и самыми нежными: вся
изменчивость земной коры дана там в синтезе, в неожиданном
ракурсе. Все понимание земли и ее элементов собрано здесь, в
зрелище, не имеющем себе равных: в зрелище геологического
сверхпроизводства. Не только кино создало для нас
кинематографическое видение пустыни, сама природа, задолго до
людей, преуспела здесь в создании своего самого прекрасного
спецэффекта
Бесполезно пытаться лишить пустыню ее киногеничности, чтобы
сохранить ее первоначальное качество - двойное экспонирование
здесь всеобъемлюще и непрерывно. Индейцы, mesas,(1) каньоны,
небеса - все поглотило кино. И тем не менее, это наиболее
захватывающее зрелище в мире. Следует ли предпочесть ему
"аутентичные" пустыни и затерянные оазисы? Для нас, людей
современных и сверхсовременных, как и для Бодлера, который смог
уловить в искусстве тайну истинной современности, захватывающим
является только естественное зрелище, которое в одно и то же время
обнаруживает как наиболее волнующую глубину, так и тотальную
qhlskvh~ этой глубины То же и здесь, где глубина времени
открывается в глубине кадра (кинематографическо-
----------------------------------------
(1) Mesa (исп.) - плато, образованное остатками вулканических
пород, подвергнувшихся эрозии
[144]
го). Долина Памятников - это геология земли, это индейский
мавзолей и кинокамера Джона Форда. Это эрозия, это массовое
истребление, но вместе с тем это тревелинг и аудиовизуальный ряд.
Первое, второе и третье соединены в одном видении, которое нам
здесь дано. И каждый этап незаметно завершает предыдущий.
Уничтожение индейцев нарушает естественный космологический ритм
здешних пейзажей, с которыми на протяжении тысячелетий было
связано их магическое существование. Вместе с пионерами
цивилизации на смену крайне медленному процессу пришел процесс
неизмеримо более быстрый. Пятьюдесятью годами позже он сменится
кинематографическим тревелингом, который еще ускорит этот процесс
и некоторым образом остановит исчезновение индейцев, воскрешая их
как статистов. Таким образом, этот пейзаж оказывается своего рода
хранителем всех геологических и антропологических событий, вплоть
до самых недавних. Отсюда и та особенная сценография пустынь
Запада, заключающаяся в том, что они соединяют в себе древнейшие
иероглифы, ярчайшую светоносность и самую бесконечную
поверхностность.
Цвет здесь распадается на мельчайшие частицы и оторван от
субстанции, преломлен в воздухе и скользит по поверхности вещей -
отсюда и впечатление призрачности (ghostly), и в то же время
затуманенности, полупрозрачности, спокойствия и оттененности
пейзажей. Отсюда эффект миража, и вдобавок миража времени, столь
близкого к полной иллюзии. Камни, пески, кристаллы, кактусы - все
это вечно и вместе с тем эфемерно, нереально и оторвано от своих
субстанций. Растительность скудна, но каждой весной она чудесным
образом расцветает. Зато свет субстанциален, распылен в воздухе,
именно он сообщает всем
[145]
цветам тот характерный пастельный оттенок, который подобает
развоплощению, отделению души от тела. В этом смысле можно
говорить об абстрактности пустыни, об органическом освобождении,
об обратной стороне низменного перехода тела к телесному небытию.
Иссушенная, сияющая фаза смерти, где завершается разложение тела.
Пустыня находится по ту сторону этой проклятой фазы гниения, этой
влажной фазы тела, этой органической фазы природы.
Пустыня - возвышенная форма, отстраняющая всякую
социальность, всякую сентиментальность, всякую сексуальность.
Слово, пусть даже ободряющее - здесь всегда неуместно. Нежности не
имеют смысла, если только женщина сама не опустошена охватившим ее
на мгновение животным состоянием, когда плотское желание
сочетается с безводной развоплощенностью. Но ничто не сравнится с
тем, когда на долину Смерти и на веранду перед дюнами, на
бесплотные прозрачные кресла мотеля в молчании спускается ночь.
Жара при этом не спадает, просто наступает ночь, разрываемая
автомобильными фарами. Тишина неслыханная, или, наоборот, она вся
слышима. Это не тишина холода или наготы, не тишина отсутствия
жизни - это тишина теплоты всего простирающегося перед нами на
сотни миль неорганического пространства, тишина легкого ветра,
стелящегося по поверхности солоноватой грязи Бадватер, ветра,
ласкающего металлоносные пласты на Телефон Пик. Внутренняя тишина
самой аллеи, тишина подводной эрозии - ниже уровня течения
времени, как и ниже уровня моря. Здесь нет движения животных,
здесь ничто не спит, ничто не разговаривает во сне; каждый вечер
gelk погружается здесь в абсолютно спокойные сумерки, в темноту
своего щелочного зачатия, в счастливую низину своего детства.
[146]
Задолго до отъезда я живу одними воспоминаниями о Санта-
Барбаре. Санта-Барбара это всего лишь сновидение со всеми
процессами, которые там протекают: набившая оскомину реализация
всех желаний, конденсация, смещение, легкость... все это очень
быстро становится ирреальным. О, прекрасные дни! Этим утром на
балконе умерла птица, я сфотографировал ее. Но никто не
безразличен к своей собственной жизни, и малейшие катаклизмы все
еще вызывают волнение, В своем воображении я был здесь задолго до
того, как приехал сюда, и внезапно это мое местопребывание стало
хранилищем моей прошлой жизни. В последние недели время будто бы
умножилось благодаря тому чувству, что меня уже больше не будет
здесь и что каждый день я ощущаю Санта-Барбару, с ее роковой
притягательностью и безвкусицей, как предопределенное место
вечного возвращения.
В зеркальце заднего обзора памяти все исчезает, быстрее и
быстрее. Два с половиной месяца изглаживаются за несколько
мгновений переключения сознания, которое происходит еще более
быстро, чем jet leg.(1) Сложно удержать живое восхищение,
внезапное озарение, сложно сохранить силу воздействия вещей. Все
это проходит скорее, чем возникает. Когда-то была милая привычка
пересматривать фильмы; теперь она исчезает. Сомневаюсь, что мы
будем переживать свою жизнь заново за одно мгновение смерти. Сама
возможность Вечного Возвращения становится ненадежной: эта
чудесная перспектива предполагает, что вещи должны восприниматься
в необходимой и неизбежной последовательности, которая превосходит
их самих. Ничего подобного нет сегодня, когда эта по-
----------------------------------------
(1) Нарушение биологического ритма при перелете из одного
часового пояса в другой.
[147]
следовательность неустойчива и лишена будущего. Вечное Возвращение
- это возвращение бесконечно малого, дробного, это навязчивый
повтор микроскопического и нечеловеческого масштаба, это не
экзальтация воли, не утверждение незыблемости одного и того же
события, не его окончательное закрепление знаком, как этого хотел
Ницше, - это вирусное возобновление микропроцессов, которое,
разумеется, неизбежно, но которое никакой могущественный знак не
сделает фатальным для воображения (ни атомный взрыв, ни вирусная
имплозия не могут быть схвачены воображением). Таковы события,
которые нас окружают: микроскопические и мгновенно стирающиеся.
Возвращаться из Калифорнии - значит возвращаться в уже
виденный, уже изжитый нами универсум, который лишен очарования
предшествующей жизни. Он был покинут в надежде, что он изменится в
ваше отсутствие, но ничего такого не произошло. Он хорошо
обходился без вас, и он быстро приспособится к вашему возвращению.
Люди и вещи ведут себя так, чтобы создавалось впечатление, что вы
и вовсе не уезжали. Я сам покинул все это без угрызений совести и
обрету без особого волнения. Люди в тысячу раз больше заняты
своими мелкими событиями, чем странностями какого-то чужого мира.
Поэтому рекомендуется скромно приземлиться и вежливо сойти вниз,
затаивая дыхание и воскрешая несколько картин, которые еще сияют в
ваших воспоминаниях.
Противопоставление (а не сопоставление) Америки и Европы
выявляет существующее между ними несоответствие и непреодолимый
разрыв. И не просто разрыв, а целую пропасть современности - вот
что нас разделяет. Современными рождаются, современными не
становятся. Мы так никогда и не стали ими. В Париже бросается в
глаза XIX век. Приезжая из Лос-Ан-
[148]
джелеса, попадаешь в XIX век. Каждая страна несет в себе что-то
вроде исторического предназначения, которое решительным образом
определяет ее черты. Для нас - это буржуазная модель 1789 г. и
бесконечное разложение этой модели, которая определяет очертания
нашего пейзажа. Ничего не поделаешь: все здесь крутится вокруг
буржуазных грез XIX века.