Ренан Э. Апостол Павел

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 6. Продолжение второго путешествия апостола Павла - Проповедь в Македонии

Тут миссия вступила на совершенно новую ей почву. Это была так называемая провинция Македония; но земли эти стали входить в Македонское царство только начиная с Филиппа. В действительности, земли эти принадлежали к Фракии, и в древние времена были колонизованы греками, а впоследствии поглощены могущественной монархией, центром которой была Пелла, и уже двести лет как присоединены к великой территориальной единице Рима. Мало было на свете местностей с таким чистым населением, как страны, расположенные между Гемом и Средиземным морем. Там скапливались различные, правда, но все настоящие отрасли индо-европейской семьи. Если исключить некоторые финикийские влияния, шедшие из Фазоса и Самофракии, население этих стран осталось нетронутым ничем чужеземным. Фракия, в большей своей части кельтская, осталась верна арийской жизни; она сохранила древние культы в форме, грекам и римлянам казавшейся дикой, но в действительности только первобытной. Что касается Македонии, то это, быть может, была самая честная, серьезная и здоровая страна древнего мира. В начале это была страна феодальных замков, a не больших независимых городов; а из всех видов общественного строя это тот, который лучше всего оберегает чистоту нравственности у людей и накапливает больше всего сил на будущее. Монархисты по своей основательности и самоотречению, полные антипатии к шарлатанству и волнениям, часто бесплодным, маленьких республик. Македонцы представляли в Греции пример общества, подобного средневековому, основанного на лоялизме, на вере в законность и наследование, на консервативном духе, одинаково далеком и от унизительного восточного деспотизма, и от той демократической лихорадки, которая, разгорячая кровь народа, так скоро истощает тех, кто ей отдается во власть. Свободные таким образом, от тех причин социального разложения, которые почти неразрывны с демократией, и в то же время свободные, однако, также и от железных оков, которые чтобы обеспечить себя от революции, изобрела Спарта, македонцы больше всех народов древности походили на римлян. В некоторых других отношениях они напоминают германских баронов, храбрых, пьяниц, грубых, гордых и верных. Если они лишь ненадолго осуществили то, что римляне сумели основать прочно, то, по крайней мере, за ними осталась честь пережить свою попытку. Маленькое македонское царство, где не было ни заговоров, ни измены, где внутренняя администрация была так хороша, оказалось самой крепкой страной, с какой только пришлось римлянам бороться на востоке. Там царил сильный патриотический и династический дух, до такой степени, что после их поражения можно было наблюдать, как население с необычайной легкостью воспылало рвением к самозванцам, называвшим себя продолжателями его старой династии.
Под римским владычеством Македония осталась местностью, полной достоинства и честности. Она дала Бруту два превосходных легиона. He видано было, чтобы македонцы, подобно сирийцам, египтянам, азиатам, стремились в Рим, чтобы обогатиться плодами своих дурных дел. Несмотря на последовавшие затем коренные расовые перемены, и до сих пор можно сказать, что Македония сохранила свой характер. Это - страна, пользующаяся обычными условиями европейской жизни, покрытая лесами, плодородная, орошенная большими водными течениями, обладающая внутренними источниками богатства, в то время как у Греции, истощенной, нищей, во всем особенной, ничего нет, кроме славы и красоты. Земля чудес, подобно Иудее и Синаю, Греция процветала некогда, но не способна снова расцвести вторично; она создала нечто единственное, что не может быть возобновлено, точно Бог, проявившись в какой-нибудь стране, иссушает ее навеки. Земля клефтов и артистов, Греция теряет самостоятельную роль с того дня, как свет вступает на путь богатства, промышленности, широкого потребления; она производит только гениальное; странствуя по ней, удивляешься, как это такой могучий народ мог жить на этой туче безводных гор, среди которых лощина с кое-какой влагой, маленькая равнина с версты представляют чудо; нигде, никогда не проявлялась ярче противоположность между богатством и великим искусством. Македония, наоборот, когда-нибудь станет похожа на Швейцарию или на юг Германии. Деревни ее - огромные рощи; у нее есть все, что нужно для того, чтобы стать страной высокой культуры и крупной промышленности, - обширные равнины, богатые горы, зеленые луга, широкие горизонты, так непохожие на маленькие лабиринты греческих пейзажей. Печальный, строгий, македонский крестьянин тоже не имеет в себе ничего похожего на бахвальство и легкомыслие крестьянина-эллина. Женщины, прекрасные и целомудренные, занимаются полевыми работами наравне с мужчинами. Можно подумать, что это - народ из протестантских крестьян, это - племя доброе, крепкое, трудолюбивое, усидчивое, любящее родину, и перед ним все будущее.
Сев на корабль в Троаде, Павел со спутниками (Силой, Тимофеем и, вероятно, и Лукой), поплыли за ветром, в тот же вечер пристали к Самофракии, а на следующий день - к Неаполису, городу, расположенному на маленьком мысу против острова Фазос. Неаполис был портом большого города Филипп, расположенного в расстоянии трех миль от него вовнутрь страны. Здесь подходила к морю Эгнатийская дорога, перерезывавшая с запада на восток Македонию и Фракию. Пойдя по этой дороге, с которой им уже предстояло не сходить до Фессалоники, апостолы поднялись по подъему, вымощенному и вырубленному в скале, господствующей над Неаполисом, перешли небольшой горный хребет, образующий берег, и вступили в прекрасную равнину, в середине которой, на выдающемся мыске горы, виднеется город Филиппы.
Эта богатая равнина, самая низменная часть которой покрыта озером и болотами, сообщается с бассейном Стримона за Пангеем. Золотые рудники, в греческую и македонскую эпоху прославившие местность, в это время уже были почти заброшены. Но военное значение местоположения Филипп, стиснутых между горой и болотом, сообщили им новую жизненность. Битва, произошедшая перед ее воротами за 94 года до прибытия христианских миссионеров, оказалась для нее причиной неожиданного расцвета. Август устроил там очень значительную римскую колонию, имевшую ius italicum. Город был в гораздо большей мере латинский, нежели греческий; латинский язык был в нем общим наречием; культы Лациума, казалось, были перенесены туда целиком; окрестная равнина, усеянная замками, также была в описываемую эпоху как бы римским уголком, заброшенным в сердце Фракии. Колония была приписана к трибе Vоltinia; состояла она по преимуществу из остатков партии Антония, которых Август поселил в этих местах; к ним примешивалась доля старого фракийского населения. Во всяком случае население было очень трудолюбивое, жило в мире и порядке и было также очень религиозным. Братства там процветали, особенно под покровительством бога Сильвана, почитавшегося как бы гением хранителем латинского владычества. Мистерии Вакха Фракийского скрывали в себе идеи высшего порядка о бессмертии и приучили население к картинам будущей жизни и идиллического рая, весьма похожим на те, которые имело распространить христианство. Политеизм здесь был менее сложен, чем в других местах. Культ Сабазия, общий Фракии и Фригии, в тесной связи с древним орфизмом и, кроме того, синкретизмом того времени, связанный с вакхическими мистериями, содержал в себе зародыши монотеизма. Известная склонность к детской простоте приготавливала дорогу Евангелию. Все указывает на честные, серьезные и мягкие нравы. Мы чувствуем себя тут в такой же среде, как та, где зародилась агрономическая и сентиментальная поэзия Виргилия. Вечно зеленая равнина обрабатывалась на разные лады под овощи и цветы. Чудные источники, бьющие из золотистой мраморной горы, увенчивающей город, приносили, когда ими хорошо распоряжались, богатство, тень и свежесть. Кущи тополей, ив, фиговых и вишневых деревьев, дикого винограда, издающего сладчайший запах, скрывают всюду протекающие ручьи. Там, на лугах, залитых водой или покрытых высоким камышом, видны стада буйволов с белыми, тусклыми глазами, с огромными рогами, до шеи стоящих в воде, а пчелы и тучи бабочек черных и голубых кружатся над цветами. Пангей, со своими величественными верхушками, до июня месяца покрытыми снегом, как будто надвигается на город, точно хочет придвинуться к нему через болота. Co всех остальных сторон горизонт окаймляют прекрасные горные цепи, оставляя свободным только один промежуток, через который убегает небо, и в ясной дали позволяет догадываться о бассейне Стримона.
Филиппы были для миссии очень удобным полем действия. Мы видели уже, что в Галатии римские колонии, как Антиохия Писидийская, Икония очень благоприятно отнеслись к истинному учению; тоже мы будем наблюдать в Коринфе, в Александрии, Троаде. Население, давно уже осевшее, имеющее свои местные предания, выказывало мало склонности к новшествам. Еврейство в Филиппах, если там таковое было, не было многочисленным; возможно, что оно ограничивалось какими-нибудь женщинами, справлявшими шабаш: даже в тех городах, где не было евреев, всегда имелось несколько лиц, которые справляли шабаш. Во всяком случае здесь, по-видимому, не было синагоги. Когда апостольская группа вошла в город, были первые дни недели. Павел, Сила, Тимофей и Лука в течение нескольких дней оставались взаперти у себя дома, ожидая, по обыкновению, дня шабаша. Лука, знакомый с местностью, вспомнил, что приверженцы еврейских обрядов и обычаев в этот день собирались обыкновенно за пригородами, на берегу маленькой речки с очень крутыми берегами, которая в полутора милях от города выходит из земли обильным кипящим источником, и которая называлась Гангac или Гангитес. Возможно, что это было древнеарийское название священных рек (Ganga). Достоверно, что мирная сцена, рассказанная в Деяниях и отметившая первый случай введения христианства в Македонии, произошла на том самом месте, где на сто лет раньше решалась судьба мира. В великой битве 42 г. до Р. Хр. Гангитес послужил знаменной линией Бруту и Кассию.
В городах, где не было синагог, собрания присоединенных к еврейству происходили в небольших постройках без крыши, а иногда и прямо на вольном воздухе, на слегка лишь огороженных площадях, называвшихся proseuchae. Молельни эти старались устраивать у моря или реки, для большего удобства при омовениях. Апостолы пошли, куда им было указано. Действительно, туда пришло несколько женщин помолиться. Апостолы обратились к ним с речью и возвестили им таинство Иисусово. Их слушали со вниманием. Особенно растрогалась одна женщина: "Господь, говорит рассказчик Деяний, отверз ее сердце". Ее звали Лидией или "Лидиянкой", т. к. она происходила из Фиатир; она торговала одним из главных произведений лидийской промышленности, пурпуром. Это была особа благочестивая, из тех, которых называли "богобоязненными", т. е. язычница по рождению, но соблюдавшая, т. наз., правила Ноя. Она приняла крещение со всем своим домом, и не успокоилась до тех пор, пока не добилась, с помощью неотступных убеждений, от всех четырех миссионеров согласия поселиться у нее. Там оставались они несколько недель, каждую субботу проповедуя на месте молитвы, на берегу Гангитеса.
Образовалась небольшая церковь, почти целиком из женщин, очень благочестивая, крайне покорная, в высшей степени преданная Павлу. Кроме Лидии, церковь эта насчитывала в лоне своем Еводию и Синтихию, доблестно боровшихся вместе с апостолом за Евангелие, но иногда препиравшихся между собой за свои обязанности диаконисс; Епафродита, смелого человека, которого Павел называет братом, сотрудником и сподвижником, Климента и еще других, о которых Павел говорит, как о своих "сотрудниках, и имена которых, по словам его, записаны в книгу жизни". Тимофея Филиппийцы также очень любили, и он со своей стороны был очень им предан. Это была единственная церковь, от которой Павел принял денежную помощь, т. к. она была богата и необременена бедными евреями. Дары эти, вероятно, шли главным образом от Лидии; от нее он брал, зная, как она к нему привязана. Женщина дает от сердца; от нее нечего опасаться ни попреков, ни заинтересованного сожаления о сделанном. Павел, вероятно, предпочитал быть в долгу у женщины (по-видимому вдовы), в которой он был уверен, чем у людей, по отношению к которым он уже не чувствовал бы себя таким независимым, если бы был чем-нибудь обязан им.
Абсолютная чистота христианских нравов устраняла всякие подозрения. Впрочем, возможно, что не будет из лишней смелости в предположении, что Павел в послании к Филиппийцам именно Лидию зовет "своей дорогой супругой". Выражение это, при желании, можно объяснить, как простую метафору. Но действительно ли так невозможно, чтобы Павел заключил с этой сестрой более тесный союз? Этого утверждать нельзя. Достоверно только, что Павел в поездках своих не брал с собой ни одной из сестер. Несмотря на это, целый ряд церковных преданий считал его женатым.
Облик женщины-христианки обрисовывался все определеннее. На место еврейской женщины, иногда такой сильной, такой самоотверженной, на место сирийской женщины, которая обязана слабости и томности болезненной организации взрывами энтузиазма и любви, на место Табифы, Марии Магдалины, выступает греческая женщина, Лидия, Геба, Хлоя, живые, веселые, деятельные, мягкие, тонкие, открытые и в то же время не болтливые, предоставляющие действовать своему господину и подчиняющиеся ему, способные на все самое великое, так как они довольствовались положением сотрудниц мужчин и сестер их, помощниц их в добрых и прекрасных делах. Эти греческие женщины из племени тонкого и сильного на склоне лет подвергаются перемене, совершенно преобразующей их. Они бледнеют, глаза их начинают слегка блуждать; тогда, покрыв черным покрывалом плоско уложенные на голове волосы, обрамляющие лицо их, они отдаются серьезным заботам; и в них они вкладывают свой живой и пылкий ум. Греческая "слуга" или диаконисса стойкостью превзошла даже сирийскую и палестинскую. Женщины эти, владевшие тайнами церкви, подвергались величайшим опасностям, выносили всевозможные мучения скорее, нежели в чем-нибудь проговориться. Они создали достоинство своего пола, именно потому, что не говорили о своих правах; ограничиваясь с виду тем, что служили мужчинам, они в действительности сделали больше них.
Одно происшествие ускорило отъезд миссионеров. Город начинал говорить о них, и воображение жителей заработало уже, по поводу приписываемых им чудесных способностей, особенно в отношении изгнания злых духов. Однажды, когда они направлялись к месту молитвы, они встретили молодую рабыню, вероятно чревовещательницу, почитавшуюся, по слухам, пифией, предсказывающей будущее. Хозяева ее извлекали много денег из этой гнусной эксплуатации. Как только несчастная девушка заметила миссионеров, она стала - либо потому, что она вправду была экзальтированной, либо вследствие того, что ей надоело ее низкое ремесло - преследовать их с громким криком. Верные утверждали, что она восхваляла новую веру и проповедников последней. Это повторилось несколько раз. Однажды, наконец, Павел стал изгонять из нее духа; девушка успокоилась и начала уверять, что она освободилась от владевшего ей духа. Но хозяева ее были в страшной досаде; выздоровление девушки отнимало у них кусок хлеба. Они завели судебное дело с Павлом, как виновником изгнания беса, и с Силой, как его соучастником, и привлекли их на агору, перед лицо дуумвиров.
Трудно было бы требовать возмещения убытков, основывая иск на таком необыкновенном доводе. Жалобщики особенно упирали на факт волнения, происшедшего в городе, и на недозволенную проповедь. "Они-де проповедуют обычаи, которых нам, римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять". Действительно, город имел италийское право, а свобода исповедания делалась тем меньше, чем ближе стояло население к римской метрополии. В то же время суеверное население, возбуждаемое хозяевами пифии, устроило враждебную апостолам манифестацию. Подобные небольшие бунты были нередки в древних городах; нувеллисты, бездельники, "столпы агоры", как называл их уже Демосфен, жили ими. Дуумвиры, полагая, что речь идет о простых евреях, приговорили Павла и Силу, не справившись и не произведя следствия о звании их, к битью палками. Ликторы сорвали с апостолов одежды и жестоко били их палками при народе. Затем их повлекли в темницу, поместили их в один из самых глубоких казематов и забили ноги их в колодки. Ни Павел, ни Сила не защитили себя перед судом своим званием римских граждан, либо потому, что им не было предоставлено слово, либо потому, что они нарочно искали славы пострадать и претерпеть унижение за своего учителя. Только ночью, в тюрьме, объявили они свое звание. Тюремщик сильно смутился; до той поры он обращался с обоими евреями грубо, а тут он оказывался перед двумя римлянами, Павлом и Сильваном, несправедливо осужденными. Он омыл их раны и дал им поесть. По всей вероятности, дуумвиры были предупреждены в то же время, так как рано утром они послали ликторов с приказом тюремщику освободить заключенных. Законы Валерия и Порция вполне определенны: побить палками римского гражданина значило для судьи совершить важное преступление. Павел, пользуясь своими преимуществами, отказался выйти из тюрьмы тайком; он, говорят, потребовал, чтобы дуумвиры сами пришли освободить его. Замешательство их было немалое; они пришли и убедили Павла оставить город.
Заключенные по освобождении пошли к Лидии. Их встретили, как мучеников; они обратились к братьям с последними словами поучения и утешения и отправились в путь. He было еще города, который Павел так полюбил бы, и где и его так любили бы. Тимофей, которого преследование не коснулось, и Лука, игравший второстепенную роль, остались в Филиппах. Луке суждено было свидеться с Павлом лишь 20 лет спустя.
Выйдя из Филипп, Павел и Сила пошли по Эгнатийской дороге, направляясь в Амфиполис. Это был один из прекраснейших дней всех путешествий Павла. По выходе из равнины Филипп, дорога вступает в веселую долину, окруженную высокими громадами Пангея. Тут обрабатывается лен и растения самых умеренных стран. Во всех горных лощинах виднеются большие деревни. Римская дорога сделана из мраморных плит. На каждом шагу, почти под каждым платаном, глубокие колодцы, наполненные водой, идущей прямо из соседних снежных залежей и профильтрованной толстыми слоями гористой почвы, представляются взорам путника. Скалы из белого мрамора дают проход маленьким, поразительно прозрачным речкам. Вот где научаешься почитать хорошую воду одним из перворазрядных даров природы. Амфиполис был большой город, столица провинции, расположенный приблизительно в часе ходьбы от устья Стримона. Апостолы, по-видимому, не остановились там, быть может потому, что это был город чисто греческий.
Оттуда апостолы, выйдя из Стримонского лимана, пошли между морем и горами через густые леса и луга, доходящие до самого песчаного прибережья. Первый привал, под платанами, около очень холодного источника, выходящего из песка, в двух шагах от моря, - прелестное место. Затем апостолы вступили в Авлон Арефусский, глубокую впадину, нечто вроде Босфора, вырубленного в скалах, по которой воды внутренних озер текут в море; они прошли, вероятно не заметив ее, мимо могилы Эврипида. Красота деревьев, свежесть воздуха, стремительность течений, крепость всякого рода кустарников и папоротников, все это напоминает местечко из Большой Шатрезы или Грезиводана, заброшенное на порог огненной печки. Действительно, бассейн Мигдонийских озер нестерпимо горяч; поверхность его точно из расплавленного олова; только ящерицы, плавая с головой, высунутой из воды, в поисках тени бороздят ее. Стада к полудню становятся какими-то удрученными; если бы не жужжание насекомых, да пение птиц, можно было бы подумать, что находишься в царстве смерти. Пройдя, не останавливаясь, через городок Аполлонию, Павел обошел озера с юга и, следуя почти до конца по равнине, центральное углубление которой они занимают, пришел к подножью маленького горного хребта, замыкающего с востока Фессалоникийский залив. При восхождении на вершину этих холмов, на горизонте во всем своем великолепии открывается Олимп. Подножие и средняя часть склона горы сливаются с синевой неба; снега на вершине кажутся эфирным дворцом, висящим в пространстве. Но увы! Уже тогда священная гора была опустошена. Люди взобрались на нее и убедились, что боги уже не живут там. Цицерон, в изгнании смотря на эти белые верхушки из Фессалоники, знал, что там ничего нет, кроме снега и скал. Павел, конечно, и смотреть не стал на эти волшебные для другой расы картины. Перед ним был большой город, и он на основании опыта своего предвидел, что найдет в нем превосходный базис для основания чего-нибудь крупного.
Co времен римского владычества Фессалоника стал одним из самых торговых портов Средиземного моря. Город был очень богат и густо населен. В нем была большая синагога, служившая религиозным центром для еврейства Филипп, Амфиполиса и Аполлонии, имевших только молитвенные дома. Здесь Павел поступил, как всегда делал. В течение трех последовательных суббот он говорил в синагоге, повторяя свои неизменные речи об Иисусе, доказывая, что последний был Мессией, что Писание нашло в нем свое осуществление, что ему нужно было пострадать; что он воскрес. Несколько евреев уверовали; но многочисленнее всего были случаи обращения среди греков, "имевших страх Божий". Этот класс всегда давал новой вере самых усердных адептов.
Женщины приходили толпами. Все лучшие элементы женского общества Фессалоники уже давно соблюдали шабаш и еврейские обряды; сливки этих благочестивых женщин устремились к новым проповедникам. Уверовало также много язычников. Произошли обычные явления: чудеса, сошествия дара языков и других даров св. духа, мистические откровения и восторги. Фессалоникийская церковь скоро стала соперничать с Филиппийской в благочестии, в деликатном внимании к апостолу. Нигде Павел не расточал столько пыла, любви, трогательной ласки. Человек этот, по природе живой и вспыльчивый, в своих миссиях выказывал удивительную кротость и спокойствие: он был, по собственным его словам, отцом, матерью, кормилицей; его суровость и даже его некрасивая внешность только увеличивали его очарование. Когда жесткие и резкие люди захотят привлечь к себе кого-нибудь, они умеют пустить в ход бесподобное очарование. Строгая речь, никогда не льстящая, имеет гораздо больше шансов быть выслушанной, особенно женщинами, нежели малоэнергичные слова, часто указывающие на незначительность или эгоистичность стремлений.
Павел и Сила жили у некоего Иисуса, родом еврея, который, по обычаю евреев, грецифицировал свое имя в "Язона"; но они принимали от него только кров. Павел денно и нощно работал по своему ремеслу, чтобы ничего не стоить церкви. К тому же и богатая Филиппийская торговка пурпуром и ее сестры были бы огорчены, если бы другие, а не она, доставляли бы апостолу необходимые средства к жизни. Во время жизни в Фессалонике Павел дважды получал приношения из Филипп и принимал их. Это совершенно противоречило его принципам; он взял за правило самому снискивать себе пропитание, ничего не принимая от церквей; но он не позволил бы себе отвергнуть этого приношения от чистого сердца, и ему помешало то, что он знал, какое огорчение он этим причинит этим благочестивым женщинам. Сверх того возможно, что, как мы уже сказали, он предпочитал обязываться лучше женщинам, которые никогда не стеснили бы его свободы действий, нежели мужчинам, как напр. Язону, в отношениях с которыми он хотел сохранить свой авторитет. Кажется, нигде Павлу не удалось осуществить свои идеалы в такой мере, как в Фессалонике. Население, к которому он обращался, состояло главным образом из трудолюбивых рабочих; Павел проникся их духом, проповедовал им аккуратность, труд, хорошее поведение с язычниками. К поучениям его прибавился целый ряд новых наставлений: о бережливости, о прилежании к работе, о промышленной чести, основанной на достатке и независимости. По контрасту, которому мы не должны удивляться, он открывал им в то же время самые странные тайны Апокалипсиса, в том виде, в каком их тогда представляли себе. Фессалоникийская церковь стала образцом, который Павел любил приводить в пример, и хороший дух которого распространялся повсюду, как благовоние поучения. Среди важных в церкви лиц, кроме Язона, называли еще Гая, Аристарха и Секунда, Аристарх был обрезанный.
Что произошло уже двадцать раз, то случилось и в Фессалонике: недовольные евреи возбудили волнения. Они набрали шайку бездельников, бродяг, всякого рода ротозеев, которые в древних городах проводили дни и ночи под колоннами соборов, готовые шуметь ради выгод того, кто заплатит им. Все они вместе отправились, чтобы напасть на дом Язона. Громко стали требовать Павла и Силу; не найдя их, бунтовщики связали Язона, а с ним еще кое-кого из верных, и свели их к политархам, или судьям. Раздавались самые разнородные крики: "В городе бунтовщики", говорили одни, "и Язон принял их к себе." - "Все эти люди", кричали другие, "идут против эдиктов императора". - "У них есть царь, которого они зовут Иисусом", говорил третий. Волнение было большое, и политархи были неспокойны. Они заставили Язона и верных, забранных вместе с ним, дать ему залог, и отпустили их. В следующую ночь братья вывели Павла и Силу из города и проводили их в Верию. Нападки евреев на маленькую церковь продолжались но только еще больше скрепили ее.
В Верии евреи были либеральнее и не такие невежественные, как Фессалонике. Они охотно выслушали Павла и дали ему спокойно изложить свои убеждения в синагоге. В течение нескольких дней они были охвачены живейшим любопытством. Они все время перелистывали Писание, отыскивая там цитаты, которые приводил Павел; и проверяя, верно ли он цитировал их. Многие уверовали, между прочими некий еврей, Сопатр или Сосипатр, сын Пирра. Но и здесь, как и во всех остальных церквах Македонии, женщины составляли большинство. Уверовавшие все принадлежали к греческому племени, к тем набожным особам, которые, не принадлежа к еврейству, исполняли его обряды. Уверовало также много греков и прозелитов, а синагога осталась исключительно-равнодушной. Гроза пришла из Фессалоники. Евреи этого города, узнав, что Павел успешно проповедует в Верии, пришли туда и возобновили там свои действия. Павлу опять пришлось поспешно уходить, не взяв с собой даже Силы. Многие из Верийских братьев пошли проводить его. Все синагоги Македонии были до такой степени сплошь поставлены на ноги, что пребывание в стране оказалось для Павла немыслимым. Его травили, гнали из города в город, и возмущения как будто рождались под его ногами. Римская полиция не очень враждебно относилась к нему; но она в таких случаях действовала согласно принципам всякой полиции. Когда на улице начинались волнения, она обвиняла в них всех, и, не заботясь о правоте того, кто оказался предлогом этих волнений, просила его замолчать или убираться. В сущности, это было равносильно оправданию бунта и установлению принципа, что нескольких фанатиков достаточно, чтобы лишить римского гражданина его свобод. Жандармы никогда не могли похвалиться знакомством с философией. Поэтому Павел решил уехать и направиться в страну, достаточно отдаленную для того, чтобы ненависть противников его потеряла его след. Оставив Силу и Тимофея в Македонии, он с Верийцами пошел к морю.
Так кончилась блестящая Македонская проповедь, наиболее плодотворная из всех, которые до сих пор совершены были Павлом. Образовались церкви из совершенно новых элементов. Это было уже не сирийское легкомыслие, не ликаонское добродушие; это был народ тонкий, чувствующий, изящный, умный; вот какие люди, подготовленные еврейством, переходили теперь в новый культ. Македонский берег был весь покрыт греческими колониями; греческий гений принес там лучшие свои плоды. Благородные церкви Филиппийская и Фессалоникийская, состоявшие из самых выдающихся женщин этих городов, несомненно были прекраснейшим завоеванием, которое христианство когда либо приобрело до тех пор. Еврейка превзойдена: покорная, замкнутая, послушная, мало участвовавшая в культе, еврейка не обращалась в новую веру. Влечение к небу чувствовала гречанка, "имеющая страх Божий", утомленная богинями, вздымающими копья свои на вершинах акрополей, добродетельная супруга, отворачивавшаяся от истлевшего язычества и искавшая чистого культа. Это - вторичные основательницы нашей веры. После галилеянок, следовавших за Иисусом и служивших ему, Лидия, Фива, неизвестные нам набожные женщины Филипп и Фессалоники - истинные праведницы, которым новая вера обязана быстротой своих успехов.