Керам К. Боги, гробницы и ученые

ОГЛАВЛЕНИЕ

КНИГА СТАТУЙ

Глава 6. ШЛИМАН И НАУКА

Третьи большие раскопки Шлимана не дали золота, но в результате их он
открыл поселение в Тиринфе. Благодаря этим раскопкам и предыдущим открытиям
Шлимана в Микенах, а также тем открытиям, которые сделал на Крите десять лет
спустя английский археолог Эванс, постепенно начали вырисовываться очертания
древней цивилизации, распространенной когда-то на всем Средиземноморье. Но
прежде чем рассказывать об этом, мы позволим себе сказать несколько слов о
месте Шлимана в науке своего времени. Этот вопрос не потерял своей
актуальности: ведь и сегодня еще каждому исследователю приходится вести свою
работу под перекрестным огнем критики публики и ученого мира. Донесения
Шлимана имели совершенно другую аудиторию, чем "Донесения" Винкельмана.
Светский человек XVIII столетия, Винкельман писал для людей образованных,
для небольшого круга посвященных, для владельцев музеев или по крайней мере
для тех, кто благодаря своей принадлежности к высшему обществу имел доступ к
памятникам искусства древности. Этот узкий мирок был потрясен раскопками
Помпеи. Известие о каждой находке новой статуи приводило его в восторг, но
интересы этого мирка никогда не шли дальше художественно-эстетического
любования. Влияние Винкельмана было весьма действенным, но он нуждался в
посредниках, в медиумах - поэтах и писателях, которые помогли ему вынести
его идеи за пределы узкого круга просвещенных людей.
Шлиман действовал без посредников. Он сам сообщал о всех своих находках
и сам был их первым почитателем. Его письма распространялись по всему свету,
его статьи печатались во всех газетах. Если бы в те времена существовали
радио, кино, телевидение, Шлиман был бы первым, кто воспользовался ими. Его
открытия в Трое вызвали бурю не в узком кругу образованных людей, но в душе
каждого человека. Винкельмановские описания статуй были близки сердцу
эстетов, приводили в восхищение знатоков. Шлимановские золотые клады
потрясли умы людей, принадлежавших к эпохе, которая получила название "века
грюндерства", - людей, живших во время хозяйственного подъема, ценивших так
называемых selfmademan'oв и обладавших здравым смыслом, людей, которые стали
на сторону Шлимана тогда, когда "чистая наука" отвернулась от "профана и
дилетанта".
Через два-три года после шлимановских газетных сообщений 1873 года один
директор музея вспоминал: "Когда появились эти сообщения, волнение охватило
и публику и ученых. Повсюду: в домах, на улицах, в почтовых каретах и
железнодорожных вагонах только и было разговоров, что о Трое. Удивление и
любопытство охватило всех".
Если Винкельман показал нам, по выражению Гердера, "тайну греков лишь
издали", то Шлиману принадлежит честь открытия всего мира античности. С
удивительной смелостью он вывел археологию из освещенных тусклым светом
керосиновых ламп кабинетов ученых под залитый солнцем свод эллинских небес и
с помощью заступа решил проблему Трои. Он совершил прыжок из сферы
классической филологии в живую предысторию и превратил ее в классическую
науку.
Темпы, которыми осуществлялась эта революция, неизменный успех Шлимана,
сам он - не то купец, не то ученый, достигший, однако, поразительных успехов
и на том и на другом поприще, "рекламный характер" его публикаций - все это
шокировало весь ученый мир, и в первую очередь немцев. Чтобы представить
себе размах вспыхнувшего против него мятежа, достаточно вспомнить, что в
годы, когда деятельность Шлимана уже развернулась, вышло в свет 90 работ,
посвященных Трое и Гомеру, авторами которых были кабинетные ученые. Основной
огонь своих филиппик противники Шлимана обрушили на его дилетантизм. Нам и в
дальнейшем на протяжении всей истории археологии встретится мрачная фигура
археолога-профессионала, который с тупой цеховой ограниченностью преследует
тех, кто отваживается помыслить о новом прыжке в неизвестное. Нападки на
Шлимана носили весьма серьезный характер. Именно поэтому здесь следует
привести некоторые выдержки и цитаты. Первое слово предоставляем одному
весьма озлобленному философу - Артуру Шопенгауэру:
"Дилетанты, дилетанты - так пренебрежительно называют тех, кто
занимается какой-либо наукой или искусством из любви, per il loro diletto и
испытывает от этого радость, те, кто превратил эти занятия в средство для
заработка.
Это пренебрежение основывается на присущем им низком, гнусном
убеждении, что ни один человек никогда серьезно не возьмется за то или иное
дело, если к этому его не побуждает голод, нужда или еще что-нибудь в этом
роде. Публика воспитана в том же духе и поэтому придерживается того же
мнения. Она обычно с почтением относится к "специалистам" и с недоверием к
дилетантам. В действительности же, наоборот, для дилетанта его дело - цель,
а для специалиста оно всегда лишь средство, и лишь тот с полной серьезностью
отдается делу, кто интересуется им, кто занимается им con ашоге. Именно
такие люди, а не поденщики совершили все великое".
Профессор Вильгельм Дерпфельд, сотрудник Шлимана, его советчик и друг,
один из немногих специалистов, которых Германия дала ему в помощь, писал в
1932 году: "Он так и не понял и никогда не мог бы понять, почему некоторые
ученые, и в частности немецкие филологи, встретили его работы о Трое и Итаке
насмешками и издевательствами. Я также всегда сожалел о том, что некоторые
крупные ученые впоследствии встретили насмешками и мои сообщения о раскопках
в гомеровских местах, ибо считаю их иронические замечания не только
несправедливыми, но и научно несостоятельными".
Недоверие специалиста к удачливому аутсайдеру - это недоверие мещанина
к гению. Человек, идущий по колее обеспеченного образа жизни, презирает
того, кто бредет по ненадежным зонам, кто "поставил на ничто". Это презрение
необоснованно.
Если мы возьмем историю научных открытий за какой угодно период, нам
будет не так трудно установить, что многие из выдающихся открытий были
сделаны "дилетантами", "аутсайдерами", или вовсе "аутодидактами", людьми,
одержимыми одной идеей, людьми, которые не знали тормоза специального
образования и шор "специализации" и которые просто перепрыгивали через
барьеры академических традиций.
Отто фон Герике, величайший немецкий физик XVII столетия, был по
образованию юристом. Дени Папен был медиком. Бенджамин Франклин, сын
простого мыловара, не получив ни гимназического, ни университетского
образования, стал не только выдающимся политиком (этого достигали люди и с
меньшими способностями), но и великим ученым. Гальвани, человек, открывший
электричество, был медиком и, как доказывает Вильгельм Оствальд в своей
"Истории электрохимии", был обязан своему открытию именно пробелам в своих
знаниях. Фраунгофер, автор выдающихся работ о спектре, до четырнадцати лет
не умел ни читать, ни писать. Майкл Фарадей, один из самых значительных
естествоиспытателей, был сыном кузнеца и начал свою карьеру переплетчиком.
Юлиус Роберт Майер, открывший закон сохранения энергии, был врачом. Врачом
был и Гельмгольц, когда он в двадцатишестилетнем возрасте опубликовал свою
первую работу на ту же тему. Бюффон, математик и физик, свои самые
выдающиеся работы посвятил вопросам геологии. Томас Земмеринг, который
сконструировал первый электрический телеграф, был профессором анатомии.
Сэмюэл Морзе был художником точно так же, как и Дагер. Первый был создателем
телеграфной азбуки, второй изобрел фотографию. Одержимые, создавшие
управляемый воздушный корабль - граф Цеппелин, Грос и Парсеваль, - были
офицерами и не имели о технике ни малейшего понятия.
Этот список бесконечен. Если убрать этих людей и их творения из истории
науки, ее здание обрушится. И тем не менее каждого из них преследовали
насмешки и издевательства.
Этот список можно продолжить и применительно к истории той науки,
которой мы здесь занимаемся. Вильям Джонс, которому мы обязаны первыми
серьезными переводами с санскрита, был не ориенталистом, а судьей в
Бенгалии. Гротефенд - первый, кто расшифровал клинопись, был по образованию
филологом-классиком; его последователь Раулинсон - офицером и дипломатом.
Первые шаги на долгом пути расшифровки иероглифов сделал врач Томас Юнг. А
Шампольон, который довел эту работу до конца, был профессором истории.
Хуман, раскопавший Пергам, был железнодорожным инженером.
Достаточно ли примеров, чтобы стала ясна основная наша мысль? Мы не
оспариваем роли специалистов. Но разве судят не по результатам, если,
разумеется, средства были чистыми? Разве "аутсайдеры" не достойны особой
благодарности?
Да, во время своих первых раскопок Шлиман допустил серьезные ошибки. Он
уничтожил ряд древних сооружений, он разрушил стены, а все это представляло
определенную ценность. Но Эд. Майер, крупнейший немецкий историк, прощает
ему это. "Для науки, - писал он, - методика Шлимана, который начинал свои
поиски в самых нижних слоях, оказалась весьма плодотворной; при
систематических раскопках было бы очень трудно обнаружить старые слои,
скрывавшиеся в толще холма, и тем самым ту культуру, которую мы обозначаем
как троянскую".
Трагической неудачей было то, что именно первые его определения и
датировки почти все оказались неверными. Но когда Колумб открыл Америку, он
считал, что ему удалось достичь берегов Индии, - разве это умаляет хоть
сколько-нибудь его заслуги?
Бесспорно одно: если в первый год он вел себя на холме Гиссарлык как
мальчик, который, стремясь узнать, как устроена игрушка, разбивает ее
молотком, то человеку, открывшему Микены и Тиринф, трудно отказать в
признании его настоящим специалистом-археологом. С этим соглашались в
Дерпфельд и великий Эванс; последний, однако, с оговорками.
В свое время от "деспотической страны" Пруссии немало натерпелся
Винкельман; Шлиман также много пережил из-за того, что его не понимали
именно в той стране, откуда он был родом и в которой родились его юношеские
мечты. Несмотря на то что результаты его раскопок были известны всему миру,
в этой стране еще в 1888 году оказалось возможным появление второго издания
книги некоего Форхгаммера под названием "Объяснение Илиады" ("Erklarung der
Ilias"), в которой сделана бесславная попытка представить Троянскую войну
как борьбу морских и речных течений, а также тумана и дождя на Троянской
равнине. Шлиман защищался, как лев. Когда капитан Беттихер, мякинная голова,
ворчун, - главный противник Шлимана - додумался до утверждения, будто Шлиман
во время своих раскопок специально разрушил городские стены, чтобы
уничтожить все, что могло бы противоречить его гипотезам о древней Трое,
Шлиман пригласил его в Гиссарлык, взяв на себя все расходы по путешествию.
Присутствовавшие на их встрече компетентные лица подтвердили правильность
точки зрения Шлимана и Дерпфельда. Капитан внимательно осмотрелся вокруг,
скорчил недовольную мину и, вернувшись домой, принялся утверждать, будто
"так называемая Троя" есть на самом деле не что иное, как огромный античный
некрополь. Тогда Шлиман во время четвертых раскопок 1890 года пригласил на
свой холм ученых всего мира. У подножия холма, в долине Скамандра, он
соорудил дощатые домики, в которых должны были найти приют четырнадцать
ученых. На его приглашение откликнулись англичане, американцы, французы,
немцы (в их числе Вирхов). И, потрясенные всем виденным, эти ученые пришли к
тем же выводам, что Шлиман и Дерпфельд.
Коллекции Шлимана были уникальными. По его завещанию они должны были
перейти в собственность той нации, "которую, - как писал Шлиман, - я люблю и
ценю больше всего". В свое время он предлагал их греческому правительству,
затем французскому. Одному русскому барону он писал в 1876 году в Петербург:
"Когда несколько лет назад меня спросили о цене моей троянской коллекции, я
назвал цифру 80 000 фунтов. Но я провел двадцать лет в Петербурге, и все мои
симпатии принадлежат России; поскольку я бы очень хотел, чтобы эта коллекция
попала именно в эту страну, я прошу у русского правительства 50 000 фунтов и
в случае необходимости готов даже снизить эту цену до 40 000 фунтов".
Однако самые искренние его привязанности - он неоднократно об этом
говорил - принадлежали Англии, стране, в которой его деятельность нашла
самый широкий отклик, стране, где газета "Таймс" предоставляла ему свои
полосы еще в те времена, когда все немецкие газеты были для него закрыты;
премьер-министр Англии Гладстон написал предисловие к его книге о Микенах, а
еще ранее знаменитый А.Г.Сайс из Оксфорда - к книге о Трое. Тем, что
коллекции все же в конце концов попали "на вечное владение и сохранение" в
Берлин, мы опять-таки обязаны (какая ирония судьбы!) человеку, который
увлекался археологией лишь как любитель, - великому врачу Вирхову, которому
удалось добиться избрания Шлимана почетным членом антропологического
общества, а несколько позже и почетным гражданином Берлина наряду с
Бисмарком и Мольтке.