Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Эпоха Ренессанса

ОГЛАВЛЕНИЕ

3. Любовь и брак

Мы уже выяснили, что всякая по существу своему революционная эпоха всегда бывает вместе с тем эпохой напряженной эротики. Поэтому и Ренессанс, особенно на апогее своего развития, неизбежно должен был стать совершенно исключительным веком пламенной чувственности. Всякое более детальное рассмотрение эпохи только подтверждает это положение.
"Мир, — говорит Макс Адлер, — создан не единожды, мистическим, сверхчеловеческим актом, а постоянно вновь создается в момент возникновения нового способа мышления, доводящего свое содержание до сознания мыслящего субъекта в совершенно новой форме".
Если этот процесс никогда не прекращался в истории, то революционные эпохи имеют в рамках этой эволюции совсем особое значение, и бесспорно самое важное для темпа этого процесса. Никогда сознание, что сами люди являются творцами мира, не было так ясно и так интенсивно, как именно в революционные эпохи. В такие эпохи люди в противоположность другим периодам, когда этот процесс протекает в скрытом виде, сознательно действуют как строители мира. Это нетрудно понять.
Революционными эпохи бывают тогда, когда экономическое развитие разбивает старые, мешающие ему общественные формы и ставит перед современниками как высшую задачу, ждущую немедленного резрешения, — необходимость творчества новых форм, приспособленных к изменившимся потребностям. Так как это сознание вспыхивает не в отдельных только лицах, а благодаря концентрации процесса во всем задетом им человечестве, то все его силы пробуждаются, приходят в движение, проявляются в действии, и в такие эпохи человечество как будто переживает свою первую эмансипацию. В такие эпохи оно поэтому сознательно творит мир, а сознательное действование приводит быстрее к намеченной цели, так как люди стремятся пойти кратчайшим путем и избегают обходных дорог, на которые они сбиваются при бессознательном движении. Революционные эпохи играют поэтому огромную роль, ускоряя темп процесса постоянного сотворения мира.

177

Люди революционных эпох отличаются еще в другой области большей силой и творческой способностью, а именно в области чувственной любви. Или, выражаясь точнее: общая активность людей таких эпох есть последствие их вообще повышенной жизненной силы, которая, в свою очередь, является результатом пробуждения человечества к сознательности. Так как далее сила есть прежде всего чувственность или по крайней мере всегда проявляется и в чувственности, то отсюда ясно, что всякое повышение жизненной силы должно привести к повышенной чувственной деятельности вообще, и в частности эротической.
Неудивительно поэтому, если в так называемые революционные эпохи половое чувство достигает крайней степени напряженности и что эта напряженность развивается в направлении здоровья (см. главу о законе волнообразного движения эротики в моей "Die Geschichte der erotischen Kunst").
Более близкое рассмотрение половой жизни в эпоху Ренессанса в разных странах доказывает на каждом шагу это положение. Каждый документ, оставленный нам этим богатым временем, положительно насыщен здоровой чувственностью, есть в конечном счете не что иное, как облекшаяся в форму творческая чувственность. Эта революционнейшая из всех эпох вместе с тем — грандиозный исторический пример эротики как массового явления.
Половая любовь в эпоху Ренессанса носила прямо вулканический характер и проявлялась обыкновенно как вырвавшаяся из плена стихийная сила, подчинявшая себе все, пенясь и шумя, правда, порой и не без грубой жестокости. А так как каждая стихийная сила, проявляясь, обнаруживает свой конечный закон, то в области любви основным принципом была производительность. И это не подлежит сомнению: мужчина хотел прежде всего оплодотворять, женщина — быть оплодотворенной.
Благодаря этому любовь получила в эпоху Ренессанса такой же героический оттенок, как и идеал физической красоты. Это было логично. Противоположное было, напротив, нелогично, ибо все отдельные проявления духа века органически между собой связаны и потому гармонично дополняют друг друга. То, что в идеале красоты Возрождение привело к благороднейшему воплощению красоты в смысле целесообразности, должно было в реальной жизни привести к подобному же торжеству естественного закона любви. В таком направлении эпоха и идеализировала любовь, как мы видели на ряде примеров. Любовь, так сказать, и в идеологии превратилась из понятия в реальность, стала сознательным осуществлением закона природы и в конце

179

концов культом воспламененных сильнейшим образом инстинктов. Повышенная половая деятельность стала в глазах обоих полов явлением нормальным, дающим право на уважение. Совершенным в глазах эпохи был только тот мужчина, который кроме вышеуказанных физических достоинств отличался никогда не потухавшими желаниями, совершенной женщиной — только та, которая вплоть до самого зрелого возраста жаждала любви мужчины.
Другими словами, высшими добродетелями считались вулканические страсти у обоих полов, неослабевающая даже в преклонных летах производительность мужчины и столь же неос-

180

лабевающее плодородие женщины. Иметь много детей доставляло славу и было обычным явлением, не иметь их считалось наказанием за какой-нибудь грех и встречалось сравнительно редко.
Такова основная линия в половой жизни Ренессанса, которую нетрудно вскрыть, так как она всюду выступает чрезвычайно отчетливо и сама навязывается наблюдателю. Такое ее отчетливое выявление было обусловлено двумя особыми факторами, которых нельзя игнорировать при исторической реконструкции.
Первое из этих обстоятельств заключается в том, что эта тенденция ни в чем не находила преград для себя. Мы уже выше упомянули, что результаты, которых может достигнуть та или другая эпоха, зависят в значительной степени от тех предпосылок, которые она получает в готовом виде от прошлого.
Чисто чувственная тенденция Ренессанса могла свободно развиться потому, что в предыдущие, Средние века отношения между полами носили очень примитивный характер, были исключительно половыми отношениями. Животный базис эротического чувства был лишь в самой незначительной степени одухотворен. Любовь исчерпывалась физическим актом, во всяком случае кульминировала в нем.
Это приложимо в особенности к браку. Его условный характер был лишь в очень малой степени одухотворен индивидуальной любовью. Для аристократии брак был политическим актом, лучшим средством увеличить свое влияние и могущество. Интересы семьи, а не желания личности имели поэтому решающее значение. То же самое верно и относительно цеховых мастеров средневековых городов. Если круг, среди которого они могли выбрать жену, был и без того ограничен, то они, кроме того, должны были еще подчиняться цеховым и семейным интересам, причем последние были тесно связаны с первыми. Когда в городах возник купеческий патрициат, вопрос о материальном благосостоянии также оттеснил личные склонности. Брак был в глазах этого слоя самой простой формой накопления капитала, скорейшим способом постоянного присвоения прибыли.
Только низшие слои народа, неимущие классы, смотрели на брак не с такой условной точки зрения, и потому индивидуальная любовь играла в их брачных союзах большую роль. У всех других классов брак, спасенный денежными, классовыми и сословными интересами, был в большинстве случаев не чем иным, как средством производства законных наследников. В этих классах супружеская любовь была лишь в незначительной степени субъективной склонностью, а скорее объективной обязанностью, "не причиной, а коррелятом (элементом. — Ред.) брака". Религиозная и буржуазная идеология городов несколько скрашивала это положение вещей, зато оно держалось в чистом виде среди

181

крестьянства в деревнях. Как уже было выяснено в первой главе, здесь половая способность мужчины и женщины считалась благодаря экономическим условиям существования главнейшим официальным пунктом рядом с материальным благосостоянием. Таковы были предпосылки, имевшие место в Средние века. Нетрудно видеть, что они представляли чрезвычайно благоприятную почву для развития эротики. Эта тенденция Ренессанса не только не встречала препятствий, а, напротив, даже подкреплялась другими побудительными факторами, служащими той же цели.
Эти факторы заключались в зарождавшейся в Средние века индивидуальной любви, бывшей первым результатом возникавшего нового содержания жизни. Как ни странным покажется на первый взгляд утверждение, тем не менее оно — бесспорный факт: действие этого важнейшего и благороднейшего эмансипационного процесса, целью которого было поднятие обоих полов из их низкого состояния, заключалось не в ослаблении, еще менее в устранении, а, напротив, в чрезвычайном усилении животной стороны любви. Правда, это действие шло в направлении, знаменовавшем, несомненно, этический прогресс, но это ничего не меняет во внешнем результате. И, как нетрудно понять, этот факт не менее логичен. Взаимная любовь мужчины и женщины, как высшая форма проявления жизни, должна носить характер не низменной арифметической задачи, а выстраиваться исключительно на взаимной индивидуальной склонности и страсти — таково основное требование, такова программа индивидуальной любви. Литература всех стран доказывает, что следы такой индивидуальной страсти встречаются уже в раннем Средневековье.
В очаровательном любовном послании одной образованной дамы к ее возлюбленному, находящемся в собрании посланий монаха Вернгера фон Тегернзе, мы имеем даже прямо классическое свидетельство. Мы не знаем ни даму, которая пишет письмо, ни мужчину, которому оно адресовано, и однако каждая строчка письма говорит нам, что слова эти были продиктованы самой чистой и благородной страстью женского сердца.
"Любимейший из дорогих!" — так начинает она письмо, и все дальнейшее есть постоянное взаимное слияние с возлюбленным, дышит высоким уважением и твердым, как скала, доверием. "Тебя одного среди тысячи выбрала я, тебя одного восприняла в святыню моего духа". И после целого ряда страниц она заканчивает следующими сердечными стихами, ставшими впоследствии как бы волшебным заклинанием, нежнейшей исповедью всех истинно любящих:

183

"Ты мой, я твоя. Можешь быть в этом уверен. Ты заключен в моем сердце. Я потеряла ключик от него, и ты теперь не можешь выйти оттуда".
Однако если мы из этого документа можем сделать вывод, что высшая форма половой любви уже тогда во многих местах победоносно вошла в жизнь, то это имело место только в идее, если так можно выразиться, только в принципе. Условный характер брака в среде имущих и господствующих классов оставался тем не менее по-прежнему в силе, был не только не уничтожен, но даже и не поколеблен. Ведь этот условный характер брака сохранился в этих классах и по ею пору и только слегка замаскирован более изысканными светскими формами.
По-прежнему большинство браков определялось классовыми, денежными и сословными соображениями. Торжество индивидуальной склонности не могло поэтому осуществиться в пределах брака, а только в принципиальном отрицании связанного с браком требования взаимной физической верности. Так оно и случилось.
Первое массовое торжество индивидуальной любви в истории проявилось на самом деле во всех странах не в форме супружеской любви, а в форме рыцарского культа дамы, высший принцип которого прямо гласил, что истинная любовь (Minne) не имеет решительно ничего общего с браком. Иными словами: более высокая форма любви началась исторически с прелюбодеяния, с обоюдного прелюбодеяния, систематически организованного целым классом. В этом классе не было ни одного мужчины, не домогавшегося бы из года в год любви других женщин, только не жены, ни одной женщины, не позволявшей бы другим мужчинам публично при всех домогаться ее расположения, так что в конце концов все рыцарство представляло не что иное, как "общество для устроения обоюдного адюльтера".
Сама природа вещей обусловливала, разумеется, что желанная цель и обещанное вознаграждение в огромном большинстве случаев в самом деле и достигались, и отдавались, ибо всякий протест имеет тенденцию проявиться в действиях. А рыцарский культ выступил исторически именно как протест против условного брака, признававшего только обязанности. В данном случае в чем ином могло проявиться действие, как не в достижении и отдаче высшей награды любви (Minnesold)? Ибо сущностью индивидуальной любви является именно сексуальный момент, желание мужчины обладать женщиной, отдающейся ему не во имя объективной обязанности, а в силу субъективной влюбленности, и такое же желание женщины отдаться тому мужчине, который возбуждает ее симпатию.

185

Всякий протест ведет, однако, еще дальше, а именно к полной победе в данной области. Полная же победа достигалась тогда, когда остроумию удавалось отдавать чаще любви и страсти то, что обязанность требовала как жертву. И на это и были устремлены все помыслы обеих сторон, женщины — не менее, чем мужчины, несмотря на все смешные и уродливые, нагроможденные романтикой препятствия, которые любовник должен был превозмочь, прежде чем его дама разрешала ему доказать, что объятия друга куда слаще объятий мужа.
В своем конечном итоге такая классовая мораль приводила логически к тому, что выше мы назвали первым следствием зарождения в истории индивидуальной половой любви как массового явления, а именно к чрезвычайному усилению физической стороны любви.
Тот факт, что "любовные дворы" короля Артура и других, где обсуждались права и обязанности любви, никогда не существовали в действительности, как мы теперь знаем, а были только продуктами поэтической и художественной фантазии эпохи, решительно ничего не меняет. Напротив, столь распространенная и столь долго считавшаяся действительностью легенда о существовании подобных "дворов любви" служит лишним доказательством. В описаниях "любовных дворов" и в сведениях о будто бы происходивших там дебатах мы имеем не что иное, как академическое обсуждение умиравшими средними веками назревшей проблемы индивидуальной половой любви. Не менее естественно и то, что легенда о дворах и судилищах любви была приурочена к рыцарству, что именно здесь должна была зародиться тема о праве на индивидуальную половую любовь.
Сознательная пропаганда этого естественного права могла возникнуть только там, где экономические предпосылки уже привели к освобождению женщины от домашнего рабства и где условный характер брака выступал особенно наглядно, так что супружеская любовь сознавалась почти исключительно как обязанность. И то и другое впервые имело место среди рыцарства. Здесь брак носил почти исключительно условный характер: молодые люди предназначались для брака еще детьми и только во имя семейных интересов, — и здесь благосостояние уже освободило жинщину от домашней работы, так что ее горизонт расширился и в ней могло развиться более интенсивное чувство личности. По тем же самым причинам, из тех же кругов вышла

187

в XV и XVI вв. девушка-амазонка, virago*, женщина, конкурировавшая с мужчиной в области науки и общего образования.
Усиление физической стороны любви не только в этих кругах, но и во всех классах было обусловлено еще одной причиной.
Сплетавшаяся с условным браком индивидуальная половая любовь не одна вела к этой цели, подобно тому как в вышеописанном ее проявлении не следует видеть только протест угнетенной природы: перед нами не только процесс обновления, но и в такой же мере процесс вырождения нисходящего класса. Принцип "chacune pour chacun" ("каждая для каждого". — Ред.) восторжествовал как массовое явление в конце Средних веков,
Мужеподобная женщина, женщина-воительница (фр.). Ред.

188

потому что, как мы видели, в жизнь вступил новый экономический фактор. И в результате должно было сложиться вышеописанное состояние нравов. Ибо, если общественная почва начинает колебаться, не может быть места твердым и устойчивым нравственным воззрениям. Это полученное опытным путем положение не знает исключений. А как мы показали в предшествующей главе, характернейшая черта эпохи заключалась именно в том, что заколебалась вся общественная почва. Старые классы разлагались, образовывались новые, другие преобразовывались — все находилось в процессе кипения и зарождения.
Многочисленные документы наглядно иллюстрируют чувственный характер любви и брака в эпоху Ренессанса: нравы, обычаи, общие и правовые воззрения, отражающиеся в своеоб-

189

разных пословицах, поговорках, действиях, и в особенности литература и искусство, в которых половые отношения обычно становятся лейтмотивом.
В этом отношении в высшей степени характерны обычаи, связанные с бракосочетанием, обычаи, санкционировавшие брак: освящение брачного ложа священником — или епископом и архиепископом, когда в брак вступали люди княжеского происхождения, — и затем доживший до наших дней обычай публичного разделения ложа.
Когда священник освящал брачное ложе, он имел, конечно, в виду не место отдыха после дневных трудов, а "мастерскую любви". Дабы на ней покоилось благоволение божие, дабы из нее выходили желанные продолжатели рода и наследники — вот для чего освящалось оно священником. Ложе как "мастерская любви" играет далее главную роль в правовых нормах, на которых покоился брак, о чем свидетельствует выше указанный обычай публичного его разделения: жених и невеста вместе ложились в постель в присутствии свидетелей. В большинстве стран брак считался заключенным, когда жених и невеста "накрылись одним одеялом". "Взойдешь на постель и право свое приобретешь", — гласит древняя немецкая поговорка. Чтобы в этом не было сомнения, обычай совершался публично. Этот обычай сохранился почти во всех европейских странах и почти у всех классов до начала XVII в., исчезал медленно и отжил лишь тогда, когда церковное венчание как единственный акт, санкционирующий брак, стало законом. А осуществить этот закон было нелегко для церкви, и он поэтому входил в жизнь лишь очень постепенно. Простой народ во всех странах цепко держался за свои старые обычаи и права и долго ничего не хотел слышать о церковном венчании. В заключении брака видели не религиозный, а юридический акт, правовую сделку. Этим объясняется публичное разделение ложа, так как всё сделки заключались публично.
Собственно германский по своему происхождению, этот обычай совершался самым разнообразным образом, официально, с большой торжественностью, в серьезном религиозном тоне, в присутствии священника, освящавшего ложе, но и юмористически. Общеизвестна форма, в которую этот обычай вылился при княжеских дворах. Так как в этой среде брак носил чисто условный характер, так как он был-двоего рода политическим договором, в силу которого одно государство передавало другому известную территорию или права на власть, олицетворенные в образе невесты, то молодые могли и не видеться до брака: ведь личная склонность не входила как фактор в решение арифметической задачи. Сделка завершалась публичным разделением ложа, причем сам жених мог и отсутствовать: его роль мог взять на

190

себя уполномоченный посланник, которому было поручено устройство сделки. Он ложился спокойно на парадное ложе рядом со "счастливой" невестой как официальный заместитель своего господина, и дело считалось сделанным, т. е. брак считался юридически заключенным.
Менее известны часто грубоватые, не лишенные юмористического оттенка обычаи, бывшие в ходу у простонародья и даже до сих пор окончательно не исчезнувшие. Для характеристики последних приведем один обычай, существующий в Верхнем Пфаль-

193

це. "Как только телега с приданым невесты останавливается перед домом молодых, жених снимает двуспальную кровать, положенную на самом верху, и относит ее в спальню, потом в присутствии всех кладет в постель невесту, ложится рядом и целует ее".
Если в таких обычаях мы имеем дело с символической характеристикой деторождения как главной и последней цели брака, то, с другой стороны, существует ряд воззрений и обычаев, имеющих в виду непосредственно половой акт как ежедневную "брачную пищу", ради которой вступают в брак, "так как без нее не может обойтись ни здоровый мужчина, ни здоровая женщина". Подобное воззрение отчетливо выступает в разных деревенских обычаях и в таком общеизвестном документе, как "Ehezuchtbuchlein" ("Книжка о супружестве". — Ред.) Лютера. Здесь открыто, хотя и грубо, половому акту приписывается значение необходимого для взрослого человека средства наслаждения, а именно в том месте, где говорится о правах "женщины, вышедшей замуж за неспособного к любви мужчину". Сюда относится и следующий обычай: часть гостей поет перед дверью супружеской спальни эротические свадебные песни, сыплет эротические остроты и шутки, снимает одеяло с молодых и вытаскивает их с триумфом из постели.
Мы сказали выше, что эпоха Ренессанса отличалась здоровьем, а первое требование покоящейся на здоровом фундаменте физиологии любви заключается в том, что мужчине и женщине, как только они достигают половой зрелости, предоставляется право осуществления своих половых функций. Это воззрение было в самом деле общепризнанным в эпоху Ренессанса и выражается в целом ряде поговорок, и притом так же наивно, как и грубо. О мужчинах говорится: "Если парни хотят расти и толстеть, то им не следует долго поститься". И то же самое провозглашается как право девушек: "Если девица испытывает голод, не следует долго ждать, а нужно ее скорее выдать замуж за молодого парня..."
Обыкновенно это обоюдное право на любовь выражается еще гораздо откровеннее, причем не упускается случай подробно описать физические признаки половой зрелости юноши и девушки...
Естественно — непринужденное отношение Ренессанса к явлениям жизни часто мотивировало раннее выполнение юношами и девушками половой функции теми же или схожими аргументами, которые Боккаччо вложил в уста одной дамы: "Законы природы важнее всего. Природа ничто не создала даром и снаб-

195

дила нас благородными органами не для того, чтобы мы ими пренебрегали, а для того, чтобы мы ими пользовались".
Самой убедительной причиной в глазах женщин Ренессанса последовать совету дамы Боккаччо была мысль, что в противном случае "легко заболеть истерией, погубившей уже не одну прекрасную женщину" и что "лучшее средство против нее — брак с сильным и хорошо сложенным мужчиной".
При таком настроении любовная тоска мужчин и женщин Ренессанса носила, естественно, очень конкретный характер. Мужчина отнюдь не мечтает о равноправной подруге, рука об руку с которой он устремится навстречу высокой цели жизни, девушка также мало тоскует об освободителе и воспитателе ее души. Оба думают только об исполнении физического акта. Этим вполне определенным желанием исчерпывается вся их любовь.
Девушка требует, чтобы мать нашла ей юношу, который "учил бы ее усердно сладкой игре любви". В особенности народные песни дают в этом отношении очень характерные и очень многочисленные доказательства, настолько же наивные, насколько и забавные. Но было бы ошибкой, исходя из таких народных песен, ограничивать чисто физическое представление о любви, выражающееся в них, только народной массой, т. е. низшим слоем. Любовная поэзия высших классов представляет многочисленные доказательства в пользу того, что и здесь в центре любовной тоски стоял половой акт. Достаточно вспомнить грандиозную "песню песен", сложенную Ренессансом в честь чувственной любви, — диалог между Ромео и Юлией. Чтобы убедиться в этом, прочтите в III действии великолепное описание любовной тоски Юлии по Ромео.
Покров густой, о ночь — приют любви, Раскинь скорей, чтобы людские взоры
Закрылись и Ромео трепетал
В объятиях моих, никем не зримый, Не порицаемый. Светло с избытком
Любовникам среди восторгов их
От блеска собственной красы — и если
Любовь слепа, тем лучше ладит с ночью.
Приди же, о торжественная ночь, Ты величавая жена вся в черном, —
И проиграть, выигрывая, ты
Меня в игре таинственной, которой
Две непорочности залогом служат, Наставь, о ночь! Прилив нескромной крови
Закрой ты на щеках моих своей
Мантильей черной, пока любовь, Сначала робкая, смелей не станет, Но обратится в долга чистоту.
Придите, ночь и Ромео, ты, мой день в ночи.

196

Тоска мужчин по женщине носит, как уже сказано, такой же предметный характер, и это явственно звучит как в бесчисленных народных песнях, так и в творениях искусства. В амразском сборнике песен, содержащем много таких стихотворений, есть, между прочим, одно, в котором выражена тоска покинутого юноши по своей возлюбленной: то, о чем он тоскует в своем горе, — это только те чувственные радости, которыми его дарила покинувшая его возлюбленная. Как дополнение можно привести литературное произведение, не распевавшееся, подобно этим народным песням, на улицах и площадях, а именно очаровательные письма Иоанна Секундуса, этого, как его восторженно окрестил Гете, "великого поэта поцелуя" ("der grosse Kusser"). Его тоска по любви и по возлюбленной тоже дышит одним только сладострастием, и высшим его желанием является бесконечное число сладострастных поцелуев, полученных и возвращенных.
"Сказать тебе, какие поцелуи я люблю больше всего? Разве можно выбирать, возлюбленная! Когда ты отдаешь мне свои губы влажными, я благодарен им. Когда они горят, я люблю их такими. Как сладко целовать твои глаза, когда они подернуты томностью и угасают от желания, твои глаза, источники моих страданий. Как сладко оставлять на твоих щеках, шее и плечах, на твоей белой груди следы красных поцелуев...
Продолжительны ли твои поцелуи или беглы, томны, кротки или страстны, все они любы мне. Только об одном прошу я тебя: никогда не целуй меня так, как я тебя целовал, а всегда по-другому. Пусть то будет игра, полная разнообразия".
Девушка этой эпохи не может дождаться, когда созреет для любви. В одном стихотворении Нейдхарта фон Рейенталя, изображающем деревенскую любовь, мать и дочь беседуют о праве последней на любовь. Шестнадцатилетняя дочка настаивает на том, что ее тело уже давно созрело для любви, мать держится другого мнения, однако дочь знает прошлое матери: "Вам же было только 12 лет, когда вы перестали быть девушкой". Мать сдается. "Ну хорошо, возьми себе любовников сколько хочешь". Дочь не довольствуется этим разрешением, она хочет, чтобы ей не мешали, и тут выясняется, почему мать находила дочь еще слишком юной для любви.
"Я бы охотно это сделала, если бы вы сами не отнимали у меня из-под носа мужчин. Черт бы вас побрал! Есть же у вас муж, на что вам еще другие мужчины?" Мать, видя, что ее обличили, соглашается на все: "Ну хорошо, дочка. Только смотри молчи. Будешь ли ты любить много или мало, я ничего не буду иметь против и хотя бы тебе пришлось качать на руках младенца. Но и ты не болтай, когда увидишь, что я отдаюсь любви".

197

Эта взаимная зависть женщин, особенно зависть матери к дочери, имеющей больше шансов на любовь, — довольно распространенный мотив в литературе эпохи. Наиболее классическим примером в этом отношении является нюрнбергская масленичная пьеса "Der Witwe und der Tochter Fastnacht"*, специально трактующая об этой зависти, притом в самом грубом тоне. По господствующему обычаю вопрос отдается на разрешение судилища, которое выслушав обе стороны, должно высказаться, кто из них, мать или дочь, имеет право первой выйти замуж. Мать мотивирует свое право первенства тем, что она молодая похотливая вдова и не может жить без мужчины, так как привыкла к "мужскому мясу", тогда как дочь ссылается на то чувство сладострастия, которое она испытывает, когда батрак ее обнимает и целует. После того как все десять судей высказали свое мнение, мораль пьесы сводится к тому, что мать и дочь имеют одинаково большие права, так как "ночной голод мучает и женщин и девиц .
"Масленичные празднования вдовы и дочери". Ред.

198

Теми же соображениями мотивируют свои "права на любовь" и молодые юноши. Ссылкой на "ночной голод" объясняют юноши и девушки также свое нежелание стать монахами и монахинями.
Необходимо подчеркнуть, что вполне здоровому представлению Ренессанса о совпадении полового общения с периодом зрелости не соответствовала действительность: далеко не все мужчины и женщины могли вступать в брак рано. Очень часто классовые интересы мешали осуществлению такого здорового принципа. Правда, браки, заключенные в молодые годы, были довольно обычным явлением как среди дворянства и бюргерства, так и в крестьянстве, там, где не существовало подворного права, исключавшего раздел земли и признававшего законным наследником только старшего сына. Проповедники даже часто ополчались против ранних браков. Мурнер восклицает: "Ныне он и она быстро женятся, хотя им вместе и нет тридцати лет".
В некоторых деревнях уже четырнадцатилетняя девушка считалась способной к браку. Однако, с другой стороны, существовал целый класс, которому вступление в брак было запрещено или во всяком случае очень затруднено, а именно подмастерья. Вступать в брак имели право часто одни только самостоятельные ремесленники или те, кто готовились стать самостоятельными. Но так как большинство цеховых регламентов не пускало в ряды мастеров пролетарские элементы подмастерьев, "сыновей не мастеров", то, разумеется, для значительного их числа это было равносильно запрещению вступать в браки. Там же, где подмастерьям разрешалось вступать в браки, существовал другой закон, в силу которого женатый подмастерье не имел права стать мастером, т. е. косвенно и это постановление было равносильно запрету жениться. Поистине односторонний классовый интерес не мог противопоставить желанию вступить в брак более крепкой преграды! И, однако, эти указы были мало действительны, так как в эпоху Ренессанса встречаются даже женатые ученики, и что они были не исключением, видно из того, что в цеховом регламенте существовал особый параграф, касавшийся "учеников, вступающих в брак". Так, например, в относящихся к 1582 г. статутах вюртембергских каменщиков и каменотесов говорится: "Если ученик в годы ученичества женится, то он все-таки обязан окончить свои два года выучки".
Подобно тому как в эпоху Ренессанса браки очень часто заключались рано, так никогда, быть может, люди не вступали столь охотно вторично в брак, как тогда. Конечно, это явление объясняется важностью упорядоченного хозяйства для мелкоремесленного производства. Но, несомненно, здесь действовал в значительной степени и основной чувственный тон времени.

199

Герб М. Шеделя. XVI в. (На левой стороне женщина, опоясанная поясом целомудрия). (К гл. III) >
В высшей степени характерно и то обстоятельство, что никогда гак часто немолодой уже вдовец не вступал в брак с молодой девушкой, а вдова в зрелом возрасте не выходила замуж за молодого парня. Вполне соответствуя чувственной тенденции эпохи, эта черта, с другой стороны, противоречила ее здоровым инстинктам. Что люди прекрасно понимали это противоречие, видно из того, что такие неравные браки подвергались высмеиванию словом и картиной. Если юноше, женившемуся на старухе, предсказывали, что он на брачном ложе получит "насморк", то о молодых женах и старых мужьях говорили, что первые — те "лошади, на которых старики быстро доедут до могилы". Старикам, кроме того, предсказывались уже в брачную ночь рога, ибо в таких браках, по народной поговорке, "слишком мало молятся". Последнее выражение было насмешливым обозначением "брака между стариком и чувственной молодой женщиной" и связано с одним анекдотом, сообщенным Августом Тюнгером в его фацециях, вышедших в 1480 г.
Чисто чувственное воззрение на любовь привело, естественно, к тому, что стремились как можно чаще испытать физическое наслаждение. Другими словами, ненасытность — одна из характерных черт половой жизни Ренессанса. Эту черту мы находим во всех странах: от испанского и итальянского юга до английского или голландского севера, от Западной Франции до Юго-Восточной Германии — всюду мужчины и женщины отличались непомерным аппетитом...
Хотя женщины и пассивны по натуре, однако они в этом отношении не только не уступали мужчинам, а, если верить современным поэтам и новеллистам, даже превосходили их своей требовательностью. Мы можем вполне верить новеллистам, так как эта черта обусловлена именно женской пассивностью. Вспомним новеллу Боккаччо об отшельнике Алибеке. Чтобы обрисовать ненасытность женщин, сатирики заявляли, что у них вообще, кроме любви, ничего другого в голове нет: о чем бы с ними ни беседовать, все, даже самое невинное, они истолковывают в этом смысле. Рабле облекает эту мысль по своему обыкновению в гротескную форму.
"Вспомните, что случилось в Риме в 240 году с основания города. Молодой знатный римлянин встретил у подножия Целийского холма римскую даму по имени Вероника. Она была глухонемая. Ничего не подозревая, он спросил ее, каких сенаторов видела она наверху, причем он по свойственной итальянцам живости жестикулировал руками. Не понимая его слов, дама, естественно, вообразила, что он требует от нее того, о чем она сама думала, что обыкновенно

200

молодые люди требуют от женщин. Знаками, которые в деле любви несравненно целесообразнее, действительнее и очаровательнее слов, она пригласила его пойти с ней в ее дом, стоящий в стороне, и знаками же объяснила ему, как ей приятно будет предаться любовной игре".
Впрочем, сатира Рабле еще значительно отстает от жизни, если принять во внимание факты, сообщенные Брантомом... Особенно требовательны в любви были, однако, если верить современникам, вдовы. Предписанный законом год траура редко соблюдался, так что даже еще в Средние века были назначены наказания, если вдова вторично вступала в брак по прошествии 30 дней после смерти мужа, и вознаграждение, если она в продолжение года честно оплакивала покойного. Поэтому существовало воззрение, что тот, кто женится на вдове, непременно станет рогоносцем. Испанская пословица гласит: "Que lajomada de la viudez d'una mujer es d'un dia" — "Вдовство вдовы продолжается только один день", а французская пословица гласит: "Печаль вдовы только в ее верхнем платье". Только верхнее платье траурное, так как большинство вдов продолжало носить цветные сверкавшие нижние части костюма как средство воздействия на чувственность мужчины. Третий взгляд гласил: вдовы любят вдвойне, ибо хотят вознаградить себя со вторым мужем за те лишения, которым их подвергал первый, и потому нет ничего опаснее, как жениться на вдове, бывшей уже два или три раза замужем. Брантом посвятил в своем сочинении целую главу любви вдов, и более половины приводимых им примеров касается их ненасытности. О той же теме немало рассказали также итальянские и немецкие новеллисты.
Нет ничего удивительного, что в эту эпоху женщины нередко публично хвастали этой своей требовательностью. Так, Маргарита Наваррская величала себя "самой женственной женщиной во всем королевстве". Стоит только заглянуть в ее "Гептамерон", чтобы понять, как правильно она оценила себя. Эти женщины, фантазия которых была насыщена сладострастными картинами, были как бы воплощением полового чувства.
Если многие матери завидовали своим более молодым дочерям, имевшим больше шансов нравиться мужчинам, то новеллисты сообщают нам и о таких, которые стремились найти дочерям мужей, неутомимых в "турнире любви". Они поступают так потому, что "знают по опыту, что от одного этого зависит счастливая жизнь тех, у кого есть состояние, и что скорее можно отказаться даже от богатства, чем от этого".
Такие благоразумные матери — новеллисты называют их обыкновенно самыми благоразумными — зорко присматривались к репутации мужчин, способных и готовых вступить в брак. Они наводили справки у знакомых, друзей, в церкви и на улицах.

202

Прежде чем получат нужные сведения, они не позволят мужчине явиться в дом в качестве жениха. Подробнее всего развита эта тема в одной новелле-пословице итальянца Корнацано.
Мать молодой красивой девушки выбирает ей в мужья бедного, но стройного юношу, который славится своей силой. Дочь, естественно, ничего не имеет против того, что выбор мужа производится под таким углом зрения. Автор новеллы доказывает правильность взгляда матери тем, что даже этот молодой силач не мог удовлетворить требовательности молодой женщины и спасся от ее бешеной влюбленности только путем грубоватого средства.
Женщины, разумеется, отличаются неистощимой хитростью при достижении своей цели и притом с первого же дня брака. В своих "Gesamtabenteuern" ("Совместные приключения". — Ред.) (III, 95) Гаген передает содержание новеллы, посвященной этой теме и восходящей к стихотворению, относящемуся к концу Средних веков. При таком чисто физическом взгляде на любовь величайшее преступление, которое может совершить мужчина, заключается в том, что он обманывает ожидания женщины, что он на словах сильнее, чем на деле. Женская жалоба на подобное хвастовство — обычная тема современной сатиры, масленичных пьес и пластического искусства.

203

Цель единобрачия всегда и везде предполагала принципиальное требование добрачного целомудрия. На практике это требование применялось, однако, исключительно к женщине. От жены муж требовал прежде всего, чтобы она сохранила свою физическую нетронутость до брачной ночи. Ее девственность принадлежала только ему. Сколько бы это требование ни облекалось в хитроумные идеологические измышления, в нем отражается, как уже было выяснено в первой главе, не более как материальная цель единобрачия, заключающаяся в производстве законных наследников. Тот факт, что жених в брачную ночь найдет невесту нетронутой, служит ему первой гарантией, что она и в браке будет соблюдать ему верность и что дети, которые произойдут от этого брака, будут его детьми. Для жениха не может быть поэтому более неприятного разочарования, как узнать в брачную ночь, что его невеста имела уже связь. Во "Freidank"e ("Благодарность жениха". — Ред.) говорится:

204

"Лучше иметь на ложе ежа, чем невесту, лишившуюся своей невинности".
Высокая оценка, которая давалась физической нетронутости женщины, — в ней усматривали высшую женскую добродетель — обнаруживалась в эпоху Ренессанса в целом ряде чрезвычайно откровенных обычаев, особенно свадебных, имевших целью публично доказать всему миру, что женщина в этом отношении "достойна" или "недостойна". Девушке сплетался венок, женщину, до брака лишившуюся невинности, старались всячески унизить в глазах сограждан.
Наиболее распространенный признак отличия заключался в том, что достойная невеста подходила к алтарю с венком на голове: она носила "почетную корону целомудрия". Венок (Schapel, Schapelin) — признак девственности. Невесты-девственницы имели далее право распускать волосы на непокрытой голове. Наоборот, невеста, которая еще до брака сошлась с мужчиной, хотя бы с женихом, должна была удовольствоваться вуалью. В немецкой народной песне XV столетия девушка не впускает возлюбленного в спальню, ссылаясь на ожидающее ее в противном случае клеймо.
"Кто стучится ко мне в дверь? Я его все равно не впущу. А то мне пришлось бы носить вуаль, когда другие девушки украшают-

205

ся венком. Мне было бы стыдно, очень стыдно, и чем дальше, тем больше".
В Нюрнберге "падшая" девушка должна была идти в церковь с соломенным венком на голове, толпа осыпала место перед дверью ее дома сечкой и ее называли "испытанной девкой". В Ротенбурге церковная епитимья* заключалась в том, что невеста, потерявшая невинность, должна была стоять на паперти с соломенной косой, приделанной к волосам, а ее совратитель обязан был в продолжение трех воскресений появляться в церкви в соломенном плаще, а также возить свою возлюбленную в тачке по всему местечку, причем толпа забрасывала обоих грязью.
Везде там, где мелкая буржуазия была политической господствующей силой, стало быть там, где процветало ремесло, она облекла все эти требования и воззрения в законодательную форму. Описанные народные обычаи не только санкционируются как церковные епитимьи, но и получают юридическую силу. Таким "запятнанным молодым" предписывались далее всевозможные ограничения: они имели право пригласить на свадьбу только определенное количество гостей, угостить их только определенным количеством свадебных блюд, да и самая свадьба праздновалась не так долго, как у "достойных" молодых, и справлялась в день, в который обычно не бывало свадеб, например, в Меммингене в среду, которая в глазах народа пользовалась дурной славой. В соответствующих указах открыто выставлялась самая цель этих постановлений: заклеймить тех, кого они касались.
В одном нюрнбергском указе, изданном в XVI в. и неоднократно возобновлявшемся в XVII столетии, направленном исключительно против гнусного порока "растления девушек", говорится, что это делается для того, чтобы "молодые предстали публично пред всеми в том позоре, в котором они сами виноваты". Мало того. Обе стороны подвергались еще серьезным телесным наказаниям и денежным штрафам, особенно значительным, когда добрачная связь жениха и невесты обнаруживалась только после свадьбы, будь то вследствие преждевременного рождения ребенка или благодаря доносу. Наказание было потому серьезнее в таких случаях, что жених и невеста "обманули своим молчанием церковь и общину Господа и не сообщили об этом эконому при священническом доме", как говорится в вышеупомянутом указе: они хотели присвоить себе почести, на которые не имели права.
Дабы благородная профессия доносчиков не вымирала, а и впредь обнаруживала кипучую деятельность, давая тем возможность отделить "добрых" от "злых", доносчик получал тре-
Епитимья (эпитимия) — в христианстве церковное наказание в виде поста, длительных молитв и т. п. Ред.

206

тью часть денежного штрафа. Некоторые указы обязывали даже невесту, если донос был "обоснован", подвергнуться осмотру со стороны двух назначенных городским советом акушерок, которые должны были выяснить, "находится ли она еще в честном состоянии девственности"... Невеста, не подчинившаяся такому осмотру, не имела права на "честную" свадьбу. Таким же путем ей, впрочем, разрешалось и самой очиститься от павшего на нее подозрения.
Еще более грубое, на наш взгляд, воззрение отражается в другом свадебном обычае, при помощи которого в разных странах и местностях невеста была обязана публично доказать или при помощи которого она доказывала, что вступила в брак девственницей. Обычай этот заключался в том, что на другой день после свадьбы простыня или рубашка невесты с торжеством вывешивались или показывались из окна. Только такое документальное доказательство спасало в глазах соседей и друзей честь новобрачной. Чем явственнее были следы крови, тем нахальнее выставлялась простыня напоказ соседям, ибо тем выше была слава невесты как девственницы. Брантом сообщает об этом обычае, каким он существовал в Испании, следующее: "Женщина имеет еще одно средство доказать свою незапятнанность, а именно на другое утро после свадьбы показать кровавые следы борьбы, как это делается в Испании, где окровавленная простыня вывешивается из окна при громких криках: "Virgen la tenemos (Мы считаем ее девушкой, она девственница)".
Аретино и итальянские новеллисты сообщают, что подобный же обычай существовал и в Италии. В Швабии встречается аналогичный обычай. Если здесь муж обвинял жену, что она уже не была девушкой, когда выходила замуж, то ее родители могли или должны были доказать противное. С этой целью свадебная простыня представлялась на рассмотрение суда. Если муж был неправ, он подвергался денежному взысканию и сорока ударам. Если же он был прав, то брак считался несостоявшимся, а молодая к тому же еще изгонялась из родительского дома, "так как в доме отца предавалась разврату".
Подобный обычай сохранился до сих пор в славянских странах.
Разумеется, в тех местах, где такие обычаи сохранялись дольше, они принимали все более символический характер. Выставлялись уже не самые следы или во всяком случае следы, очень ретушированные. Естественно, что это должно было совершиться рано или поздно, даже там, где не преследовали при этом обмана. Опыт очень скоро научил людей, что свадебная ночь может и не сопровождаться "кровавой бойней", а девственность невесты все же будет неоспоримым фактом.

207

Высокая оценка, которая давалась физической нетронутости женщины, явствует еще из того обстоятельства, что потеря девственности делала женщину в глазах всех низшим существом. Она имела поэтому часто право предъявлять к тому, кто ее обесчестил, иск о вознаграждении. С другой стороны, мужчина мог требовать от родителей невесты, лишившейся своей девственности, более значительного приданого.
Все эти обычаи и законы, с которыми к тому же совершенно совпадало общественное мнение в эпоху Ренессанса, однако, нисколько не мешали тому, что как раз в эту эпоху не только мужчины, но и женщины особенно часто нарушали предписание добрачного целомудрия. При общей напряженности эротического чувства число добрачных связей должно было неизбежно возрасти. В мелкобуржуазной среде вышеуказанные моральные воззрения, соответствовавшие как нельзя лучше ее интересам, всегда пользовались величайшим почетом и значением, так как экономическое существование мастера предполагало самую почтенную и солидную форму брака. Но если даже большинство мещанских девушек страшно боялись тогда (как и теперь) публичного скандала, так как он клеймил их обыкновенно на всю жизнь ввиду ограниченности круга, в котором протекала эта жизнь, то очень часто еще более горячая кровь оставалась победительницей. Мелкобуржуазная мораль могла поэтому войти в жизнь только таким образом, что соблюдались внешние приличия. А что тогда считалось "внешним приличием", мы узнаем ниже на ряде различных курьезных примеров.
В жилах этой эпохи текла более горячая кровь, наполняя сердца мужчин и женщин более страстными желаниями. Чем утонченнее становились средства, позволявшие избежать опасности, тем более возрастала у женщин готовность подчиниться велениям чувств и испытать те радости, которые Ренессанс ценил более всякой другой эпохи. Добрачные связи женщин в эпоху Ренессанса должны были быть в порядке вещей почти во всех слоях населения. В литературе каждой страны встречается огромное количество заявлений на этот счет. С другой стороны, есть ряд обстоятельств и явлений, превращающих подобное предположение в достоверный факт.
В литературе встречаются даже многочисленные документы, на основании которых можно было бы заключить, что небольшое число женщин вступали в брак чистыми, как ангелы.
Ограничимся лишь немногими данными, свидетельствующими о добрачных связях девушек.

208

Для Италии Корнацано удостоверяет в новелле, основанной на поговорке "Кто был свидетелем, того да благословит Бог", что нет ни одной девушки старше десяти лет. Епископ, выведенный в новелле, говорит своим слушателям: "Прежде чем стать епископом, я был исповедником, и все девушки старше десяти лет признавались мне, что у них уже было по крайней мере два любовника".
О Франции говорится в одной новелле Тюнгера: "Немецкий дворянин, умевший немного говорить по-французски, въезжал верхом по мосту в Авиньон. Усталая лошадь начала спотыкаться, когда взошла на мост. Девица, очевидно легкого поведения, разразилась при виде этого смехом и стала издеваться над всадником. "Ах, мадам! — возразил он. — Вы едва ли удивитесь тому, что моя лошадь спотыкается, если узнаете, что она это делает всегда при виде женщины легкого поведения". "Ох! — воскликнула та. — Если это так, то советую вам не въезжать в город, ибо иначе вы сломаете себе шею".
Было бы нетрудно удесятерить для каждой страны число таких примеров. Ибо нет такого рассказчика новелл, автора масленичных пьес, собирателя шванков или сатирика, который не подносил бы своим читателям подобные факты. Само собою понятно, что в двух приведенных примерах чувствуется преувеличивающий язык сатиры, но она не искажает картину времени, а только рельефнее подчеркивает ее коренную сущность.
Важной причиной того, что люди тогда легче поддавались своим чувствам, была легкость вступления в брак. Она в значительной степени устраняла опасность публичного порицания. Пока церковное венчание не было еще принудительным законом
— а мы видели, что против него долго и упорно восставали, — достаточно было простого обещания женитьбы, чтобы брак считался законным. В Германии, например, достаточно было простого "предложения и согласия". А если за этим следовало разделение ложа, то брак считался и состоявшимся. Для законности брака не требовалось ни публичного оглашения, ни составления брачного контракта. Когда в брак вступали молодые люди, то даже в этом случае не требовалось согласия родителей и опекунов. В результате — целый ряд так называемых "случайных браков", Winkelehen (точнее, тайных браков. — Ред.), которые церкви пришлось признать, хотя она и делала это весьма неохотно.

211

Если к этому прибавить, что число жалоб, поданных покинутыми женщинами на мужчин, было чрезвычайно велико, и что подобное печальное состояние продолжалось целое столетие, то отсюда следует, что эти "случайные браки" представляли не более как удобную форму, в которой мужчины и женщины удовлетворяли свои горячие сексуальные желания. Иначе невозможно истолковать этот факт, раз известно, что большинство этих женщин было обмануто и покинуто. Другим доказательством в пользу чрезвычайно частых добрачных связей также и девушек является расцвет фабрикации искусственной девственности. Это "искусство" было известно уже Возрождению, а не только эпохе Рококо или нашему веку. Все аптекари и продавцы специй торговали тогда также и мазями, и средствами, при помощи которых можно было завуалировать потерянную девственность, так что новый любовник или муж не только получал иллюзию, что он первый удостоился любви этой женщины, но и видел явные следы, подтверждавшие его уверенность. У Аретино можно прочесть грубоватое описание употребления такого "обновляющего девственность средства" и узнать по поводу этого, как невеста, достаточно сведущая в искусстве любви, сумела этим путем разбить самое основательное подозрение и прослыть образцом целомудрия.

212

И, по-видимому, торговля этими средствами отличалась бойкостью, а спрос на них был очень велик, так как хронисты то и дело сообщают, что аптекари наживали их продажей значительные состояния. Поэтому не только аптекари и продавцы специй торговали такими средствами, а также бесчисленное множество шарлатанов, акушерок и даже странствующих студентов, так как дело было выгодное, а спрос никогда не прекращался. В песне одного странствующего немецкого студента, относящейся к XV столетию, говорится: "Если девица потеряла свою невинность, то я состряпаю ей мазь".

213

Мужчины в большинстве случаев прекрасно знали о распространенности таких махинаций и потому, желая удостовериться в нетронутости девушки, прибегали к разным волшебным средствам, пуская их незаметно в ход еще до свадьбы. Такие средства, призванные выяснить, является ли девушка еще невинной, были в употреблении в разных местностях. Приведем как единственный пример "воду гагат" (раствор смоляного угля). Об этом средстве в средние века говорили: "Если девушка выпьет эту воду и с ней ничего не случится, то она невинна, если же она после этого станет мочиться, то она уже не девушка". Так сами мужчины старались остаться в дураках! Ибо таким образом даже падшая женщина могла доказать, что она невинна. И, вероятно, женщины очень скоро раскусили это.
Если отсюда, с одной стороны, следует, какое большое значение придавалось тогда физической нетронутости девушки, то, с другой стороны, отсюда явствует то, о чем мы выше упомянули, а именно что предписание добрачного целомудрия тогда постоянно нарушалось. Отсюда необходимо сделать далее вывод, что часто женщина отдавалась будущему мужу еще до брака и что многие и многие порядочные девушки стыдливо носили "почетную корону целомудрия" (в день свадьбы), хотя раньше упражнялись не с одним юношей в игре "метания копья в кольцо" (Ringestechen), как называют "турнир между мужчиной и женщиной, в котором мужчина остается победителем только тогда, когда захочет женщина".
Так как путем приличного поведения и дешевых средств шарлатанов можно было оставаться в общественном мнении девушкой, не будучи ею на самом деле, то больше всего боялись беременности, ибо только она влекла за собой опалу общества. Этот страх беременности очень трогательно выражается в целом ряде народных песен. Как пример приведем одну песню, относящуюся к XV в. и не забытую также и в продолжение всего XVI столетия, как видно из дошедших копий.
"Споем мы вам новую песню о маленьком писаре, который посватался к невинной девушке, которую очень любил. Он подарил ей красную юбку. Зачем? Он хотел понравиться ей и получить разрешение спать в ее спальне. В полночь он постучался в дверь девушки, и дверь отворилась ему. И вот они покоятся рядом. Девушка спрашивает его: "А если родится ребенок, кто будет его отцом?" "Дорогая, я позабочусь о ребенке, я дам ему золото и серебро и буду ему отцом!" И когда это случилось, отгадайте, чем все кончилось? Писарь покинул страну. Какой позор, не правда ли? И все-таки это бывало так часто".
Безвестный поэт прав: "Это бывало так часто". Каждый день случалось, что девушки оставались брошенными с ребенком на

214

руках или под сердцем, а отец отправлялся на все четыре стороны — в "доброе старое время" чаще даже, чем теперь. У нас на этот счет достаточно данных. Ограничимся одним фактом. Выставив в своих статутах условием принятия в цех законность происхождения, мастера, конечно, хотели избавиться только самым простым для того времени средством от неприятной конкуренции, но если они постоянно пускали в ход эту формулу и могли успешно ею оперировать, то это доказывает только, что число незаконнорожденных должно было быть огромным.
Так как это число было так велико, то "доброе старое время" не только торговало очень бойко испытанными средствами восстановления утраченной девственности, но и с большим успехом пускало в ход другое "искусство", а именно аборт. Да, и это тоже "часто бывало", чаще даже, чем воображают те, кто видят в наших предках образцы нравственности и целомудрия. Доказательством служит хотя бы длинный список средств, издавна практиковавшихся против "задержки кровей". Список таких "надежных" средств, рекомендовавшихся любой акушеркой девушкам, не желавшим обнаружить своего падения, был уже в эпоху Ренессанса чрезвычайно длинен. До нас дошел такой перечень, содержащий ровно 250 таких средств, обыкновенно настой из тех или других растений, вызывавший менструации. С некоторыми из них были связаны самые фантастические представления, так, например, "диптам действует так сильно, что его нельзя положить даже на постель беременной". Одни средства были довольно невинного свойства, другие, напротив, чрезвычайно опасны. И, однако, как раз последние пользовались особенной популярностью и величайшим доверием. Достаточно упомянуть о головнистой ржи или о донском можжевельнике. Об употреблении последнего у нас имеется наибольшее количество сведений.
Как велика была вера в действие донского можжевельника, видно уже из многочисленных его эпитетов: "пальма девственности", "розмарин девственности", "детоубийца", "древо девственности". Это было самым популярным средством аборта, постоянным утешением, последней надеждой женщин и девушек, жаждавших любви. Даже в самом маленьком садике предусмотрительные женщины поэтому усердно разводили и оберегали его. Как только подрастала девушка, ее старшие товарки нашептывали ей, что это деревце может все исправить. Каждая девушка знала об этом и говорила другой: "Парни стоят друг за друга, друг за друга должны стоять и девки". О распространенности плодоуничтожающего действия донского можжевельника свидетельствуют афоризмы и поговорки на английском и на других языках. В одной древнеанглийской балладе говорится об употреблении можжевельника (Savin-tree) молодой девушкой ради аборта.

215

She is gane to the garden — To put'of the savin tree
But for a'that she could say, (or) do, — The babie it would not die*.
У норвежцев встречается следующий рифмованный афоризм: Sevenbom sevenbom — Наг gjurt saa mangen jomfru from. Это значит: не одна девица обязана только этому кусту, если считается целомудренной.
В тех случаях, когда средство сразу не действовало, беременные девушки прибегали к более радикальным приемам, как-то: горячим ваннам, бешеным танцам и еще более безумным экспериментам, практиковавшимся повсюду. "Она танцует так, точно завтра хочет произвести ребенка", — говорили об усердной танцорке, не пропускавшей ни одного танца и отличавшейся во время танца особенным усердием.
Неудивительно, что и литература Ренессанса богата указаниями на частое применение аборта. По-видимому, особенно в этом отношении отличались придворные круги. Оно и понятно. Здесь искушения были особенно многочисленны, а добрачная беременность грозила особенными неприятностями. Характерный пример можно найти у Брантома. Молодая девушка, забеременевшая от принца и родившая ребенка вне брака, спокойно отвечает на нравственное негодование окружающих: "Меня следовало бы порицать не за мой проступок, а за мою непредусмотрительность. Если бы я была такой умной, как большинство моих товарок, поступающих еще хуже меня, то я позаботилась бы об устранении последствий и не находилась бы теперь в затруднительном положении".
Возмущало не то, что молодая дама разрешила принцу более чем одни только нежные взгляды и поцелуи, безнравственность усматривалась в беременности и в ребенке, в неумении соблюдать правила игры, заключающиеся в том, чтобы всем рисковать, не теряя ставки — видимости добродетели. Из других данных видно, что в придворных кругах было, по-видимому, немало женщин, которым чуть не каждый год грозила опасность нежеланной беременности. Анонимный французский автор пишет: "С тех пор как барышни так хорошо осведомлены относительно медикаментов, что уже не боятся неловкого положения, в которое их может поставить слишком пылкий любовник, все больше падает ремесло куртизанки. Ибо для кавалера гораздо приятнее развлекаться с благородной дамой, не рискуя ничем. С тех пор барышни поэтому не выходят из себя, когда любовник требует от них большего, чем право созерцать ее прекрасное лицо и прекрасную грудь".
Она пошла в сад — сорвать можжевельник, И сказать она только могла — дитя не умрет. Ред.

216

В заключение следует упомянуть, что аборт тогда не считался преступлением, так что можно было довольно открыто рекомендовать и получать подобные средства. Там же, где полагалось наказание, оно редко применялось.
Словом, нет никакого сомнения в правильности последнего стиха вышеприведенного стихотворения: "Да, это часто бывало".
Если мы в предыдущем абзаце утверждали, что в эпоху Ренессанса случаи добрачных связей были особенно часты, то мы не хотим этим сказать, что это было право, признанное моральным кодексом века, а только то, что это было следствием повышенной эротики эпохи, неизбежным везде там, где классовые интересы не выдерживали натиска основной тенденции эпохи.
Однако бывали также случаи, были целые классы, где добрачное половое общение женщины прямо санкционировалось кодексом морали. Мы имеем в виду обычай "пробных ночей", преимущественно — заметьте, только преимущественно! — существовавший в деревне и распространенный во всей Европе. Совсем этот

217

обычай никогда не исчезал и сохранился во многих местностях вплоть до наших дней. Он восходит к давним временам и известен под разными названиями. Несмотря на древность этого обычая и на его распространенность, наши сведения о нем немногочисленны. Древнейшее его описание относится к XVIII в. и касается специально Швабии. Подробность этого обычая Фр. Г. Фишер описывает следующим образом в своей брошюре, посвященной этому вопросу:

"Почти во всей Германии, особенно в той части Швабии, которая именуется Шварцвальдом, среди крестьян держится обычай, в силу которого девушки уступают своим ухаживателям еще задолго до свадьбы права, принадлежащие обыкновенно только мужьям. Но было бы совершенно неправильно думать, что эти девушки лишены женской нравственности и расточают свою любовь без всякой сдержанности всем своим любовникам. Ничего подобного. Деревенская красавица умеет так же экономно распоряжаться своими прелестями и скрашивать редкие моменты наслаждения такой же сдержанностью, как и любая барыш ня, сидящая за тулетным столиком.

218

Как только деревенская девушка достигает зрелости, за ней начинают ухаживать парни, и тем в большем количестве, чем больше у нее достоинств, пока они не заметят, что один среди них пользуется ее особенными симпатиями. Тогда они все исчезают, и счастливец имеет право посещать ее по ночам. Однако он плохо соблюдал бы романтическое приличие, если бы вошел к ней через дверь. Деревенский этикет требует, чтобы он совершал свои ночные визиты через окно под крышей.

Этот нелегкий подвиг доставляет любовнику первоначально только то преимущество, что он может поболтать несколько часов с девушкой, лежащей в постели совершенно одетой, застрахованной против всех козней Эроса. Когда она засыпает, он обязан покинуть ее, и только постепенно их беседа становится оживленнее. Впоследствии девушка предоставляет ему возможность, среди всевозможных шуток и забав в деревенском духе, удостовериться в ее скрытых прелестях, позволяет ему застать ее в легком одеянии и наконец разрешает ему все, чем женщина может удовлетворить чув-

219

ственность мужчины. Но и теперь она соблюдает постепенность, хотя правила современных приличий не позволяют мне вдаваться в подробности. Многое можно угадать уже по самому названию "пробные ночи", хотя первые визиты называются собственно "ночными посещениями" (Kommnachte).
Часто девушки отказывают любовнику в последнем доказательстве любви до тех пор, пока тот не прибегнет к насилию. "Пробные ночи" устраиваются каждый день, "ночные посещения" — только накануне праздников и во время праздников. Первые продолжаются до тех пор, пока обе стороны не убедятся в своей пригодности к браку или пока девушка не забеременеет. Только после этого крестьянский парень официально сватается, и помолвка, а потом свадьба быстро следуют друг за другом. В тех деревнях, где еще господствуют патриархальные нравы, парень нечасто покидает беременную девушку. В противном случае он навлек бы на себя ненависть и презрение всей деревни. Зато очень часто бывает, что молодые люди расходятся после первой или второй "пробной ночи". Девушка не рискует потерять свою репутацию, так как вскоре появляется другой парень, готовый сызнова начать с ней роман. Только если "пробные ночи" несколько раз подряд не приводят к браку, девушка может попасть в двусмысленное положение. Деревенская публика считает себя тогда вправе предположить, что у нее есть какие-нибудь скрытые недостатки. Крестьяне считают этот обычай настолько невинным, что часто, когда священник спрашивает их о здоровье дочерей, они в доказательство того, что те растут и процветают, откровенно и с отеческой гордостью отвечают, что их дочки уже "принимают ночных посетителей".
В своей брошюре Фишер приводит, кроме того, еще несколько более старинных документов, доказывающих существование этого обычая и в других местах. Так, в одном древнем документе сообщается: "У саксов существует отвратительный, законом признанный обычай, в силу которого жених сначала проводит ночь у невесты, а потом уже решает, женится ли он на ней или нет". Другой автор, Квардус из Кембриджа, говорит в своем описании Уэльса, что "прежде браки редко устраивались без предварительного соития, так как существовал обычай, в силу которого родители отдавали своих дочерей, причем деньги считались потерянными, если девушка отсылалась обратно домой".
В первой главе мы уже указали, какое большое значение имеют для крестьянского хозяйства дети, что они даже главное условие его существования. В этой экономической необходимости и в некоторых характерных для крестьянства отношениях собственности лежит ключ к разгадке этого обычая, на первый взгляд не вяжущегося с прочей идеологией единобрачия. Как

221

только мы прибегнем к помощи этого ключа, все загадки и вопросы, которые задает этот обычай историку культуры, разрешаются сами собой. Тогда мы поймем, во-первых, продолжительное существование этого обычая в разных странах, поймем, почему он сохранился, несмотря на моральные проповеди церкви, поймем также ясно причину многочисленных отличий, характеризующих этот обычай в разных местностях, поймем, почему он в одних местах возник, а в других нет, и т. д. ...
В самом деле, каждая особенность этого обычая отражает особенности отношений собственности данной местности и прежде всего, конечно, особенности наследственного права. Этот ключ объясняет нам, далее, многочисленные различия в правовых последствиях, которые в разных местностях имели эти "пробные ночи" и "ночные посещения", почему в одной местности "проба" имела место лишь накануне свадьбы, почему в другой местности половые отношения, сопутствовавшие ей, обязывали к заключению брака, а иногда такую принудительную силу имел лишь факт беременности и т. д.
Этот обычай объясняется, разумеется, не одним только непосредственно экономическим мотивом, а именно желанием узнать, годится ли женщина для деторождения, а также рядом других обстоятельств. Хотя последние и не содержат причину его возникновения, но они помогли его возникновению и упростили в сильнейшей степени его существование, а также предопределили некоторые его формы.
Одним из таких обстоятельств, имеющих особое значение для горных местностей, является разная роль, которую играют в процессе труда холостой парень и незамужняя девушка, роль, разъединяющая их на более продолжительное время, чем в других местах. Между тем как мужчина занят в горах рубкой леса, часто в отдаленных лесах, девушка также часто пасет скот на не менее отдаленном альпийском лугу. При таких условиях неизбежно должны были выработаться определенные случаи, когда оба пола сходились для совместного времяпрепровождения. Естественно, что это происходило ночью, притом в каморке девушки, так как только ночь освобождала парня и девушку от работы, а в ее каморке парень всегда мог застать девушку. Так приспособилось в горных местностях естественное, иным путем не осуществимое желание совместного общения полов к главной цели крестьянского брака, превратив обычай в прочный и долго существовавший институт.
Мы выше упомянули, что обычай "пробных ночей" и "ночных визитов" жил преимущественно среди крестьянства. В самом деле он не ограничивался одним только крестьянством, а был распространен в XV и XVI вв. также и среди городского бюргерства, и притом, по-видимому, во всей Европе. Один хронист

222

сообщает, что итальянские горожанки разрешали своим возлюбленным "пробные ночи", причем те, однако, должны были воздерживаться, и что даже патриции не видели в этом ничего предосудительного. О существовании того же обычая в Северной Франции говорит одно старофранцузское стихотворение, в котором обсуждается следующее: одна дама разрешила возлюбленному провести с ней ночь, но в полном воздержании. Вопрос гласит: кто из них приносит большую жертву?
О существовании этого обычая в Германии мы имеем самые точные и надежные сведения, так как они запротоколированы

223

судебным производством и касаются известных исторических лиц. Речь идет о разбиравшихся на суде претензиях к Варваре Лёффельгольц, впоследствии жене знаменитого гуманиста Виллибальда Пиркхеймера, ее первого возлюбленного Зигмунда Штромера.