Рат-Вег Иштван. Комедия Книги

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЗЛАЯ СУДЬБА

Ulabent sua fata libelli...

Поговорку эту цитируют часто. И те, кто цитирует, будто пришпиливают к шляпе павлинье перо классической образованности, уверенные в значительности сказанного. Книги имеют свою судьбу. Конечно. Но смысл этого популярного отрывка латинского стиха совсем иной. Полностью стих звучит так:

Pro captu lectoris habent sua fata libelli.

Принадлежит он перу Теренциана Мавра и означает, что судьбы книг зависят от восприятия их читателем (Оценка читателя книгам судьбу назначает; дословно: от восприятия читателя получают книги свои судьбы (лат.)). Но с легкой поправкой: собственная их судьба бывает порой весьма злосчастной. Со всех сторон окружены они врагами и, беззаботные, приветливо встречая нас своим изящным нарядом, не ведают, что неприятельский лазутчик уже пробрался в цитадель их переплета. Едва заметный глазу червь. Неискушенный библиофил и не подозревает, сколько разновидностей червей лакомятся его драгоценностями. Открыто тридцать девять видов этого семейства книгоедов. Искушенные и встревоженные библиофилы написали множество поистине военно-теоретических сочинений по способам и тактике обороны от них (Houlbert С. Les insects, ennemis des livres (насекомые, враги книг). Paris, 1903. Библиография, приведенная Ульбером, насчитывает 94 названия!). Куда бы книга ни попала, повсюду стерегут ее несчастья. На чердаках сгрызают мыши, в подвалах покрывает плесень. На солнце выгорает переплет. Плохую бумагу время напитывает желтизной и высевает на ней гнилостные пятна. Если книгу даже и не открывают, обложка все равно изнашивается, потому что и у нечитанных книг есть отъявленный и давний враг: генеральная уборка с обязательной протиркой переплетов.

Есть, правда, книги-аристократки, которых, словно принцесс, берегут, лелеют, холят, меняют платья им в положенное время, украшают и дышать на них боятся. Но болезни не отличают королев от судомоек, и недруги книг столь же беспощадны и к привилегированным инкунабулам, как и к современным дешевеньким брошюркам.

ОСКВЕРНИТЕЛИ КНИГ

Иные маньяки коллекционируют pars pro toto (Часть за целое (лат.)) заколки, мелочи женского туалета, устраивают склады из туфель, чулок, платочков, трусиков и пр. Способ обретения неважен: украденный или подаренный,— главное, сувенир. Есть почитатели и книжных туалетов. Один собирает титульные листы, другой — фронтисписы, третий — буквицы, четвертый — иллюстрации. И ради удовлетворения столь извращенной страсти с варварской беспощадностью обесценивают книги, стоящие порою состояний. В Париже XVIII века воцарилась безумная мода собирать цветные иллюстрации из книг и как картинки наклеивать их на каминные экраны и ширмы. Если кто-то обходится так со своею книгой, то суди его бог — но, охваченный лихорадкой собирательства, помешанный вандал тянется и к чужим книгам. Таким любителем книг был англичанин Джон Бэгфорд (1657—1716), впрочем—именитый археолог. Библиофильские потребности его отличались скромностью: титульных листов ему было достаточно. Не выделялся сложностью и способ коллекционирования. В своих коротких набегах на библиотеки страны Бэгфорд улучал подходящую минуту и вырезал вожделенный титульный лист. Таких подходящих минут было, вероятно, довольно много: за короткий срок он создал выдающуюся коллекцию. Как подобает всякому коллекционеру, он любил порядок: краденые титульные листы были им расклассифицированы, снабжены пояснениями и переплетены. Представьте себе огромный том, размером инфолио, состоящий из титульных листов, один интереснее другого. И томов таких было много: не три-четыре и не десять-двадцать, а ровным счетом — сто! Ныне эта гнусная коллекция — собственность библиотеки Британского музея. Другие примеры подобных злодеяний, граничащих с клиническим случаем, нам неизвестны. По сравнению с Джоном Бэгфордом невинными голубками кажутся сочинители, которые, жалея время и силы на переписывание длинных цитат, ничтоже сумняшеся вырезали страницы или часть страниц из нужных для работы книг. Из книг, естественно, своих. Такими истребителями книг были Ламартин, Жирарден и Виктор Фурнель. Последний увидал сучок в глазу брата своего: в собрании анекдотов, изданном им под именем Эдмона Герара, он рассказывает о странной привычке некоего господина Фальконе, прочитавшего уйму книг и при этом сохранившего критический взгляд на них. Из каждой книги этот Фальконе считал достойными сохранения лишь немногие страницы: всего пять-шесть, будь эта книга из двенадцати томов. Прочее он бросал в огонь, собрав таким образом из вырванных страниц обширную библиотеку; именно так и следует извлекать квинтэссенцию из прочитанного, похвалялся Фальконе. Всем библиотечным служащим знакомо, вероятно, печальное зрелище надругательства над книгами в читальных залах. Но интересно, что история этой разновидности человеческого варварства уходит своими корнями в далекое прошлое. Во второй половине XIV века английский епископ из Дарема Ричард де Бери написал знаменитую книгу Philobiblon — старейший памятник библиофилии средневековья. Епископ основал также Оксфордскую библиотеку, щедро снабдив ее сокровищами собственной библиотеки. Благодарность читателей не заставила себя ждать. Вот как пишет о ней Philobiblon:

“Есть школяры, которые настолько изгаживают книги, что лучше б повязали уж себе сапожный фартук и вытирали руки об него, а не о рукописи, расстилая и разглаживая их. А если приглянется им какое-нибудь место в книге, отчеркивают его грязным ногтем. Соломой пользуются для закладок. И над открытой книгой не стыдятся есть сыр и фрукты, размахивать наполненным стаканом. А если под рукой нет сумки, объедки оставляют в книгах. На книги опираются локтями и смятые тем листы разглаживают, сворачивая их в трубку вдоль и поперек, нанося книгам неимоверный ущерб. И прежде прочих из библиотек следовало бы гнать взашей тех, которые, упражняясь в рисовании, марают поля каракулями — причудливыми буковками и мордами животных. Нередки и такие пакостники, которые отрезают поля пергаментов для писем или с той же целью вырывают половину форзаца”. Прошло шестьсот лет, а психология книжного хулигана осталась прежней. И средства ничуть не изменились: все те же грязные ногти, пальцы — жирные то ли от сала, то ли от постоянного чесания головы, все те же выдранные страницы; вместо гусиного пера или кисточки — авторучка, шариковая ручка или карандаш, которые обезображивают книгу. В прежние времена ряды осквернителей книги пополнялись членами трех почтенных цехов. Бакалейщики, портные и сапожники нанесли книжному миру вреда едва ли меньше, чем варварские орды, ворвавшиеся в чужую им культуру. Равнодушные наследники мешками сносили в соседние лавки простаивающие на полках дряхлые тома. Из книг получше бакалейщики клеили пакетики, а в остальные заворачивали колбасы и сыры, как в случае с Барбосой. Огромные пергаментные листы, вырванные из фолиантов, шли у портных на выкройки или на ленточки сантиметров. Сапожники претендовали на переплеты. Твердые кожаные стельки натирали нежные женские ножки, которым куда приятнее касаться было тонко выработанной кожи переплетов и наслаждаться при ходьбе льнущей и упругой поверхностью. Так что торговцы-посредники с удовольствием скупали старые книги в переплетах из телячьей кожи, раздирали их на части и сбывали бакалейщикам, портным и оружейникам, у которых бумага и картон шли на пыжи, а переплеты тоннами продавали сапожникам. По подсчетам Поля Лакруа, за первые двадцать пять лет прошлого века пало жертвой книжного вандализма около 2—3 миллионов книг...

ЖЕНЩИНА И КНИГА

Сам воздерживаясь от того, чтобы обвинять прекрасный пол в надругательстве над книгами, без комментариев приведу лишь, вероятно небезосновательные, мнения нескольких писателей по этому вопросу. Уже цитированный “Филобиблон” говорит и о женщинах. Но свои суждения автор предусмотрительно высказывает не сам, а вкладывает их в уста самих книг. Вот жалоба одной из жертв: “Едва только это хищное и вредоносное животное (не я это говорю, и не епископ во мне, а сама книга) обнаружит одну из нас в каком-нибудь углу, где в паутине усопшего паука мы наслаждались заслуженным покоем, сразу схватит и, сморщив нос, утопит поначалу в оскорблениях. Мол, зря мы занимаем место в доме, валяемся без пользы, копим пыль, куда умнее было б обменять нас на платки, шелка, меха и кольца. И в самом деле, право это животное, смотрящее на нас как на врагов, ведь если заглянет оно в одну из нас, узнает, что мы думаем о нем”. Жалуются на обращение женщин с книгами и более современные писатели-библиофилы. Если женщина и читает, утверждают они, то не разрезает книгу, а разъединяет страницы любым предметом, что попадается под руку: им может оказаться визитная карточка, спичка, булавка,— чем угодно, только не ножом для бумаги. Если же нет никаких инструментов, то в сгиб листа закладывает палец, после чего книга выглядит так, будто ее пилили пилой. Если же нож для бумаги и окажется случайно под рукой, то пользуется она им для отчеркивания понравившихся ей строк, как можно глубже вонзая острие в страницу. А когда для завивки волос стали пользоваться папильотками, то женщины, и глазом не моргнув, прибегли к книгам, вырывая из них листы и скатывая из них толстые трубочки. А бесстыдно валяющиеся без дела рукописные кодексы в старые добрые времена находчивые хозяйки использовали для завязывания банок с вареньем. Наиболее подходящим был для этого дела пергамент. Но остановлю колесо клеветы и в утешение напомню женщинам о когда-то распространенных среди мужчин трубочных фитилях. Ласло Кевари в своей книге “Szaz tortenelmi rege” (Сто исторических сказов) , изданной в Коложваре (ныне Клуж в Румынии.— А. Н.) в 1857 году, рассказывает о некоем графе Б., который только что прибывшие новые книги отдавал слуге для разрезания. Слуга их и разрезал... на трубочные фитили. Достоверна эта история или нет, сказать трудно, но чтобы она родилась, во всяком случае, необходимо было знать способы изготовления трубочных фитилей.

ЛИГА ПРОТИВ АБОНЕМЕНТОВ В ЧАСТНЫХ БИБЛИОТЕКАХ

Над входом в свою библиотеку гуманист Скалигер повесил надпись: Ite ad vendentes! (Идите к книготорговцам!) Скалигер был мудрым человеком. Он знал, что книга, данная кому-то на время, редко возвращается к хозяину. Никому не приходит в голову оставить у себя взятый взаймы зонтик, а книгу зачитывают со спокойной душой и чистой совестью. В борьбе с этим стихийным исключением из нравственных правил владельцы книг отдавали в былые времена свои сокровища лишь под залог крупной денежной суммы. Французский король Людовик XI (1423—1483) захотел как-то сделать копию с рукописного медицинского трактата Х века. И обратился к Парижскому университету с просьбой выдать ему на время эту рукопись. На высочайшую просьбу университет ответил угодливо-строптивым посланием:

“Высочайший Господин наш, наинижайше препоручаем себя справедливости и милосердию Твоего Величества. Помыслы наши заняты просьбой посланника Твоего Величества выдать на его благословенные руки для благородной цели переписывания произведение под названием “Totum continens” (Все содержащая (лат.)). Книгу эту хранили мы всегда и оберегали тщательнейшим образом, ибо принадлежит она к редчайшим и прекраснейшим сокровищам нашего факультета, которое едва ли с чем сравнить возможно; движимые, однако, устремлением во всем потворствовать желаниям Твоего Величества, мы приняли решение преподнести Твоему Величеству ту книгу на временное пользование, но под залог, однако, серебра цены не меньшей, чем наша драгоценность. Мы же, видя уваженье наших правил, святым Евангелием клянемся, что этих правил не нарушим. Умоляя Господа нашего осенить Твое Величество милостью своею, пребываем (и т.д.). 29 числа ноября месяца 1471 года от Рождества Христова”. Из документов явствует, что порядочность Его Величества факультет оценил в 12 марок серебром и 100 талеров золотом. Дух изменившихся времен противится столь простому и честному решению проблемы. Потребовать серебряную ложку под залог взятой на время книги уже невозможно. Библиофильская часть человечества пыталась оборониться от этой напасти многими способами, но безуспешно. Совсем недавно в Англии кто-то предложил правительству назначить определенный день, в который все уважающие себя жители Альбиона были бы обязаны вернуть все взятые когда-то напрокат и с тех пор завалявшиеся книги их законным владельцам. Почта заявила, что готова отправлять эти книжные посылки за полцены. Зерно мысли казалось жизнеспособным, но, насколько мне известно, оно так и не проросло. Француз Поль Ребу, человек скорее дела, чем слова, организовал в 1911 году общество под названием “Лига против абонементов в частных библиотеках”. Членство в “Лиге” обеспечивает защиту от любых посягательств, и человеку уже не нужно ломать голову в поисках оправдательных аргументов, достаточно сказать, вежливо улыбаясь: “С удовольствием бы дал книгу, но, увы, не имею права — я связан уставом „Лиги"”. Существует ли эта “Лига” и поныне, к сожалению, не знаю.

КНИГОКРАДСТВО

От книжного абонента до вора всего лишь шаг. Шаг, который нужно сделать, чтобы вернуть книгу любезному владельцу. Орельен Шолль как-то сказал, что легче удержать саму книгу, чем то, что она заключает. Наши предки с присущей им прямотой оборонялись от воров тем, что наиболее ценные кодексы библиотеки приковывали цепями к стене или к читательской стойке. Назывались такие книги catenati libri (прикованные книги (лат.)); в некоторых старых монастырях их можно встретить и поныне. В библиотеке пистойского игумена Содзомено, итальянского летописца, скончавшегося в 1458 году, 116 латинских и греческих кодексов оказались прикованными к штативным пюпитрам. Но для отъявленного вора цепь не препятствие. Приходилось пользоваться другими защитными средствами. Например, адресованными книжным ворам проклятиями владельцев. В Британском музее хранится кодекс XIII века с увесистым пожеланием: Quern si quis abstu-lerit, morte moriatur, in satagine coquatur; caducus morbus instet eum, et febres; et rotetur, et suspendatur. Amen (Тот, кто это украдет, пусть умрет страшнейшей смертью; вариться ему в адовом котле; болеть ему падучей, сгорать в лихорадке; да будет он четвертован и повешен (лат.)). Суровое проклятие. Не исключено, что оно помогло и книга попала в Британский музей от своего законного владельца. Одна из ватиканских рукописей честит вора более обобщенно: “Пошли ему, о боже, вечную муку вкупе с Иудой, предателем, а также Анной, Каиафой и Понтием Пилатом”. Почему именно вместе с ними, непонятно.

Воров предавали не только проклятию, но и анафеме. Вероятно, из-за того, что они не останавливались и перед кражей ценных богословских сочинений и простые проклятия были недостаточно действенны. Этикетка, вклеенная в книгу конца XVII века, гласит:

“Библиотека доминиканского ордена города Болонья. Выносить запрещается под угрозой отлучения от церкви, согласно декретам папы Урбана VIII и папы Иннокентия XII”. Ненависть к похитителям книг с течением веков несколько приуменьшилась, приняла иные формы. Место этикеток, вклеенных в книгу, заступил экслибрис, получивший особое распространение среди студенчества Западной Европы. На экслибрисе нередко изображался повешенный. Намек, не требующий комментариев. На французских экслибрисах в петле болтался традиционный Пьеро, текст, по старинному студенческому обычаю, был написан макароническим стихом, чаще всего — следующий:

Aspice Pierrot pendu
Qui huns librum n'a pas rendu.
Si hunc librum reddidisset,
Pierrot pendu non fuisset.
Смесь французского и латыни:
(Вот, смотри. Пьеро пандю, (висит) — фр.
Тот, кто книгу не рандю. (отдал) — фр.
Если б книгу редидиссет, (вернул) — лат.
То в петле бы нон фуиссет. (не был бы) — лат.)

Американские студенты представляли себе наказание вора более реально. Пример:

This book is one, my fist is another.
If you steal this one, you'll feel the other.
(Вот моя книга, вот мой кулак.
Книгу замылишь, получишь тумак (англ.))

Но традиционного повешенного изображали на своих экслибрисах и серьезные библиофилы. Один из председателей берлинского общества экслибрисистов заказал себе экслибрис, поистине леденящий кровь: на красном фоне черный палач вздергивает на виселицу злого книжного вора, над виселицей кружат два черных ворона. Надпись:

Gibst du mein Buch nicht zuriick,
Wartet Dein des Henkers Strick.
(Тех, кто книг не возвращает,
Ждет палач, петлей играя(нем.))

САМЫЙ ДЕРЗКИЙ ПОХИТИТЕЛЬ КНИГ

Известны две разновидности похитителей книг. Представителей одной из них любовь к книгам совращает с истинного пути, толкает на скользкую тропу самого обыденного воровства. Так случилось несколько лет назад со старым служителем одной из библиотек Халде, который по вечерам любил читать Библию и для того украл из библиотеки издание 1522 года, оцененное в 100 000 марок. Он прекрасно знал, сколько стоит книга, именно это-то его и подстегивало в желании заполучить для вечерних чтений данную Библию. Так бывает с чрезмерно страстными библиофилами, воровство им — словно острая приправа к удовольствию приобретения книги. Крупные западные букинисты знают таких клиентов поименно; сделав вид, что кражу не заметили, на следующий день присылают похитителю счет, и тот как ни в чем не бывало его оплачивает. Парижским аукционерам известен был один такой клептоман. Если какой-то книги не хватало, значит, украл ее именно он. Аукционер взвинчивал на книгу цену неимоверную, чтобы потом уступить ее несчастному любителю за бесценок. Извращение? Да. Как и во всякой любви, есть оно и в любви к книгам. Значительно опаснее другая разновидность похитителей книг, те, что крадут книги ради их стоимости. Литература по библиофилии ведет свою уголовную хронику, не менее изобильную деталями, чем хроника любого другого раздела уголовного права. Истории эти однотипны: добропорядочные люди начинают злоупотреблять доверием, вступают на путь воровства, кто — большего, кто — меньшего. Особенно интересен случай Либри. Гильельмо Бруто Ичилио Тимолеон Либри Карруччи делла Сомайа, граф, родился во Флоренции в 1803 году. Отец его, видно, был нечист на руку и эмигрировал. Гильельмо оказался во Франции, где проявил исключительные математические способности. Сделал блестящую научную карьеру: стал профессором College de France, затем — членом Академии, главным редактором “Journal de Savants”, кавалером Почетного легиона и т. д. Он получил французское гражданство, его назначили главным попечителем всех французских государственных библиотек. Такое обилие почестей и наград надо было оправдать. С неутомимым прилежанием инспектировал он библиотеки, работая в некоторых день и ночь. Работал он, точнее, днем, а ночью воровал. То, что Либри смог безнаказанно украсть тысячи книг и рукописей, одна ценнее другой, объяснимо лишь известным французским легкомыслием. В любой из немецких библиотек кража обнаружилась бы в течение суток; а во Франции главный государственный попечитель воровал, да еще как воровал, в течение многих лет. Из библиотеки Карпантра исчезло рукописное издание Данте. Исчезло, и все. Может быть, даже и не заметили. А если кто-то и заметил, почел за мудрое промолчать. Обвинишь ученого, блистающего в лучах славы и общественного признания,— не оберешься неприятностей. Начали исчезать библиографические редкости и из парижских библиотек. Поползли слухи, подозрения, однако открыто выступить против именитого академика не смел никто. Наконец на стол государственного прокурора легло анонимное письмо, и судебные власти вынуждены были начать расследование. Либри не стал дожидаться результатов и удрал на пароходе в Англию. Удрал вместе с женой и восемнадцатью огромными ящиками книг. Последовало второе действие этой гротескной уголовной драмы. У двуличного Либри остался во Франции легион поклонников. Как удалось ему настолько заворожить людей, непонятно. Они и тогда остались на стороне вора, когда уже все раскрылось. Клялись в его невиновности, обращались к правительству с петицией о прекращении процесса. Наивное прошение было подписано двумя сенаторами, семью академиками, двумя университетскими профессорами и директорами двух библиотек. В Лондоне Либри тем временем устроил аукцион краденых книг! В каталоге значилось несколько тысяч изданий. А в Париже составляли каталог украденных книг и рукописей... И все же настигла его Немезида Франции, второй родины, которой он отплатил столь черной неблагодарностью. In contumaciam (Юридический термин — заочно (лат.)) Либри был приговорен к десяти годам лишения свободы. Французской полиции поймать себя он не дал, но дурная слава преследовала его по пятам. Счастливая звезда Либри закатилась. Состояние свое он растранжирил и в полной нищете скончался во Флоренции 28 сентября 1869 года, оставив о себе дурную память и, как это нередко бывает у французов,— игру слов. Господа, подписавшие пресловутое прошение, говорилось в анекдоте,— ничуть не умнее колибри... (Ко-либри: вместе с Либри, заодно с Либри)

ДИРЕКТОР, ВОРОВАВШИЙ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ КРЯДУ

В той же библиотеке Труа, которую около 1840 года обчистил Либри, два года спустя продолжил черное дело сам директор библиотеки. Почтенного господина звали Огюст Арман. Тридцать лет держалась за ним репутация честного человека, и все эти тридцать лет стаскивал он домой книги. Хороши же были порядки в библиотеке Труа, коли служащие не заметили краж ни Либри, ни директора. Первым человеком, у которого через тридцать лет родились подозрения, был сторож библиотеки; он просто случайно заметил, что его начальник таскает под полой плаща какие-то книги. Заявление сторожа послужило основанием для расследования. Арман бил себя в грудь, говорил что-то о личной мести и политических преследованиях. Парижские судебные эксперты, высланные на место действия, никаких следов не обнаружили. Арман работал чисто. Он завел такой порядок составления каталога: служащие делали сначала карточный каталог; на его основании директор заносил книги в главный каталог; заносил, какие хотел; книга, которую он собирался украсть, в главный каталог, таким образом, не попадала. И эксперты установили, что состав библиотеки полностью соответствует каталогу. — Проверим-ка теперь картотеку,— сказали эксперты. Услужливый директор провел комиссию в картотеку, которая располагалась в помещении бывшего амбара. Удивляться тут нечему: вечная беда всех библиотек — нехватка места, так что для второстепенного материала годится и амбар. Слуги повыдвигали ящики, вот тут-то господ из Парижа и ждал сюрприз: влекомые воспоминаниями о золотых временах, в амбар вернулись мыши и, не найдя зерна, взялись за карточки. Дно ящиков выстилали бумажные объедки. Нижняя губа директора насмешливо оттопырилась... Оба эксперта переглянулись: разве здесь разберешься?! И лишь порядка ради попросили показать им последний ящик, дно его отвалилось, и с глухим рокотом хлынула из него лавина карточек. То был полностью уцелевший каталог книг по истории и теологии. Вслед за карточками, испуганно пища и хлопая крыльями, вырвалась из ящика сова, которая, как оказалось, свила себе там гнездо, и мыши сочли за благо держаться от своего заклятого врага подальше. И пошел распутываться тридцатилетний клубок злоупотреблений. Хищения директор оплатил четырьмя годами тюрьмы. Так отомстила за мародерство птица Афины Паллады.

БИБЛИОТЕКИ В ОГНЕ

Древнейший и злейший враг книг — огонь. Украденная книга находит себе новое место, духовное содержание ее не пропадает. Огонь растворяет ее в небытии. Никто еще не взялся за траурный труд — составить подробную историю и статистику сожженных книг и библиотек. В черной бездне веков видим мы лишь зарницы горящих библиотек. Причиной пожаров бывало порой легкомыслие служащих или читателей библиотек, порою же — пожары в соседних зданиях, откуда огонь перекидывался на хранилища знаний. Но чаще всего библиотеки не сгорали, а сжигались. Обычно приводят в пример историю Александрийской библиотеки. И, наверное, не потому, что она была сожжена. Такая судьба постигла ведь и библиотеки Триполи, Константинополя и многие сотни других знаменитых собраний. Случай сделался популярным скорее благодаря анекдоту. Когда арабы захватили Александрию, гласит анекдот, военачальник Амр обратился к халифу Омару с вопросом, что делать с библиотекой, с книгами. — Если книги содержат то, что давно записано в коране, они никому не нужны. Если содержат иное, они опасны. А следовательно — их необходимо сжечь,— прозвучал ответ. И по приказу халифа книги и пергаментные свитки были распределены по четырем тысячам бань Александрии, которые топились этими книгами в течение шести месяцев. Те, кто любит анекдоты, утверждают, что так оно и было. Наверное, потому, что ответ халифа эффектен и в рассказе производит впечатление. Но те, кто не любит прикрас, с возмущением отвергают эту историю, считая ее праздной и злонамеренной выдумкой. Халиф Омар никогда не бывал в Александрии, к тому времени в знаменитой библиотеке книг уже не было, четыре тысячи бань Александрия никогда не имела, пергамент для топки не годится и т. д. Начало этому спору было положено арабским историком Абу-ль-фараджем, который несколькими словами коснулся этого события в одной из своих хроник. Ранке и Гумбольдт считают эту историю недостоверной. Согласно им, 400 000 свитков всемирно известной Александрийской библиотеки, основанной Птолемеями, сгорело в Брухейоне, когда город был взят войсками Юлия Цезаря. 30 000 свитков находилось в храме Сераписа, и они уцелели, но через три с лишним столетия, в 389 году, были сожжены александрийским епископом Феофилом. Арабы, вероятно, нашли лишь жалкие остатки, но, как говорит Ранке, они их не тронули, как не тронули и сокровищ языческих и христианских храмов. Амр терпеть не мог грабежа и удовлетворился традиционной данью. Достоверно или нет мнение халифа Омара о книгах, с подобными девизами сжигали книги и до и после него. “Против книг велись также войны, как и против народов. Римляне сжигали сочинения евреев и христиан; евреи — книги язычников и христиан; христиане бросали в костер труды евреев, язычников и еретиков. При взятии Гранады кардинал Хименес испепелил пять тысяч коранов. Несметное множество не нравившихся им книг сожгли английские пуритане. Один английский епископ спалил библиотеку собственного храма. Рассказывают, что и Кромвель отдал приказ сжечь библиотеку Оксфордского университета”. Цитату продолжить нетрудно. В Швейцарии Цвингли бросал в огонь католические книги, Лютер и Меланх-тон складывали костры из книг Цвингли. Католики жгли протестантские библии, Кальвин жег библии католические. Сочинения Спинозы сжигались и католической, и протестантской, и иудаистской церковью. Все это давно известно и имеет свои исторические причины.

Враг, ворвавшийся в город, думает недолго (если вообще думает) и страсти свои охлаждает огнем. Теологи, напротив, думали очень долго и, дабы опровергнуть противоположное мнение, наиболее эффективным аргументом избрали костер. Огненная гибель книг оборачивается комедией, когда книги предстают перед судом, суд выносит приговор, и палач приводит приговор в исполнение.

КНИГИ НА КОСТРАХ

Одним из выдающихся историков времен императора Августа был Тит Лабиен, обладавший дурной привычкой писать только правду. Именно из-за этой привычки и начались у него неприятности с верноподданническим сенатом. Тита Лабиена обвинили в республиканстве, а сочинения его приговорили к сожжению. Гордый римлянин не вынес такого унижения, заперся в склепе своих предков и вскрыл себе вены.

При императоре Тиберии подобная судьба постигла и другого римского историка, Кремуция Корда. Он тоже не смог вынести позора и покончил с собой, умерев голодной смертью.

Оба случая довольно поучительны, ибо в них явственно видны причины сожжения книг: 1) уничтожение опасных духовных ценностей; 2) унижение авторов в глазах публики. Уничтожение удается не всегда. Бывает, сохраняется несколько экземпляров, и, когда времена и воззрения меняются, книга, спасшаяся от огненной смерти, подобно зернышку, попавшему на плодородную почву, начинает прорастать и плодоносить. А воззрения меняются постоянно. В книгах обоих римлян Калигула уже никакой опасности не видел и хождение их разрешил. Изнанка туч — из серебра, гласит английская пословица. И в клубах дыма, поднимающегося над горящими книгами, тоже есть толика серебра и даже золота: это — деньги, которые будущие библиофилы заплатят за немногие спасенные судьбой экземпляры сожженной книги.

ПОПАВШАЯ В ВЕНГРИЮ САМАЯ РЕДКАЯ КНИГА МИРА

Габриэль Пеньо, замечательный французский библиограф, пишет, что самая редкая книга мира принадлежит перу Мигеля Сервета. Кто же он, этот Мигель Сервет? Испанец, родился в 1509 году в Вильянуэва, что в Арагоне. Получил диплом врача и поселился в Париже. Как нередко бывало в те времена, владение только одной отраслью знания его не удовлетворяло, и он посвятил себя сочинению книг по философии и теологии, в которых напал на основные христианские догматы, в публичной полемике бросил вызов Парижскому университету, опоре церковного мракобесия в те времена, и вынужден был бежать. В Женеве был осужден кальвинистами, схвачен и приговорен к казни на костре (На том месте, где сгорел Сервет, в 1903 году протестанты поставили ему памятник. Времена меняются. В том же городе, там, где Рона впадает в Женевское озеро, есть небольшой островок, носящий имя Руссо; на острове — памятник французскому мыслителю. В 1763 году по приговору женевского магистрата здесь были сожжены палачами его “дерзкие и скандальные сочинения, цель которых — уничтожение веры и свержение законных правительств”. Много воды утекло с тех пор из Роны в Женевское озеро). Приговор гласил:

“Мы, Синдики, уголовные судьи этого города, выносим и излагаем письменно наше решение, согласно которому тебя, Мигель Сервет, мы приговариваем в оковах быть доставлену на площадь Шампль, привязану к столбу и заживо сожжену вместе с твоими книгами, писанными и печатанными тобою, до полного испепеления”. Этот жуткий приговор был приведен в исполнение 27 октября 1553 года. Огненная мука Сервета длилась два часа: ветер все время отдувал от него пламя. “Дайте мне умереть! — кричал Сервет с костра.— Сто дукатов отобрали у меня в тюрьме, неужто не хватило на дрова?” Книга, горевшая вместе с Серветом, вышла в свет за несколько месяцев до казни во Вьенне, что во Франции. Длинное название ее гласило — “Christianismi restitutio...” (Восстановление христианства...). Жизнь ее была короткая, и она не успела распространиться. Палачи сожгли весь тираж, и долгое время считалось, что произведение не сохранилось. Однако спустя много-много лет один экземпляр ее был обнаружен в Англии. За книгу платили большие деньги, несмотря на очень плохое состояние ее. Она переходила из рук в руки, пока не была, наконец, приобретена парижской Национальной библиотекой. Все были убеждены, что экземпляр этот — уникум. И вот пошли слухи, что где-то в Трансильвании сохранился еще один экземпляр, в состоянии куда лучшем, чем парижский. Слух оправдался. Редкость редкостей находилась во владении трансильванского канцлера Шамуэля Телеки. Как она к нему попала, неизвестно. По пометам на книге видно, что до Телеки владельцами ее были два венгра. Одна помета относится к 1665 году и говорит о том, что книга приобретена в Лондоне неким Маркушем Даниэлем Сентивани. Следующим владельцем был Михай Алмаши. О нем известно больше, чем о его предшественнике. Родился в Хомороде-Алмаше, учился за границей и в 1692 году был избран епископом Коложвара.

О книге услыхал император Иосиф II и захотел ее приобрести. Канцлер Телеки лично отвез ее в Вену и преподнес в подарок дворцовой библиотеке. За щедрость император наградил Телеки алмазным перстнем стоимостью в 10 000 форинтов. Так рассказывает австриец Франц Грэффер (Kleine Wiener Memoiren und Wiener Dosenstiicke. Miinchen, 1918. Во втором томе Грэффер подробно рассказывает о книге Сервета в главе под названием “Драгоценная жемчужина венской придворной библиотеки”).

ПАРАД ПО СЛУЧАЮ СОЖЖЕНИЯ КНИГ

В 142 номере “Vossische Zeitung” от 1749 года опубликована краткая заметка о книжном аутодафе. Автором преступной книги был некий Рохецанг фон Изецерн, занимавшийся историей Чехии и излагавший свои взгляды на наследственные права австрийского императорского дома. Мария-Терезия сочла эти взгляды вредными и повелела предать книгу в руки палача. Книга была сожжена в 9 часов утра на Нойе Маркт, после чего палач прошествовал до Шоттен-Тор, где в торжественной обстановке пригвоздил к возведенной по этому случаю виселице имя автора.

В XVII и XVIII веках сожжение книг было, вероятно, явлением настолько будничным, что описывать церемонию подобного газеты считали ненужным. Если мы хотим узнать, как это происходило, нам следует обратиться к другим источникам. На одном из книжных аутодафе во Франкфурте присутствовал Гете, и вот как он описывает эту церемонию:

“Право же, трудно представить себе что-нибудь страшнее расправы над неодушевленным предметом. Кипы книг лопались в огне, их ворошили каминными щипцами и продвигали в пламя. Потом обгорелые листы стали взлетать на воздух, и толпа жадно ловила их. Мы тоже приложили все усилия, чтобы раздобыть себе экземпляр этой книжки, но и кроме нас многие умудрились доставить себе это же запретное удовольствие. Словом, если бы автор искал популярности, то лучше он и сам бы не мог придумать” (Гете И. В. Собр. соч.: В 10-ти т. М., 1976, т. 3, “Поэзия и правда”, кн. 4, с. 126). Либо процедура была слишком поверхностной, либо фантазия поэта дополнила разрозненные листы до целых экземпляров. В городском архиве Франкфурта хранится достоверный протокол подобного акта (Heuben H. H. Der polizeiwidrige Goethe. Berlin, 1932, S. 3—4. 156): к сожжению приговаривали сочинения какого-то мастерового, страдавшего излишним религиозным рвением. Нещадно длинными предложениями этот официальный документ описывает зрелище на потребу толпе, состоявшееся 18 ноября 1758 года:

“После того, как командующий здешним гарнизоном отдал рапорт главе города и господам из магистрата и шесть барабанщиков под началом тамбурмажора во второй раз огласили площадь дробью тревоги, выступили четверо гражданских судей, одетых по случаю публичной казни в красные мантии, и главный судья, также одетый в красную мантию с гербами, красным своим жезлом дал знак внести четыре связки еретических книг в центр круга, образованного шестьюдесятью солдатами, что и было выполнено палачом с помощью четырех подручных, после чего в круг вступили двое свидетелей, подтверждающих достоверность данного протокола, а глава города и господа из магистрата с их парадно одетым эскортом остались у входа в означенный круг. После того, как уже упомянутые шесть барабанщиков, находившиеся внутри круга, по приказу тамбурмажора пробили в третий раз тревогу, господин главный судья огласил публике верховный указ и отдал приказ палачу достойным образом сжечь вышеупомянутые подлые книги, что послужило знаком шестнадцати мушкетерам под командой младшего лейтенанта образовать в целях безопасности внутри большого круга круг маленький, в центре которого пучком соломы палач поджег костер высотою в три фута, и потом, когда костер уже горел, с помощью своих подручных он разрубил все четыре связки книг и, пачками вырывая из них страницы, стал швырять их в огонь, где они съеживались и сгорали на глазах множества зрителей, как местных, так и приезжих, расположившихся в окнах домов, которые окружают площадь”. Такие “торжества” собирали еще большие толпы, когда выносился и приводился в исполнение смертный приговор не только книгам, но и автору, находящемуся в бегах. Повесить можно лишь того, кто пойман,— истина старая. Какой-то слабоумный законодатель этот принцип расширил, найдя способ повесить и того, кто не пойман. Распространились пресловутые казни in effigie (В изображении, символически (лат.)). He имея возможности затянуть петлю на шее преступника, осужденного заочно, его казнили символически. Писали его имя на табличке, которую, как и было сделано в Вене, палач пригвождал к виселице. В XVI и XVII столетиях этим не удовлетворились. К вящему удовольствию толпы, вешали или сжигали изображавшую беглеца соломенную куклу. Так в 1566 году казнен был парижским судом ученый и типограф Анри Этьенн. Его приговорили к смертной казни и вместе с книгами сожгли in effigie на Гревской площади. Сам автор заблаговременно спасался в Овернских горах, где в то время еще стояла зимняя погода и все было покрыто льдом и снегом. Позднее Анри Этьенн не раз вспоминал свою казнь со словами:

“Никогда не мерз я так, как во время моей казни в Париже”.

СЪЕДЕННЫЕ КНИГИ

Человеческая находчивость породила еще большее унижение человеческого достоинства, нежели сожжение книг. Истории известны случаи, когда по приговору суда сочинитель должен был съесть собственную книгу. Поскольку содержание книги ядовито, то пусть этим ядом отравится сам автор — таково “идейное” обоснование приговора. Самая старая из известных казней этого рода датируется 1523 годом. Имя жертвы, как бывает порою с именами, оказалось роковым. Звали его Йобст Вайсбродт (нем.—белый хлеб). Написал он какую-то бунтарскую листовку, и в наказание саксонский курфюрст вынудил его съесть собственный памфлет (Baur S. Denkwiirdigkeiten. Dim, 1819, VII, S. 332). В 1643 году в Скандинавии была отпечатана анонимная листовка под названием “Dania ad exteros; de perfidia Sueco-rum” (Обращение Дании к иностранцам; о вероломстве шведов (лат.)). Автора выследили и арестовали в Швеции (Hilgers J. Der Index der verbotenen Biicher. Freiburg im Breisgau, 1904, S. 238). Приговор звучал необычно. Преступнику предложили выбор: либо он свой пасквиль съест, либо ему отрубят голову. Голова оказалась сочинителю дороже желудка, и он выбрал съедение. Судьи проявили милосердие: брошюру было позволено есть не сырой, а сваренной в супе. Так обычно обходились с авторами, которые нападали на нравственные принципы высокопоставленных особ. Хитрые властители почитали за более умное обречь автора на пожизненный позор, чем сделать из него мученика, послав его на плаху. Княжеской желчи давали пищу не только плебеи. Веймарский герцог Бернат не пощадил и императорского советника Исаака Фольмера, барона. Коли посмел писать барон перченые памфлеты против герцога, то пусть он сам их и съест, не жалуясь на пресность продукта. Горше всего пришлось Андреасу Олденбургеру в 1668 году. Под псевдонимом издал он книгу “Constantini Germa-nici ad Justum Sincerum Epistola de peregrinationibus Germanorum” (Константина Германика, преданного Справедливости и Откровенности, Письмо о похождениях Германцев (лат.)). Любовь к истине побудила автора разоблачить любовные приключения одного немецкого князя. Имя сочинителя было раскрыто, и знаменитого юриста, пуританина-публициста привлекли к судебной ответственности. Олденбургер должен был съесть злокозненную книжку и в процессе съедания избиваем был кнутом (Рассказано И. К. Эльрихом в предисловии к аукционному каталогу библиотеки Перара (1756)). Большего позора сочинители не испытывали. Истории известны, однако, и более бредовые наказания. Пьер Раме (Питер Рамус) был одним из наиболее образованных гуманистов XVI века. В двух своих сочинениях он напал на аристотелевскую схоластическую логику, оплотом которой была в те времена всемогущая Сорбонна. В научной дискуссии с Пьером Раме Сорбонна потерпела поражение. И тогда был издан королевский декрет, запрещавший распространение обеих книг. Такое случалось не впервые. Декрет касался, однако, и самого Раме. Под угрозой телесного наказания ему запрещалось впредь вызывать Парижский университет на публичные дискуссии. Но в жажде мщения Сорбонна этим не удовлетворилась. Провоцированный ею декрет шел дальше. Под угрозой телесного наказания Раме запрещалось чтение философских и логических сочинений. Венцом декрета была чудовищнейшая глупость всех времен: ученому запрещалось читать обе инкриминированные ему книги, написанные им самим!