Ортега-и-Гассет Х. Идеи и верования

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава вторая. ВНУТРЕННИЕ МИРЫ

III. Наука как поэзия. - Треугольник и Гамлет. - Сокровище ошибок.

Итак, мы установили: то, что обычно называют реальным или "внешним"
миром, не есть нагая, истинная и первозданная реальность, но данное
человеком истолкование реальности, стало быть, идея. Эта идея укрепилась и
переросла в верование. Верить в идею означает считать ее реальностью, не
рассматривать ее как идею. Ясно, однако, что верования зарождались как
что-то, что случайно пришло нам в голову, не более того, как идеи sensus
stricto[7]. В один прекрасный день они возникли как плод воображения
человека "ушедшего в себя", отвернувшегося на некоторое время от реального
мира. В качестве примера одной из таких идеальных конструкций можно взять
физику. Некоторые физические идеи ныне существуют в виде наших верований, но
все же большая часть их для нас - наука, и только. Поэтому когда говорят о
"физическом мире", мы чаще всего воспринимаем его не как реальный мир, а как
мир воображаемый и внутренний.
И вот вопрос читателю: как, не употребляя пустых и ничего не говорящих
выражений, со всей строгостью определить, в какой реальности пребывает
физик, когда он думает об истинах своей науки? Или скажем по-другому: что
есть для физика его мир, мир физики? Он для него реальность? Очевидно, нет.
Его идеи кажутся ему истинными, но констатация истинности идей лишь
подчеркивает их сугубо мыслительный характер. Сейчас уже нельзя, как в
блаженные времена, кокетливо определять истину как соответствие мысли
реальности. Термин "adaeguatio" неоднозначен. Если брать его в смысле
"равенства", он оказывается ложным. Никогда идея не равна вещи, к которой
она относится. А если термин берется в расплывчатом смысле "соответствия",
то тем самым признается, что идеи не реальность, но, как раз наоборот, идеи,
и только идеи. Физик очень хорошо знает, что того, о чем говорит его теория,
в реальности нет.
К тому же известно, что мир физики неполон, изобилует нерешенными
проблемами, которые не позволяют путать его с действительностью, как раз и
задающей ему задачи. Стало быть, физика для ученого не реальность, но некая
воображаемая вселенная, в которой он воображаемо живет, продолжая в то же
время жить истинной и первозданной реальностью своей жизни.
Итак, то, что не очень легко понять применительно к физике и науке
вообще, становится понятнее, если мы посмотрим, что происходит с нами в
театре или когда мы читаем роман. Читатель романа, конечно, живет реальной
жизнью, но эта реальность теперь состоит в том,. что он укрывается от жизни
в виртуальном измерении, в фантазии, квазижизни воображаемого мира,
описываемого романистом.
Вот почему я считаю столь плодотворной концепцию, изложение которой я
начал в первой главе этого исследования, а именно: что хорошо понять что-то
можно только тогда, когда это что-то для нас не реальность, а идея, и, быть
может, задумавшись над тем, что такое поэзия, мы отважимся взглянуть на
науку sub specie poeseos[8].
"Поэтический мир" действительно наиболее наглядный пример того, что я
назвал "внутренним миром". В нем с наглой откровенностью и ясно как божий
день проявляются свойства внутренних миров. Мы нисколько не сомневаемся в
том, что поэтический мир - порождение воображения, наше собственное
изобретение. Мы не путаем его с действительностью, и все же мы заняты
предметами поэтического мира точно так, как и вещами мира внешнего; иначе
говоря, коль скоро жить - это чем-то заниматься, мы проводим немало времени
в поэтической вселенной, отсутствуя в реальной. Следует, кстати, признать,
что никто так и не ответил толком на вопрос, зачем человеку сочинять, зачем
ему тратить столько сил на создание поэтического универсума. Действительно,
куда как странно. Можно подумать, человеку мало забот с реальным миром и он
решил развлечься творением ирреальностей.
О поэзии мы обычно говорим без особого восторга. Считается, что поэзия
- дело несерьезное, и сердито спорят с этим только поэты, но они, как
известно, genus irritabile[9]. Поэтому мы с легкостью согласимся, что такая
несерьезная вещь, как поэзия, - чистый вымысел. Общепризнанно, что у
фантазии репутация городской дурочки. Но и наука, и философия - что такое
они, если не фантазия? Точка в математике, треугольник в геометрии, атом в
физике не были бы носителями конституирующих их точных свойств, если бы не
являлись чисто умственными конструкциями. Когда мы хотим обнаружить их в
реальности, иначе говоря, в мире воспринимаемом, а не воображаемом, мы
вынуждены прибегать к измерениям, и тогда падает точность, превращаясь в
неизбежное "немного больше или немного меньше". Но ведь... ведь то же самое
происходит с поэтическим персонажем! Одно несомненно: треугольник и Гамлет
имеют общее pedigree[10]. Они - фантасмагории, дети городской дурочки
фантазии.
Тот факт, что у научных и поэтических идей разные задачи, а связь
первых с вещами более непосредственна и серьезна, не мешает признать, что
эти идеи всего лишь фантасмагории и что, несмотря на всю их серьезность,
относиться к ним следует именно так, как относятся к фантазиям. Всякое иное
отношение к ним окажется неправильным: если мы примем идеи за реальность, мы
спутаем мир внешний и внутренний, а это отличает поведение безумцев.
Вспомните, читатель, об исходной человеческой ситуации. Чтобы жить,
человеку нужно что-то делать, как-то управляться с тем, что его окружает. Но
чтобы решить, что же ему со всем этим делать, человеку надо разобраться, что
это такое. А так как первозданная реальность вовсе не торопится открывать
свои секреты, у человека нет иного выхода, кроме как мобилизовать весь
интеллект, главным органом которого - я на этом настаиваю - является
воображение. Человек воображает некие очертания, фигуру или способ бытия
реальности. Человек предполагает его таким или этаким, изобретает мир или
частичку этого мира. Ну в точности как романист - воображаемый мир
собственного произведения. Разница в том, с какими целями это делается.
Топографическая карта не менее и не более фантастична, чем пейзаж художника.
Но художник пишет пейзаж вовсе не для того, чтобы он служил путеводителем
путешественнику, меж тем как карта создается именно с этой целью.
"Внутренний мир" науки - это огромная карта, которую мы разрабатываем на
протяжении трех с половиной веков ради того, чтобы проложить себе путь среди
вещей. И получается так, как если бы мы себе сказали: "Положим, реальность
такова, каковой я себе ее воображаю, и тогда лучше всего себя вести так-то и
так-то. Посмотрим, что из этого выйдет". Испытание фантазий - дело
рискованное. Ведь речь не об игре - на карту ставится жизнь. Но разве не
безрассудно ставить нашу жизнь в зависимость от маловероятного совпадения
реальности с фантазией? Конечно, безрассудно, но выбора нет. Разумеется,
выбирая линию поведения, мы выбираем между одной фантазией и другой, но у
нас нет выбора - воображать или не воображать. Человек обречен быть
романистом. Вероятность попадания в цель сколь угодно мала, но даже и тогда
это единственная возможность выжить. Риск несовпадения столь велик, что и
поныне мы не знаем, в какой мере нам удалось решить задачу жизни, обрести
уверенность, найти верный путь. То немногое, чего человеку удалось достичь,
стоило тысячелетий, и он ценой ошибок добился этого; иными словами, ему
порядком досталось, ибо, опираясь на абсурдные фантазии, он частенько
оказывался в тупиках, выбраться из которых в целости и сохранности не
представлялось возможным. Но эти ошибки - единственное, что у нас есть,
единственные наши достижения. Сегодня мы, по крайней мере, знаем, что
очертания созданного в прошлом воображаемого мира не есть реальность.
Ошибаясь, мы постепенно сужаем круг поисков и приближаемся к цели. Очень
важно сохранить в памяти ошибки, ибо они - это история. В сфере
индивидуального существования мы называем это "жизненным опытом", и, к
сожалению, в этом опыте то неудобство, что им непросто воспользоваться:
человек сам должен сначала ошибиться, а потом исправить ошибку, но это
"потом" иногда бывает слишком поздно. В прошлом допускались ошибки, и задача
нашего времени - воспользоваться опытом этих ошибок.