Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ: ПОППЕР, ФАЛЬСИФИКАЦИОНИЗМ И “ТЕЗИС ДЮГЕМА—КУАЙНА”

Поппер начинал как догматический фальсификационист в 20 х гг, но скоро осознал несостоятельность этой позиции и воздерживался от публикаций, пока не придумал методологический фальсификационизм Это была совершенно новая идея в философии науки, и выдвинута она была именно Поппером, который предложил ее как решение проблем, с которыми не мог совладать догматический фальсификационизм В самом деле, центральной проблемой философии Поппера является противоречие между положениями о том, что наука является критической и в то же вре мя подверженной ошибкам Хотя Поппер предлагал и последовательную формулировку, и критику догмата ческого фальсификационизма, он так и не сделал чет кого разграничения между наивным и утонченным фальсификационизмом.
В одной из своих прежних статей311 я предложил различать три периода в деятельности Поппера Поппер0, Пonnep1 и Поппер2. Поппер0 — догматический фальсификационист, не опубликовавший ни слова он был выдуман и “раскритикован” сначала Айером, а за тем и другими312 В этой статье я надеюсь окончательно прогнать этот призрак Поппер1 — наивный фальсификационист, Поппер2 — утонченный фальсификационист Реальный. Поппер развивался от догматического к наивному методологическому фальсификационизму в 20 х гг, он пришел к “правилам, принятия” утонченного фальсификационизма в 50-х гг.. Этот переход был отмечен тем, что к первоначальному требованию проверяемости было добавлено требование “не зависимой проверяемости”,313 а затем и третье требование о том, чтобы некоторые из независимых проверок приводили к подкреплениям.314 Но реальный Поппер никогда не отказывался от своих первоначальных (наивных) правил фальсификации Вплоть до настоящего времени он требует, чтобы были “заранее установлены критерии опровержения следует договориться относительно того, какие наблюдаемые ситуации, ее ли ни будут действительно наблюдаться, означают, что теория опровергнута”315 Он и сейчас трактует
159
“фальсификацию” как исход дуэли между теорией и наблюдением без необходимого участия другой, луч-шеи теории Реальный Поппер никогда не объяснял в деталях процедуру аппеляции, по результату которой могут быть устранены некоторые “принятые базисные предложения” Таким образом, реальный Поппер — это Поппер1 с некоторыми элементами Поппера2.
Идея демаркации между прогрессивными и регрессивными сдвигами проблем, как она обсуждалась в этой статье, основана на концепции Поппера; по сути, эта демаркация почти тождественна его известному критерию демаркации между наукой и метафизикой316
Поппер первоначально имел в виду только теоретический аспект проблемных сдвигов, что нашло выражение в гл. 20 [153] и дальнейшую разработку в [157] 317 Впоследствии он добавил к этому обсуждение эмпирического аспекта ([160]).318 Однако запрет, наложенный Поппером на “конвенционалистские уловки” в одних отношениях слишком строг, в других—слишком слаб Он слишком строг, поскольку, согласно Попперу, новый вариант прогрессивной программы никогда не принимает уменьшающую эмпирическое содержание уловку, специально для поглощения аномалии; в таком варианте невозможны констатации вроде следующей “Все тела подчиняются законам Ньютона, за исключением семнадцати аномальных случаев” Но так как необъясненных аномалий всегда сколько угодно, я допускаю такие формулировки объяснение есть шаг вперед (т е. является “научным”), если, по крайней мере, оно объясняет некоторые прежние аномалии, которые не получили “научного” объяснения ранее Если аномалии считаются подлинными (хотя и не обязательно неотложными) проблемами, не так уж важно, придаем ли мы им драматический смысл “опровержений” или снижаем его до уровня “исключений”, в таком случае различие чисто лингвистическое Такой уровень терпимости к ухищрениям ad hoc позволяет продвигаться вперед даже на противоречивых основаниях. Проблемные сдвиги могут быть прогрессивными несмотря на противоречия319 Однако запрет, налагаемый Поппером на уловки, уменьшающие эмпирическое содержание, также слиш ком слаб с его помощью нельзя, например, разрешить “парадокс присоединения” или исключить ухищре-
160
ния ad hoes. От них можно избавиться только потребовав, чтобы вспомогательные гипотезы формировались в соответствии с положительной эвристикой подлинной исследовательской программы. Это новое требование подводит нас к проблеме непрерывности в науке.
Эта проблема была поднята Поппером и его последователями. Когда я предложил свою теорию роста, основанную на идее соревнующихся исследовательских программ, я опять таки следовал попперовской традиции, которую пытался улучшить. Сам Поппер еще в своей “Логике открытия” 1934 г подчеркивал эвристическое значение “влиятельной метафизики”,320 за что некоторые члены Венского кружка называли его защитником вредной философии.321 Когда его интерес к роли метафизики ожил в 50-х гг, он написал очень интересный “Метафизический эпилог” к своему послесловию “Двадцать лет спустя” к “Логике научного исследования” (в гранках с 1957 г.).322 Но Поппер связывал упорство в борьбе за выживание теории не с методологической неопровержимостью, а скорее, с формальной неопровержимостью. Под “метафизикой” он имел в виду формально определяемые предложения с кванторами “все” или “некоторые” либо чисто экзистенциальные предложения Ни одно базисное предложение не могло противоречить им из за их логической формы Например, высказывание “Для всех металлов существует растворитель” в этом смысле было бы “метафизическим”, тогда как теория Ньютона, взятая сама по себе, таковой не была бы 323 В 50-х гг. Поппер также поднял проблему, как критиковать метафизические теории, и предложил ее решение.324 Агасси и Уоткинс опубликовали несколько интересных статей о роли такой “метафизики” в науке, в которых связывали ее с непрерывностью научного прогресса.325 Мой анализ отличается от них тем, что, во-первых, я иду гораздо дальше в стирании различий между “наукой” и “метафизикой”, в смысле который придан этим терминам Поппером; я даже воздерживаюсь от употребления термина “метафизический” Я говорю только о научных исследовательских программах, твердое ядро которых выступает как неопровержимое, но не обязательно по формальным, а, возможно, и по методологическим причинам, не имеющим отношения к логической форме. Во-вторых, резко отделяя дес-
161
криптивную проблему историке психологической роли метафизики от нормативной проблемы различения прогрессивных и регрессивных исследовательских программ, я пытаюсь продвинуть решение последней гораздо дальше, чем это сделано ими.
В заключение, я хотел бы рассмотреть “тезис Дюгема—Куайна” и его отношение к фальсификаций низму
Согласно этому тезису, при достаточном воображении любая теория (состоит ли она из отдельного высказывания либо представляет собой конъюнкцию из многих) всегда может быть спасена от “опровержения”, если произвести соответствующую подгонку, манипулируя фоновым (background) знанием, с которым связана эта теория По словам Куайна, “любое предложение может сохранить свою истинность, если пойти на решительную переделку той системы, в которой это предложение фигурирует И наоборот, по той же причине ни одно предложение не обладает иммунитетом от его возможной переоценки”326 Куайн идет дальше и дает понять, что под “системой” здесь можно подразумевать всю “целостность науки” “С упрямством опыта можно совладать, прибегнув к какой либо из многих возможных переоценок какого-либо из фрагментов целостной системы, [не исключая возможной переоценки самого упрямого опыта]”327
Этот тезис допускает двойственную интерпретацию Слабая интерпретация выражает только ту мысль, что невозможно прямое попадание эксперимента в узко определенную теоретическую мишень, и, кроме того, возможно сколько угодно большое разнообразие путей, по которым развивается наука. Это бьет лишь по догматическому, но не по методологическому фальсификационизму, отрицается только возможность опровержения какого либо изолированного фрагмента теоретической системы
При сильной интерпретации тезис Дюгема—Куайна исключает какое бы то ни было правило рационального выбора из теоретических альтернатив; в этом смысле он противоречит всем видам методологического фальсификационизма. Это различие не было ясно проведено, хотя оно имеет жизненное значение для методологии Дюгем, по-видимому, придерживался только слабой интерпретации в теоретическом выборе он видел действие человеческой “проницательности”, пра-
162
вильный выбор всегда нужен для того, чтобы приблизиться к “естественному порядку вещей”328 Со своей стороны, Куайн, продолжая традиции американского прагматизма Джемса и Льюиса, по-видимому, придерживается позиции, близкой к сильной интерпретации. 329
Рассмотрим подробнее слабую интерпретацию тезиса Дюгема—Куайна Пусть некоторое “предложение наблюдения” О выражает “упрямый опыт”, противоречащий конъюнкции теоретических (и “наблюдательных”) предложений h1, h2, , hn, J1, J2, . , Jn, где h1 — теория, a J1 — соответствующее граничное условие Если запустить “дедуктивный механизм”, можно сказать, что из указанной конъюнкции логически следует О; однако наблюдается О', из чего следует не О Допустим к тому же, что все посылки независимы и все равно необходимы для вывода О.
В таком случае можно восстановить непротиворечивость, изменяя любое из предложений, встроенных в наш “дедуктивный механизм” Например, пусть h, — предложение “Всегда, когда к нити подвешивается груз, превышающий предел растяжимости этой нити, она разрывается”; h2 — “Вес, равный пределу растя жимости данной нити — 1 ф ”, h3 — “Вес груза, подвешенного к этой нити—2 ф ”. Наконец, пусть О— предложение “Стальная гиря в 2 ф подвешена на нити там то и тогда-то, и при этом нить не разорвалась” Возникающее противоречие можно разрешить разными способами
Приведем несколько примеров (1) Мы отвергаем h1; выражение “подвешивается груз” заменяем выражением “прикладывается сила”; вводим новое граничное условие на потолке лаборатории, где производится испытание, прикреплен скрытый от непосредственного наблюдения магнит (или какой-нибудь другой источник, возможно, даже неизвестной нам силы) (2) Мы отвергаем h2; предполагается, что поскольку предел растяжимости нити зависит от ее влажности, а данная нить увлажнена, то предел ее растяжимости==2 ф. (3) Мы отвергаем ha; подвешенная гирька в действительности весит только один фунт, но ее взвесили на испорченных весах (4) Мы отвергаем О, хотя в этом предложении зафиксирован факт, разрыва на самом деле не было, дело в том, что данный факт зафикси-
163
рован профессором, известным своими буржуазно либеральными взглядами, а его ассистенты, исповедующие революционную идеологию, привыкли истолковывать все, что скажет этот профессор, “с точностью до наоборот”, если факт подтверждается, они видят, что он опровергается (5) Мы отвергаем h3, данная нить— не просто нить, а “супернить”, а “супернити” вообще не рвутся330 Можно продолжать до бесконечности Пока хватает воображения, действительно можно заменить любую из посылок, встроенных в “дедуктивный механизм”, внося изменения в различно удаленные от этого “дедуктивного механизма” части нашего знания и, таким образом, восстанавливая непротиворечивость.
Можно ли из этого вполне банального наблюдения вывести общую формулу “всякая проверка бросает вызов всей целостности нашего знания”? А почему бы и нет? Сопротивление этой “холистской догме относительно “глобального” характера всех проверок”331 со стороны некоторых фальсификационистов вызвано просто семантическим смешением двух различных понятий “проверки” (или “вызова”) упрямого экспериментального результата, имеющего место в нашем знании.
Попперовская интерпретация “проверки” (или “вызова”) состоит в том, что данный результат О противоречит (“бросает вызов”) конечной хорошо определенной конъюнкции посылок Т О&Т не может быть истинной. Но с этим не будет спорить ни один сторон ник тезиса Дюгема—Куайна Куайновская интерпретация “проверки” (или “вызова”) состоит в том, что замещение О&Т может быть вызвано некоторым изменением и вне О и Т. Следствие из О&Т может противоречить некоторому положению Н из какой либо удаленной части нашего знания. Однако никакой попперианец не станет этого отрицать.
Смешение этих двух понятий проверки приводит к некоторым недоразумениям и логическим промахам Кое кто, интуитивно ощущая, что рассуждения по правилу modus tollens, исходящие из опровержения, могут относиться к весьма неявным посылкам из целостности нашего знания, отсюда ошибочно заключают, что ограничение ceteris paribus — это посылка, конъюнктивно соединеная с вполне очевидными посылками Но “удар” может наноситься не рассуждением по modus tollens,
164
а быть следствием последовательного замещения исходного “дедуктивного механизма” 332
Таким образом, “слабый тезис Куайна” тривиальным рассуждением удерживается Но “сильный тезис Куайна” вызывает протест и наивного, и утонченного фальсификациониста.
Наивный фальсификационист настаивает на том, что из противоречивого множества научных высказываний можно вначале выделить (1) проверяемую теорию (она будет играть роль ореха), затем (2) принятое базисное предложение ( молоток), все прочее будет считаться бесспорным фоновым знанием (наковальня). Дело будет сделано, если будет предложен метод “закалки” для молотка и наковальни, чтобы с их помощью можно было расколоть орех, совершая тем самым “негативный решающий эксперимент” Но наивное “угадывание” в этой системе слишком произвольно, чтобы обеспечить сколько нибудь серьезную закалку (Грюнбаум, со своей стороны, прибегая к помощи теоремы Бэйеса, пытается показать, что по крайней мере “молоток” и “наковальня” обладают высокими степенями вероятности, основанными на опыте, и, следовательно, “закалены” достаточно, чтобы их использовать для колки орехов)333
Утонченный фальсификационист допускает, что любая часть научного знания может быть заменена, но только при условии, что это будет “прогрессивная” замена, чтобы в результате этой замены могли быть предсказаны новые факты При такой рациональной реконструкции “негативные решающие эксперименты” не играют никакой роли Он не видит ничего предосудительного в том, что какая то группа блестящих исследователей сговариваются сделать все возможное, чтобы сохранить свою любимую исследовательскую программу (“концептуальный каркас”, если угодно) с ее священным твердым ядром Пока гений и удача позволяют им развивать свою программу “прогрессивно”, пока сохраняется ее твердое ядро, они вправе делать это Но если тот же гений видит необходимость в замене (“прогрессивной”) даже самой бесспорной и подкрепленной теории, к которой он охладел по философским, эстетическим или личностным основаниям — доброй ему удачи! Если две команды, разрабатывающие конкурирующие исследовательские программы соревнуются между собой, скорее всего, победит та из
165
них, которая обнаружит более творческий талант, победит — если Бог не накажет ее полным отсутствием эмпирического успеха Путь, по которому следует наука, прежде всего определяется творческим воображением человека, а не универсумом фактов, окружающим его Творческое воображение, вероятно, способно найти новые подкрепляющие данные даже для самых “абсурдных” программ, если поиск ведется с достаточным рвением334 Этот поиск новых подтверждающих данных — вполне естественное явление Ученые выдвигают фантастические идеи и пускаются в выборочную охоту за новыми фактами, соответствующими их фантазиям Это можно было бы назвать процессом, в ко тором “наука создает свой собственный мир” (если помнить, что слово “создает” здесь имеет особый, побуждающий к размышлениям смысл) Блестящая плеяда ученых, получая финансовую поддержку процветающего общества для проведения хорошо продуманных экспериментальных проверок, способна преуспеть в продвижении вперед даже самой фантастической программы или, напротив, низвергнуть любую, даже самую, казалось бы, прочную цитадель “общепризнанного знания”
Здесь догматический фальсификационист в ужасе воздевает руки к небу Пред ним возникает призрак инструментализма в духе кардинала Беллармино, выходящий из под надгробия, под которым он был, казалось, навеки уложен достижениями ньютоновской “доказательно обоснованной науки”. На голову утонченного фальсификациониста падают обвинения в том, что он, дескать, создает прокрустовы матрицы, в которые пытается втиснуть факты Это может даже изображаться как возрождение порочного иррационалистического альянса между грубым прагматизмом Джемса и волюнтаризмом Бергсона, некогда триумфильно побежденного Расселом и Стеббингом.335 На самом же деле утонченный фальсификационизм соединяет в себе “инструментализм” (или “конвенционализм”) со строгим эмпирическим требованием, которого не одобрили бы ни средневековые “спасатели явлений”, вроде Беллармино, ни прагматисты, вроде Куайна, ни бергсонианцы, вроде Леруа это требование Лейбница—Уэвелла—Поппера, согласно которому хорошо продуманное создание матриц должно происходить гораздо быстрее, чем регистрация фактов, кото-
166
рые должны быть помещены в эти матрицы Пока это требование выполняется, не имеет значения, подчеркивается ли “инструментальный” аспект рождаемых воображением исследовательских программ для выявления новых фактов и надежных предсказаний, или же подчеркивается предполагаемый рост попперовского “правдоподобия; (“venssimilitude”). т е. выясненного различия между истинным и ложным содержанием какой либо из ряда теоретических версий”336 Таким образом, утонченный фальсификационизм объединяет то лучшее, что есть и в волюнтаризме, и в реалистических концепциях роста научного знания
Утонченный фальсификационист не принимает сторону ни Галилея, ни кардинала Беллармино. Он не с Галилеем, ибо утверждает, что наши фундаментальные теории, каковы бы они были, все же могут выглядеть абсурдом и не иметь никакой достоверности для божественного ума; но он и не с Беллармино, если толь ко кардинал не согласится, что научные теории все же могут, в конечном счете, вести к увеличению истинных и уменьшению ложных следствий и, в этом строго специальном смысле, могут увеличивать свое “правдоподобие” 337
167