Лихи Т. История современной психологии

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть III. Совершенно другая эпоха: 1880-1913

Эта оживленная улица в Нью-Йорке примерно 1900-х гг. показывает, что на протяжении первых лет взрывного роста психологии США быстро становились урбанизированной, индустриальной державой. Американский традиционный сельскохозяйственный образ жизни разрушался, а поступь перемен порождала социальные проблемы, которые, казалось, требовали рациональных, научных решений. Психология быстро отказалась от того, чтобы быть чистой наукой о сознании, и превратилась в практическое изучение поведения.

Мы вступили в эпоху, которая очень сильно отличается от всех предшествующих. Мы вступили в эпоху, когда уже не занимаемся бизнесом так, как привыкли это делать — мы не занимаемся промышленными операциями, торговлей, транспортом или связью так, как люди привыкли ими заниматься. Возникает чувство, что в наше время индивид тонет. В большинстве районов нашей страны люди работают не сами по себе, не как партнеры, как они привыкли, а, в основном, в большей или меньшей степени, в качестве наемных работников огромных корпораций. Было время, когда корпорации играли очень незначительную роль в деловой сфере, но сейчас они играют главную роль, а большинство людей — всего лишь слуги этих корпораций.
С начала времен люди относились друг к другу как индивиды... Сегодня в повседневной жизни люди, в основном, имеют дело с огромными безликими концернами, организациями, а не отдельными личностями.
Вот и все о новой социальной эпохе, новой эре человеческих взаимоотношений, новых декорациях для драмы жизни.
Президент США Вудро Вильсон, 1912 г.

Представьте, что вы родились в Соединенных Штатах в 1880 г. Вы появились на свет в сельскохозяйственную эру и, возможно, являетесь фермером или женой фермера. Ваши родители, скорее всего, прожили всю свою жизнь в нескольких милях от того места, где родились. Но, хотя вы родились в сельскохозяйственную эру, новые времена уже начинаются. Когда вам исполнилось 40 лет, в 1920 г., мир вокруг вас изменился полностью и навсегда. Возможно, вы живете в городе, работаете на фабрике или в одном из чудес новой эпохи, универмаге. Ваши родители сами выращивали свою пищу и изготавливали свою одежду; вы покупаете это за деньги. У вас есть

218
возможности, которых никогда не было у ваших родителей: работать и жить там, где вы сами выберете, назначать свидание (это понятие появилось в 1914 г.) тому (той) и вступать в брак с тем (той), кого выберете сами. Вы путешествуете дальше, чем могли ваши родители, пользуясь поездом или новейшей, самой революционной из когда-либо изобретенных форм транспорта — автомобилем. Страна и весь мир приходят в ваш дом благодаря радио. США, после своего успешного вмешательства в Первой мировой войне, стали мировой державой. Ваших внуков также коснулась современность. Вы, ваши родители и ваши дети (сейчас подростки среднего и старшего возраста, термин, введенный в употребление Г. Стэнли Холлом в 1912 г.) окончили только несколько классов начальной школы, а затем пошли работать. Но сейчас появился такой новый институт, как старшая школа. Однако обучение в ней станет обычным делом для американских подростков только в 1930-х гг.
Эти новые возможности и стремительные изменения имели свою цену и повлекли за собой нарастание стресса в обществе, описанное Вудро Вильсоном, 28-м президентом США в 1913-1921 гг. Живя на своей собственной земле, выращивая себе пищу и изготавливая для себя одежду, ваши родители обладали определенной степенью автономии, которой лишены вы. Хотя вы можете выбирать место работы, ваша жизнь сейчас зависит от людей, которых вы знаете очень смутно, если вообще знаете.
На протяжении этой эпохи многие люди начали чувствовать, что теряют контроль над своей жизнью, и пытались с помощью различных способов утвердить индивидуальную независимость. По мере того как разрушались традиционные ценности, люди искали новые авторитеты, которые указали бы им, как жить дальше. В то же время политики, бизнесмены и другие общественные лидеры начали воплощать в жизнь восходящий к эпохе Просвещения проект рационально управляемого общества. При этом они перешли от первостепенной опоры на традицию и религию к использованию научных средств социального контроля.
К 1912 г. Америка по-настоящему вступила в «новую эру человеческих отношений». Роль психологии резко возросла. Исследуя индивидуальные различия (а в американской психологии это было главным направлением), она помогала дать новое определение личности и индивидуальности количественным и научным способом. К психологии обращались при необходимости принимать жизненные решения: психологи-консультанты помогали выбирать подходящую работу, а клинические психологи вмешивались в тех случаях, когда погоня за счастьем не увенчивалась успехом. Лидеры США полагали, что психология даст научные средства для управления бизнесом и обществом. У психологии были блестящие перспективы, но стремительные изменения в обществе изменили и характер самой психологии.
В двух следующих главах мы увидим, как психология превращалась из узкой науки о сознании в господствующую науку о поведении, что в конечном итоге привело к повышению ее социальной роли. В главе 6 будет описано, как веления времени изменили природу психологии, уменьшив значение исследований сознания. Мостом от психологии сознания к психологии поведения послужило новое движение, функционализм, ставший выражением новой природы психологии как науки и нового стремления к общественному единству. Глава 7 показывает, как понятие сознания все больше ставилось под сомнение, вплоть до возникновения спора о том, существует ли сознание вообще. Все это произошло сразу же после 1910 г., и в результате психология получила новое определение: исследование поведения.

ГЛАВА 6. Заговор натурализма
От ментализма к бихевиоризму

В апреле 1913 г. философ Уорнер Файт дал рецензию (анонимную, как было принято в The Nation) на три книги, посвященные «науке о человеке». Одна из них была по генетике, а две другие — по психологии: «Психология и промышленная эффективность» Хьюго Мюнстерберга и «Наука о поведении человека» Мориса Пармел-ли. Файт отметил, что психология в 1913 г. мало занималась вопросами сознания; Мюнстерберг открыто заявлял, что психологический «путь ординарной жизни, при котором мы пытаемся понять нашего соседа, погружаясь в его психические функции... не является психологическим анализом». Файт пришел к следующему заключению:
Совершенно верно. Настоящий психологический анализ игнорирует весь личный опыт функциональных состояний психики. В этом случае наука психология представляет собой конечный результат того, что мы могли бы назвать заговором натурализма, где каждый исследователь связан странной клятвой получать все свои знания, наблюдая за действиями коллег — «подобно натуралистическим исследованиям химических элементов или звезд» [X. Мюнстерберг], и никогда, ни при каких обстоятельствах не задумываться над собственным опытом. Даже «психические состояния» или «объекты сознания» психолога — всего лишь гипотетические сущности, почерпнутые ниоткуда... Что же можно ожидать от науки о человеке, игнорирующей то, что является отличительной чертой людей? (Fite, 1913, р. 370).
В это время психология претерпевала значительные изменения. В. Вундт и У. Джеймс создали науку о психической жизни, исследование сознания; Фрейд использовал интроспекцию и умозаключения для того, чтобы проникнуть в разум своих пациентов, как сознательный, так и бессознательный. Но в 1913 г. Файт обнаружил, что цель психологии не сознание, а поведение. Переход от ментализма, который определял психологию как научное исследование сознания, к бихевиоризму, определяющему ее как научное исследование поведения, стал неизбежным результатом воздействия множества исторических сил.

Психология и общество

Историю современной психологии разумно отсчитывать с 1892 г., поскольку именно тогда была основана Американская психологическая ассоциация (АРА). Отныне наше внимание будет сосредоточено на американской психологии, поскольку именно в США психология стала профессией; немецкий эквивалент АРА возник

220
только в 1904 г. (см. главу 4). Так или иначе, но современная психология — в основном американская психология. Американские движения и теории приняты повсеместно — в 1980 г., например, немецкий учебник по социальной психологии был наполнен ссылками на американские работы и даже не упоминал о В. Вундте и его психологии народов.

От островных общин к повсеместным общинам

Сегодня общество настолько профессионализировано — даже чиновники во многих штатах должны иметь лицензии, — что очень легко упустить важность образования АРА для истории психологии. До формирования АРА психологией занимались философы, врачи и физиологи. Основоположники научной психологии вынужденно начинали свою карьеру в иных областях, как правило, философии или медицине. Но создание профессии, имеющей признание, принесло самоосознание сферы деятельности и необходимость решать и даже контролировать^ кто может называть себя носителем этой профессии. Учредить организацию, подобную АРА, означало установить критерии, позволяющие человеку называть себя психологом, и запретить остальным употребление этого звания. Если деятельность включает оказание профессиональных услуг, то необходимо установить единые правила, ввести лицензирование и не допускать занятий этой деятельностью без лицензии.
Основание АРА произошло в очень важный для Америки период, когда профессионализация академических и практических дисциплин играла существенную роль. До Гражданской войны американцы скептически относились к тому, что образование дает особый статус или власть (S. J. Diner, 1998). Во времена президента Эндрю Джексона, например, законодатели штатов отменили обязательное лицензирование врачей. Но на протяжении 1890-х гг. быстро росло количество профессий, связанных с обучением, и специалисты старались повысить свой статус и власть, создавая профессиональные организации, которые подтверждали бы опыт их обладателей и могли бы оказывать давление на правительство, дабы вынудить его признать особую власть специалистов. «Ведущие адвокаты, инженеры, учителя, социальные работники и представители других профессий говорили одно и то же: знания должны приносить независимость, общественное положение и экономическую безопасность тем, кто ими обладает, и только они сами могут решать, кто может называться представителем данной профессии, а кто нет» (S. J. Diner, 1998, р. 176). Новый средний класс желал добиться процветания за счет приобретения профессиональных навыков, что привело к резкому увеличению количества студентов в колледжах: с 238 тыс. человек в 1900 г. до 598 тыс. в 1920.
Период с 1890 г. и до Первой мировой войны считается решающим в истории США. По словам Роберта Виба, Америка в 1880-х гг. представляла собой нацию «островных общин», рассеянных в безграничном океане сельскохозяйственных угодий. В этих маленьких, изолированных общинах люди жили, опутанные сетью семейных отношений и знакомства с соседями; внешний мир психологически был очень далек и редко вторгался в жизнь. К 1920 г. Соединенные Штаты превратились в национальное государство, объединенное технологией и поисками общей культуры.

221
Часть изменений была связана с урбанизацией. В 1880 г. 25 % населения жило в городах; в 1900 г. — уже 40%. Города были уже не сообществами «островитян», но сообществами людей, в основном незнакомых друг с другом. Иммиграция с ферм и из других стран приводила сотни людей в такие огромные мегаполисы, как Нью-Йорк и Чикаго. Превращение из фермера или деревенского обитателя в горожанина вызывало психологические изменения и требовало новых психологических навыков.
Превращение «общин островитян» в общенациональное государство оказало, утверждает Дэниел Бурстин (Daniel Boorstin, 1974), глубокое воздействие на повседневную жизнь, расширило горизонты личности, сузило спектр непосредственного опыта и вызвало постоянный поток изменений, с которыми люди должны были справляться. Железные дороги могли перевозить сельских иммигрантов в большие города. Они также могли доставлять фермерам и деревенским жителям городскую продукцию: замороженное мясо и овощи, консервированные продукты и различные чудеса из торговых каталогов Уорда или Сирса-Робака. Ранее большая часть мужчин и женщин вела свою жизнь в пределах маленького радиуса в несколько часов ходьбы. Сейчас поезд мгновенно доставлял их на немыслимое расстояние. Все это освобождало людей, а также способствовало гомогенизации опыта. Сегодня мы все можем смотреть одни и те же телепрограммы и новости, покупать еду и одежду одинаковых марок и путешествовать с одного конца страны на другой, останавливаясь в одних и тех же мотелях и съедая одинаковые гамбургеры.
Эта трансформация человеческого опыта серьезно повлияла на психологию. В дальнейшем мы увидим, что профессиональные психологи более не занимались рассуждениями о разуме, а определяли свою работу и роль в обществе, учитывая новые декорации.
Девяностые годы XIX в., отмечающие начало современной эпохи, были особенно беспокойными, и американцы часто испытывали чувство потери контроля над собственной жизнью (S. J. Diner, 1998). Паника 1893 г. положила начало четырехлетней депрессии в основных отраслях и повлекла за собой не только безработицу, но и мятежи. В 1894-1895 гг. произошли 1394 забастовки и марш армии безработных на Вашингтон, породивший слухи о возможности революции и жестоко разгромленный полицией. Выборы 1896 г. знаменовали собой водораздел в американской истории, когда сельскохозяйственное прошлое отступило, открыв путь урбанистическому, индустриальному будущему. Один из кандидатов, Уильям Джеймс Брайан, представлял голос популизма; для признанных лидеров он был революционером крайне левого толка. Его оппонентом стал Уильям Мак-Кинли, скучный убежденный республиканец. Брайан выражал интересы сельских общин и обитателей маленьких городков, приверженных религиозной морали. Мак-Кинли представлял ближайшее будущее: урбанистическое, прагматичное, он был голосом большого бизнеса и большого труда. Мак-Кинли победил с небольшим отрывом, и революции удалось избежать; реформы, эффективность и прогресс стали лозунгом дня. Психология добровольно вызвалась служить трем этим целям, вследствие чего превратилась из экспериментального направления философии в прикладную дисциплину.
222

Старая психология против новой

И для психологии 1890-е гг. были бурными (Е. G. Boring, 1929). Прежде всего, имело место острое соперничество старой религиозной психологии, уходящей корнями в шотландскую философию здравого смысла, и новой научной психологии, основанной на эксперименте и психических измерениях. Разгром старой психологии стал отражением победы Мак-Кинли над Брайаном, замены сельскохозяйственной, вдохновляемой религией философии, натуралистической, прагматичной наукой.
Джордж Трамбел Лэдд своими работами подготовил приход новой психологии, но не одобрил ее. Он отвергал физиологическую, естественно-научную концепцию психологии, которую находил у Джеймса, и защищал спиритуалистический дуализм (G. Т. Ladd, 1892). В своей президентской речи на заседании АРА он назвал замену обычной интроспекции экспериментами и объективными измерениями «абсурдом», считая, что наука не обладает компетенцией иметь дело с такими важными частями психологии человека, как, прежде всего, религиозные чувства людей. Другие приверженцы старой психологии, например Ларкин Дантон, защищали ее как «науку о душе», «эманацию Божественного».
Подобно Брайану, Лэдд, Дантон и старая психология представляли уходящий мир сельскохозяйственной, деревенской Америки, основанный на традиционных религиозных истинах. Шотландская психология здравого смысла была создана для защиты религии и продолжала выполнять свою миссию, поскольку фундаменталисты льнули к ней, сопротивляясь приливу модернизма. Старая психология обладала душой и прививала старинные моральные ценности американской культуры, которые отметал прогресс.
Девяностые годы XIX в. были полны новшеств: возникли новое образование, новая этика, новая психология. Прошлое американской психологии принадлежало священникам, будущее — ученым. Наиболее влиятельной фигурой этого периода был Джеймс Мак-Кин Кеттелл, четвертый президент АРА. Он (J. M. Cattell, 1896) описывал новую психологию как быстро развивающуюся количественную науку. Более того — и это станет основной частью профессиональной психологии в течение последующих лет — он призывал экспериментальную психологию к «широкому практическому внедрению» в образование, медицину, искусство, политэкономию и, наконец, во все сферы жизни. Новая психология шла в ногу со временем, была готова ответить на вызов урбанизации, индустриализации и других стремительных изменений.
Прогрессивизм и психология. Реформы, эффективность и прогресс были движущими ценностями основного общественного и политического движения, последовавшего за кризисом 1896 г., — прогрессивизма. На протяжении XIX столетия реформы английского среднего класса пытались угодить и декадентской аристократии, и непокорному рабочему классу, навязывая и тем и другим свои ценности умеренности, самоконтроля и упорного труда. Прогрессивизм выполнял в Америке ту же функцию, конечно, с выраженным американским привкусом. Прогресси-вистами были специалисты из среднего класса, включая и психологов нового толка, которые ставили своей целью обуздать хищную американскую аристократию,

223
«баронов-грабителей», и беспорядочную массу городских иммигрантов. «Бароны-грабители» не только обворовывали американцев посредством бизнеса, но и превращали свое богатство в средство контроля над политикой, проживая богатую, но пустую жизнь, великолепно описанную Ф. С. Фицджеральдом в романе «Великий Гэтсби». Прогрессивисты считали городские массы жертвами эксплуатации со стороны коррумпированной политической машины, торгующей голосами во благо и для обязательных услуг лишенным надежды иммигрантам, которые строили новую жизнь в чужой, но изобилующей возможностями стране.
Вместо того, что они называли эгоистическими интересами денежного класса и оппортунистическим эгоизмом политических боссов, сторонники прогрессивизма хотели поставить незаинтересованное, знающее, профессиональное правительство — т. е. правительство, состоящее из них самих. Нет никаких сомнений, что (особенно в больших городах) условия жизни часто становились устрашающими, по мере того как волны иммигрантов расширяли американские города за пределы старых границ. Городская политическая машина была органическим приспособлением к городским бедам, выступая полезным посредником между сбитыми с толку иммигрантами и их новым обществом. Но поскольку помощь машины оплачивали голосами, рациональные прогрессивисты из среднего класса, при содействии академиков, видели только коррупцию политиков, служащих самим себе, и их манипуляции беспомощными жертвами. Прогрессивисты пытались заменить политическую коррупцию принципами научного управления большими корпорациями. Рабочий класс сопротивлялся реформам прогрессивистов, поскольку они передавали политическое влияние из рук соседей в руки профессиональных чиновников гИз среднего класса, находящихся очень далеко от избирателей (S. J. Diner, 1998).
Философом прогрессивизма и пророком либерализма XX столетия стал Джон Дьюи, избранный президентом АРА в последний год XIX века. Подобно многим, Дьюи верил, что потрясения 1890-х гг. знаменуют собой рождение радикально нового, современного образа жизни. «Трудно поверить, что в истории произошла такая быстрая, такая всеохватывающая, такая законченная революция» (цит. по: D. Ross, 1991, р. 148). В своей президентской речи, озаглавленной «Психология и социальная практика» (1900/1978), Дьюи смог объединить интересы психологии с требованиями современности. Как мы увидим в главе 11, первой сферой применения прикладной психологии стало образование (К. Danziger, 1990).
Реформа образования была одной из главных забот прогрессивизма, а Дьюи стал основоположником прогрессивного образования. По мнению Дьюи, система образования в существовавшем тогда виде была плохо приспособлена к нуждам урбанистской, индустриальной Америки. Г. Стэнли Холл начал реформу образования, создав новое направление психологии — исследование детей и выдвинув идею о том, что все школы должны быть учреждениями, ориентированными на ребенка. Тем не менее Дьюи и прогрессивисты жаждали дальнейших реформ. Иммигранты волей-неволей несли с собой чужие обычаи и языки; и они, особенно их дети, нуждались в «американизации». Иммигранты с ферм нуждались также в научении привычкам, подходящим для работы в сфере промышленности, и новым навыкам, неизвестным на ферме. Кроме того, школы должны были стать новой общиной для детей. Американские островные общины исчезали, а иммигранты

224
оставляли свои домашние общины. Школа должна была стать общиной для детей и средством реформирования американской общины посредством воспитания новых взрослых. Школьное обучение стало обязательным, и строительство школ переживало настоящий бум (Т. Hine, 1999).
Дьюи говорил: «Школа особенно благоприятное место для того, чтобы исследовать, насколько психология применяется в жизни общества». Делая особый упор на психологии адаптации, он (]. Dewey, 1900) утверждал, что «разум — это фундаментальный инструмент приспособления», который необходимо улучшить посредством школьного опыта, и что, для того чтобы «психология стала работающей гипотезой» (т. е. выдержала проверку практикой), она должна участвовать в образовании юных умов Америки. Занявшись системой образования, продолжал Дьюи, психологи неизбежно придут к вмешательству в жизнь общества. Кроме того, школы должны прививать ценность социального роста, общинной солидарности, прагматизма, необходимые в городской жизни. Со временем эти ценности должны стать всеобщими, а психологи — неотъемлемой частью механизма прогрессивных общественных реформ.
Прогрессивизм был американской версией Просвещения: он осуждал традиции, стараясь заменить их научным руководством новых образованных специалистов, главным образом, ученых в области общественных наук. Дьюи признавал, что ценности «островных общин» сохранились благодаря обычаям, но считал, что, как только «связь ценностей с привычками и традициями разрывается», следует начинать «провозглашать ценности сознательно» и найти «некую замену обычаю, посредством которого и реализуются ценности». Следовательно, психология, исследование психических адаптации, играет особую роль в реконструкции общества:
Тот факт, что сознательная, отличающаяся от навязываемой обычаями, мораль и психология развиваются параллельно, как раз и служит признанием необходимости уравнивания сознательно поставленных целей и заинтересованности в средствах, от которых эти цели зависят... До тех пор, пока правит обычай, пока преобладает традиция, до тех пор, пока общественные ценности определяются инстинктом и привычкой, сознательный вопрос не встает... и, следовательно, не возникает потребности в психологии... Но как только ценности становятся осознанными... становится осознанным и весь аппарат, посредством которого проецируются и проявляются этические идеалы. Как только мораль становится осмысленной, неизбежно должна родиться психология (Dewey, 1900/1978, р. 77-78).
Дьюи утверждал, что психология — социальный аналог сознания. Согласно У. Джеймсу, на индивидуальном уровне сознание возникает, когда приспособление к новым обстоятельствам становится крайне необходимым. Дьюи говорил, что американское общество столкнулось с крайней необходимостью перемен, и ответом на нее должно было стать возникновение психологии. Только психология предлагает «альтернативу произвольному и классовому взгляду на общество, аристократическому взгляду», который вообще отказывается воспринимать некоторых индивидов как людей. Вслед за философами французского Просвещения Дьюи заявлял: «Мы больше не считаем существующие общественные формы окончательными. Применение психологии в деятельности общественных институтов — это всего лишь признание принципа благоразумия в общественной жизни». Отно-

225
шения, существующие между людьми, являются результатом работы научных законов человеческого поведения, и как только психологи поймут эти законы, они окажутся в состоянии построить более совершенное общество, заменив беспорядочный рост рациональным планированием. Дьюи пришел к выводу, что «главная задача — развитие науки и применение ее достижений на практике». Отказываясь от капризной свободы аристократического общества, мы должны стремиться к научному обществу, предвосхищая «не что иное, как рост контроля в этической сфере». В этом новом обществе психология «сделает затраты человеческих усилий здравыми, рациональными и аккуратными».
Итак, в своей программной речи Дьюи изложил основные принципы прогрес-сивизма, а затем углублял и развивал их на протяжении всей своей долгой карьеры философа. Он дал прогрессивизму голос; как сказал один прогрессивист: «Мы все были последователями Дьюи еще до того, как прочли его труды». Дело в том, что прогрессивизм был отнюдь не только политикой настоящего и будущего: он отражал самые глубокие традиции Америки — недоверие к аристократам (наследственным, денежным или выборным) и приверженность равенству.
Прогрессивизм и Дьюи поставили новые цели, которых следовало достичь обществу, и предложили средства, с помощью которых это можно было сделать. Как отметил А. Токвиль, американцы не доверяли интеллекту, который связывали с аристократией, и ситуация не изменилась спустя сто лет. Тем не менее прогресси-висты призывали к правлению научно подготовленной управленческой элиты. В реформированном прогрессивистами городе политическую власть мэра заменял городской управляющий, получивший университетское образование, описание работы которого было позаимствовано из большого бизнеса. Прогрессивисты были одержимы идеей социального контроля, навязывания порядка неорганизованной массе американских граждан конца века.
Вечное наследие позитивизма — это правительственная иерархия. «Коррумпированные» политики городской машины видели своих избирателей отдельными людьми, которым следует помогать или чинить препятствия, в той мере, в какой они поддерживают эту машину. Напротив, бюрократия рациональна и безлична: это правление эксперта. В поисках справедливости она навязывает анонимность: люди превращаются в номера, бедняки становятся папками с делами, все это делается для осуществления научного управления и манипуляций во благо целого. Бюрократический социальный контроль покоился на открытиях ученых в области общественных наук, в том числе и психологов, элиты ученых-правителей, последователей О. Конта, которые хранили свои секреты для самих себя, чтобы общество не распалось. Социолог Эдвард Росс писал: «О секрете общественного порядка не кричат с каждого чердака... Исследователь общества... будет слишком благоговеть перед нравственной системой, чтобы открыть ее наготу... Он обратится к тем, кто распоряжается нравственным капиталом общества». Росс говорил, что ученый-обществовед — это «сильный человек» Ницше, охраняющий общество (цит. по: D. Ross, 1991). Дж. Т. Лэдд, хотя и не признавал психологию естественной наукой, соглашался с целями Росса. Он дал новую жизнь представлениям Аристотеля об «аристократическом управлении», которое осуществляется не за счет ненадежного «характера простого народа», а «праздными, социально выдающими-

226
ся и состоятельными» классами, включая ученых, чья нацеленность на поиск истины позволяет им быть незаинтересованными «благодетелями человечества» (цит. по: J. M. O'Donnell, 1985, р. 138).
В представлении прогрессивистов целью общества являлось культивирование индивида внутри поддерживающей и воспитывающей его общины. Прогрессиви-сты ценили долговременные достижения больше, чем личный рост. Как позднее писал Дж. Дьюи, «процесс роста, улучшения и прогресса приобретает большее значение, чем результат. Не совершенство как конечная цель, а постоянный процесс усовершенствования, созревания, очищения составляет цель жизни... Рост сам по себе всего лишь нравственная цель» (J. Dewey, 1920/1948/1957). Новая задача прогрессивистов была ламаркистской. Поскольку прогрессивная (т. е. ламаркистская) эволюция бесконечна, то нет конца и личному росту. Наука отрицала Бога, но Дьюи дал определение нового греха; как писал один из прогрессивистов-энту-зиастов: «Обнаружен долго обсуждавшийся грех против Святого Духа... это отказ сотрудничать с жизненным принципом улучшения».
Согласно представлениям Дьюи, индивиды приобретают свою личность и мышление в обществе. В реальной жизни индивиды не существуют вне общества, равно как и общество не является собранием отдельных индивидов. Хотя островные общины пришли в упадок, американцы все еще испытывали страстное желание общины, и прогрессивисты предложили новый тип рационально спланированной общины. Ведущий прогрессивист, Рэндольф Бурн, утверждал, что в новом порядке вещей нет ничего важнее «яркости личности»; самовоспитание «практически превращается в обязанность, если человек хочет достичь великой цели» реформирования общества. Следовательно, обдуманное социальное планирование принесло бы полную индивидуальную реализацию. Как утверждал Дьюи, индивида следует развивать таким образом, чтобы «он находился в гармонии со всеми людьми в государстве, т. е. чтобы ему была свойственна объединенная воля общины как своя собственная... Индивид не приносится в жертву; его вводят в реальность государства» (цит. по: D. Ross, 1991, р. 163).
Тем не менее, несмотря на то что прогрессивизм соответствовал определенным американским ценностям, он был причудой индивидуалистического, либерального прошлого Америки. Вслед за Дьюи социолог Альбион Смолл осудил «нелепую американскую ставку на отдельного человека» (цит. по: J. P. Diggins, 1994, р. 364). Научный взгляд на людей и управление обществом согласно психологическим законам не оставлял места индивидуальной свободе, поскольку в натуралистической науке нет свободы. Индивида следует культивировать, но во благо целого государства:
Социальный контроль нельзя установить на индивидуальном уровне, он должен осуществляться посредством контроля над окружающей средой, предоставляющей индивиду однообразный и постоянный источник стимулов... Противостоящий довод о «вмешательстве в личную свободу» не будет иметь веса в суде, поскольку индивиды, в отличие от научно контролируемого общества, не обладают свободой и видят всю свою дозволенную законом свободу в подчинении и содействии этой социальной функции (L. L. Bernard, 1911).

227
Идеи прогрессивизма не ограничивались психологией, они повлияли на все общественные науки (D. Ross, 1991). Бихевиористское направление стало неизбежным, поскольку полный социальный контроль является контролем над поведением. И чтобы добиться социального контроля, психологи должны были отказаться от бесполезной и тайной интроспекции и заняться практическим изучением поведения, ставя перед собой цель открыть научные принципы, позволяющие добиться социального контроля. Когда начался XX в., психологи постарались осуществить надежды Дьюи. Психологи все больше проникали в общество, переделывая его неудачи, детей, школы, правительство, бизнес и самую душу. Психология XX в. коренным образом изменила наши представления о самих себе, наших потребностях, наших любимых и наших соседях. Джон Дьюи, философ и психолог, более, чем кто-либо другой, создал набросок разума американца XX столетия.

Моторная теория сознания: 1892-1896

Дух новой психологии в Америке восходил к «Принципам психологии» У. Джеймса. Дж. Кеттелл говорил, что они «вдохнули жизнь в прах психологии». Сам Джеймс питал отвращение к профессиональным, даже коммерческим установкам, которые перевешивали академические, и поддерживал споры о ценности научной психологии. Тем не менее именно на его книгах была построена американская психология нового времени.
Хьюго Мюнстерберг и теория действия. К 1892 г. психология утомила Джеймса, и он страстно желал заняться философией. Джеймс искал кого-нибудь, кто мог бы заменить его на посту экспериментального психолога в Гарварде, и его внимание привлек Хьюго Мюнстерберг (1863-1916), который, хотя и был учеником В. Вундта, не соглашался со своим учителем. Как и Джеймс, Мюнстерберг занимался проблемой воли с точки зрения обратной связи от автоматических двигательных ответов к стимулам. Но его «теория действия» развилась в более детальную моторную теорию сознания, которая вообще уничтожила волю (этот шаг Джеймс так никогда и не сделал) и свела роль сознания от активного достижения цели к функциям простого наблюдателя за действиями его носителя.
В диссертации, которую Вундт отказался принять, Мюнстерберг рассматривал природу воли с точки зрения психологии. В XVIII в. Дэвид Юм занялся поисками психологической основы Я, но обнаружил, что оно растворяется под его пристальным интроспективным взглядом. Теперь же Мюнстерберг решил найти психологический базис воли, хотя вероятность его обнаружения считалась маловероятной. Воля — важное понятие в философии и этнической психологии, но Мюнстерберг задался вопросом, из чего же она состоит как психологический опыт? Более того, он заинтересовался местом воли в научной психологии. Со времен Локка стояла проблема соотношения свободы воли и научного детерминизма. Джеймс оставил психологию, оказавшись не в состоянии совместить две эти концепции. В частности, казалось, что воле не остается места в рефлекторной концепции мозга, достигшей своего расцвета. После работ Фрича и Гитцига для воли не осталось места: мозг порождает поведение, просто-напросто связывая нервы, приносящие раздражители, с нервами, уносящими ответную реакцию. По мере развития физиологии про-

228
пала нужда и в сознании: S — Физиологический процесс — R, где S — стимул, a R — ответная реакция.
Рефлекторная теория казалась прочной концепцией возникновения поведения. Как писал Мюнстерберг, «для сохранения индивида явно не имеет никакого значения, сопровождается ли целенаправленное движение содержанием сознания или нет» (цит. по: М. Hale, 1980, р. 41). Но ответ на вопрос, почему мы верим в то, что обладаем эффективной волей, явно зависит от содержания сознания. Как и Джеймс, Мюнстерберг расположил источник нашей веры в поведении: «Наши идеи являются продуктом нашей готовности действовать... наши действия формируют наши знания» (цит. по: В. Kuklick, 1977). Моторная теория утверждает, что наше чувство воли существует потому, что мы осознаем свое поведение. Таким образом, если я заявляю, что собираюсь встать со стула, это происходит не потому, что я решил встать, а потому, что моторные процессы подъема уже начались и поступили в сознание. Я чувствую свою волю эффективной, так как за общими, зарождающимися тенденциями действовать следует реальное действие, и первое запускает воспоминания о втором. Поскольку скрытые тенденции обычно предшествуют поведению, я верю, что моя воля осуществляется.
Моторную теорию сознания можно суммировать следующим образом:

Содержание сознания определяется стимулами, обрушивающимися на нас, нашим внешним поведением и периферическими изменениями в мышцах и железах, вызванными физиологическими процессами, связанными со стимулом и ответом. В отличие от Джеймса, Мюнстерберг не боялся выводов, следующих из моторной теории сознания. Он пришел к заключению о том, что сознание представляет собой эпифеномен, который не играет никакой роли в проявлении поведения. Сознание наблюдает за миром и ответными действиями тела, ложно полагая, что оно связывает их, тогда как на самом деле это делает мозг. Согласно этой концепции, психология должна быть физиологической в редукционистском смысле этого слова, объясняя сознание в понятиях, лежащих в основе физиологических процессов, особенно на периферии. Практическая, прикладная психология, область, в которой Мюнстерберг проявлял особую активность, волей-неволей должна была иметь бихевиористскую направленность, объясняя человеческие действия как следствие внешних обстоятельств.
Моторную теорию сознания поддерживали не только Джеймс и Мюнстерберг. В той или иной форме, но ее влияние непрерывно росло. И сейчас мы встали перед главной философско-психологической проблемой этих двух десятилетий: что делает сознание (если оно вообще что-нибудь делает)? Моторная теория сознания содействовала подъему бихевиоризма. Если эта теория верна, то сознание не делает ничего. Поэтому почему, исключая старое определение психологии как исследования сознания, мы должны его изучать? Исследование сознания казалось американским психологам, занятым строительством общественно и коммерчески полезной профессии, нестоящим занятием.

229
Джон Дьюи и рефлекторная дуга. Попав под влияние «Принципов» Джеймса, Дьюи отошел от своей юношеской веры в гегелевский идеализм и начал разрабатывать собственную концепцию сознания: инструментализм. В середине 1890-х гг. он создал серию важных, но скучно написанных работ, которые, приняв за основу «Принципы», дали начало делу всей его жизни — попытке свести воедино философию, психологию и этику. Эти статьи также разрабатывали основную концепцию родной психологии американцев — функционализма.
Самой важной из этих статей стала «Концепция рефлекторной дуги в физиологии». Дьюи подверг критике традиционную ассоцианистскую концепцию рефлекторной дуги (5 — Идея — R), поскольку она искусственно разрывала поведение на разобщенные части. Он не отрицал существования стимула, ощущения (идеи) и ответной реакции. Однако он отрицал, что они представляют собой три различных события, подобно трем бусинам на нитке. Вместо этого Дьюи рассматривал стимул, идею и ответ как разделение труда в общем скоординированном действии, с помощью которого организм приспосабливается к окружающей среде. Развивая свою моторную теорию разума, Дьюи считал ощущение не пассивной регистрацией впечатления, а динамическим взаимодействием одного поведенческого акта с другими, происходящими в то же самое время. Так, для солдата, напряженно ожидающего встречи с врагом, звук треснувшего сучка имеет одно значение и заполняет сознание; для гуляющего туриста в мирном лесу он им,еет совершенно другое значение. На самом деле, турист может вообще не заметить треска.
Здесь Дьюи сделал решающий шаг, значение которого, выраженное в сухой прозе, не сразу бросается в глаза. Различия в восприятии треска сучка можно, вслед за Вундтом и Джеймсом, отнести на счет добровольно сфокусированного внимания: солдат активно вслушивается в приближающиеся звуки, а турист внимает пенью птиц. Но моторная теория Дьюи следовала Юму и Мюнстербергу. Дьюи провозглашал, что именно текущее поведение придает значение ощущению или даже определяет его, если стимул становится ощущением. Стимул рассматривается как ощущение и имеет значение только в том случае, если связан с нашим текущим поведением.
Джеймс предложил церебралистский подход к разуму, но не вывел окончательных следствий из такой точки зрения. Дьюи увидел, что поведение часто отвлекается от самого себя, не приводя ни к каким ощущениям или идеям в любом смысле этого слова. Только тогда, когда поведение требует новой координации с реальностью (т. е. нуждается в приспособлении), возникает ощущение и эмоция. Поведению туриста не нужно приспосабливаться к треску сучка, и он не прерывает свою прогулку. Солдату жизненно важно скоординировать свое поведение со звуком треснувшего сучка, и этот звук, таким образом, попадает в его сознание. Более того, Дьюи утверждал, что солдат испытывает эмоции, страх, мрачное предчувствие и, возможно, гнев на врага только потому, что сдерживает свое поведение; его эмоции возникают в результате обратной связи со сдерживаемой тенденцией к действию, эмоция является признаком конфликтующих склонностей. Так, в случае с солдатом борются тенденции к вступлению в бой и к бегству, и только это вызывает эмоции; если бы солдат мог полностью отдаться одной из этих склонностей, он не почувствовал бы ничего.

230
Формулировка Дьюи оказала огромное воздействие на последующее развитие американской психологии; в 1943 г. статью о рефлекторной дуге назвали одной из самых важных работ, когда-либо опубликованных в Psychological Review. Дьюи показал, что психология может уничтожить главное, изъявляющее волю, Я идеализма, уже ослабленное Джеймсом. Вместо того чтобы поручить контроль над восприятием и принятием решений недоступному трансцендентному Эго, возникла возможность рассматривать их как координированные, вечно изменяющиеся, адаптивные поведенческие акты. Таким образом, слушание представляет собой поведение одного сорта, внимание — другого, а реагирование — третьего. Все они скоординированы и направлены на конечную цель выживания в постоянном, текучем потоке поведения, подобном повседневной жизни в Америке. Дьюи начал разрабатывать прогрессивистскую точку зрения, уже упомянутую ранее, согласно которой личность не существует в природе, а является социальной конструкцией.

От философии к биологии: функциональная психология, 1896-1910

Эксперименты становятся функциональными. Традиционная психология сознания, хотя и исследовала такие психические процессы, как апперцепция, по-прежнему делала упор на содержании сознания как основном предмете психологии; изначально ее новизна заключалась в том, чтобы сделать сознание предметом экспериментального контроля и, таким образом, превратить психологию в науку. Но, как мы уже видели, Уильям Джеймс в своей книге «Принципы психологии» сместил интересы американских психологов с содержания на процесс. Согласно его картине разума, содержание психики представляло собой исчезающие, поверхностные вещи, которые, однажды увиденные, никогда более не возвращаются; постоянны только психические функции, особенно функция выбора. Изменение точки зрения Джеймса стало следствием американского опыта 1890-х гг., когда на смену старым истинам пришли новые, знакомые декорации сменились неизвестными. Единственное, что оставалось неизменным — это процесс приспособления.
Развитие моторной теории сознания продолжило обесценивание содержания психики и, следовательно, метода интроспекции, использовавшегося для его оценки. Согласно моторной теории, сознание содержит ощущения, полученные из внешнего мира и от двигательной активности, но играет весьма незначительную роль в создании поведения (или не играет никакой роли). Хотя, конечно, можно было по-прежнему заниматься интроспекцией и делать сообщения о содержании сознания, но это легко могли счесть бессмысленным и даже безответственным занятием. Барахтаясь в потоке изменений, американцы нуждались в психологии, которая помогла бы справиться с новизной. Обратив внимание не на содержание, а на адаптивные процессы, Джеймс, Мюнстерберг и Дьюи подготовили создание новой, функциональной психологии.
В то же время интересы экспериментальных психологов сместились с интроспективных сообщений о содержимом сознания на объективное раскрытие корреляций между стимулом и реакцией. Экспериментальный метод Вундта имел два аспекта. Стандартизованный, контролируемый стимул предъявляли субъекту, ко-

231
торый реагировал на него тем или иным способом, сообщая одновременно о своих переживаниях. Вундт, будучи менталистом, интересовался опытом, порождаемым определенными условиями, и использовал объективные результаты как ключ к процессам, продуцирующим содержание сознания. Но у американских психологов основное внимание сместилось с сознательного опыта на определение ответных реакций в условия стимулирования.
В качестве примера мы можем рассмотреть эксперимент о том, как люди определяют местоположение предмета в пространстве на основании звука (J. R. Angell, 1903а). В этом эксперименте наблюдателей с завязанными глазами (одним из них, JBW, был по всей вероятности, Джон Б. Уотсон, основоположник бихевиоризма) сажали на стул в центре аппарата, способного производить звук в любой точке вокруг наблюдателя. После установки генератора звука в конкретной точке экспериментатор продуцировал некоторый тон, и наблюдатель должен был указать, откуда, по его предположениям, исходит звук. Затем наблюдатель давал интроспективный отчет о сознательном опыте, вызванным звуком. Уотсон сообщил, что видел психический образ аппарата, звуковой генератор которого располагался в указанном им месте. Теперь можно было, как полагается менталисту, сосредоточиться на интроспективном отчете, стараясь описать и истолковать этот фрагмент психического содержимого. Но можно было уделить основное внимание точности указанного направления (ответной реакции), сопоставляя положение генератора звука с точкой, указанной наблюдателем.
В данном случае, хотя исследователи обсудили оба объективных факта — корреляцию положений стимула и ответа наблюдателя и интроспективные отчеты, но последние были признаны менее важными. Объективные открытия широко освещали и обсуждали; об интроспективных открытиях кратко упомянули в конце статьи. В моторной теории сознания интроспекция стала менее важной, поскольку сознание не выступало причиной поведения; такое же отношение пронизывало все эксперименты того времени. С самого возникновения американской психологии интроспективные отчеты изолировали от объективных результатов, а затем убрали вообще. «Наблюдатели» превратились в «субъектов» (К. Danziger, 1990).
Заинтересовавшись тем, каким образом поведение приспосабливается к стимулам, американские психологи перешли от изучения содержимого психики к исследованию адаптивных психических функций. Эксперимент Брайана и Хартера (Bryan and Harter, 1897) выявил второй аспект, в котором американская психология стала функциональной — социально функциональный. Брайан, экспериментальный психолог, и Хартер, бывший железнодорожный телеграфист, ставший аспирантом по психологии, исследовали приобретение рабочих навыков начинающими железнодорожными телеграфистами. Их статья вообще не содержала интроспективных отчетов, зато давала схему постепенного улучшения на протяжении многих месяцев практики. Это абсолютно объективное исследование было социально значимым, поскольку Брайан и Хартер изучали, как люди, которым предстояло сыграть значительную роль в индустриализации Америки, приобретают важный навык. По мере того как сеть железных дорог расширялась и связывала воедино островные общины бывшей сельскохозяйственной Америки, роль железнодорожных телеграфистов очень возросла: они следили за тем, какие и куда товары

232
посылают; какие поезда и куда следуют; они были связующим звеном, без которого не могла функционировать вся система железных дорог. Профессиональная подготовка железнодорожных телеграфистов являлась настолько важным делом, что была создана специальная комиссия, рассмотревшая работы Брайана и Хартера. Таким образом, психологические исследования приобрели общественную и коммерческую ценность.
Исследование Брайана и Хартера было значимым еще в одном отношении. Оно предвосхитило центральную проблему экспериментальной психологии — научение. Традиционная психология сознания, ментализм, прежде всего занималась изучением перцепции и родственных ей функций, поскольку именно они порождали психическое содержание, доступное методу интроспекции. Но в постдарвиновской психологии Джеймса и его последователей сознание имело важность только в связи с тем, что оно делало для приспособления организма к окружающей среде. Постепенное приспособление с течением времени и есть научение: открытие для себя окружающей среды, а затем демонстрация поведения, направленного на то, чтобы соответствовать ей. Брайан и Хартер представили графики кривых научения и обсудили, каким образом новички-телеграфисты постепенно приспосабливаются к требованиям своей профессии. По своему объективизму, рассмотрению социально значимой проблемы и выбору научения как предмета исследования статья Брайана и Хартера была знаком грядущих перемен. Поэтому неудивительно, что в 1943 г. ведущие американские психологи назвали ее важнейшим экспериментальным исследованием, когда-либо опубликованным в Psychological Review.
К 1904 г. стало очевидно, что «объективный» метод, заключающийся в исследовании корреляции стимулов и реакций, по крайней мере такой же важный, как и интроспективный анализ сознания. Выступая перед участниками Международного конгресса по искусству и науке, Дж. М. Кеттелл, пионер американской психологии, сказал: «Я не уверен, что психология должна ограничиваться исследованиями сознания», что, безусловно, совпало с представлениями Джеймса и Вундта. Кеттелл также заявил, что его собственная работа с тестами интеллекта «почти так же мало зависит от интроспекции, как и от работ по физике или зоологии». Хотя интроспекция и эксперимент должны «постоянно взаимодействовать», все же очевидно, что психология, по большей части, существует «в стороне от интроспекции». При этом, хотя на первый взгляд Кеттелл считал интроспекцию и объективные измерения равнозначными, из его дальнейших призывов стало ясно, что объективный, бихевиористский подход к психологии выходит на первый план.
Определение функциональной психологии. Итак, американская психология отдалялась от традиционной психологии сознания и переходила к психологии психических адаптации, толчком к развитию которой послужила эволюционная теория. Любопытно, что человеком, заметившим и идентифицировавшим эту тенденцию, стал не американский психолог, а самый стойкий защитник чистой психологии сознания Э. Б. Титченер. В своей книге «Постулаты структурной психологии» (1898) он убедительно выделил несколько видов психологии, и, хотя о том, какая психология — наилучшая, с ним можно поспорить, его терминология сохранилась.

233
Титченер провел широкую аналогию между тремя видами биологии и психологии:

Область биологии Предмет исследования Область психологии

Морфология --------------- > Структура ¦< ------------- Экспериментальная психология

Физиология ------------- >¦ Функция ¦< --------------- Функциональная психология

Онтогенез ---------------- > Развитие ¦< -------------- Эволюционная психология

В биологии анатом, ученый-морфолог, проводит тщательное вскрытие тела для того, чтобы обнаружить составляющие его органы, установить его структуру. Как только орган оказывается изолированным и описанным, задачей физиолога становится определение его функции. Наконец, можно изучить, каким образом орган развивается в процессе эмбриогенеза и постнатального развития и как этот орган возник в процессе эволюции. Подобные исследования составляют предмет генетической биологии.
Сходным образом экспериментальный психолог (под которым Титченер подразумевал себя и своих учеников) рассекает сознание на составляющие; эта анатомия разума определяется как структурная психология. Изучением того, что делают выявленные структуры, занимается психологическая физиология — функциональная психология. Развитие психических структур и функций является предметом исследования генетической психологии, которая занимается процессами индивидуального и филогенетического развития.
Согласно оценке Титченера, структурная психология логически предшествует функциональной, поскольку только после того, как психические структуры изолированы и описаны, можно удостовериться в их функциях. В то же время Титченер отмечал привлекательность функциональной психологии. Цитируя статью Дьюи о рефлекторной дуге, он признавал, что влияние функциональной психологии постоянно растет. В то же время Титченер призывал психологов избегать соблазнов функциональной психологии и погрузиться в жесткую, научную работу по экспериментальной интроспективной психологии. Статья Титченера ознаменовала начало борьбы между структурализмом и функционализмом за контроль над американской психологией. Третий вид психологии, эволюционная психология, находился еще в зародыше (J. M. Baldwin, 1895; R. Wozniak, 1982) и не предлагал собственных теоретических перспектив. Тем не менее, поскольку исследование развития фокусировалось скорее на психических операциях, а не на интроспективном содержании, и дети вообще были мало пригодны для интроспекции, эволюционная психология была естественным союзником функционализма. Поэтому поражение Титченера в объявленной им войне было неизбежным.
От подводного течения к главному. В течение 10 лет после выхода «Постулатов» Титченера стало очевидно, что другие психологи находят его анализ правильным, но не согласны с приоритетами. В своем президентском обращении к АРА в декабре 1900 г. Джозеф Джастроу, бывший одно время сотрудником Ч. Пирса, рассмотрел все имевшиеся течения в психологии и назвал одни из них главными, а другие — «подводными» (J. Jastrow, 1901). Он заявил, что для него психология — это «наука о психических функциях», а не о содержании психики. По словам Джастроу, функциональный подход вырос из эволюции, пролил свет на области, где

234
долгое время господствовал догматизм, и вдохнул в психологию новую жизнь. Джастроу справедливо заметил, что, хотя исследование психических функций и получило определенное распространение, оно по прежнему не является главным направлением. Он рассматривал функциональную психологию как получившее признание подводное течение, которое ему хотелось бы превратить в основное. Джастроу говорил, что функциональная психология более универсальная, чем структурная, так как включает в себя вопросы патопсихологии, тестирования интеллектуальных способностей, изучения среднего человека и даже физические исследования. Перспективы практического применения функциональной психологии значительно превосходят таковые для психологии структурной. В заключение Джастроу сделал пророческий вывод о том, что будущее принадлежит функциональной, а не структурной психологии.
Функциональные психологи приняли концепцию сознания Джеймса и развили ее в направлении бихевиоризма. Таддеус Болтон (Thaddeus Bolton, 1902) писал: «Разум следует считать отпрыском поведения, инструментом приспособления организма к окружающей среде», а Г. Хит Боуден (Н. Heath Bawden, 1904) добавлял: «Самое фундаментальное утверждение, которое мы можем сделать относительно сознания, — то, что оно представляет собой действие». Для функционалиста содержание разума не имеет большого значения, так как функционалистская теория разума гласит, что разум — это процесс, биологическая ценность которого заключается в способности быть призванным, если организм сталкивается с новой ситуацией. В нем нет нужды, когда инстинкты оказываются адекватными стимулам или когда гладко функционируют ранее выученные привычки.
Как указывал Фрэнк Тилли (Frank Thilly, 1905), функциональный взгляд на сознание был фатальной ошибкой Джеймса. Джеймс и его последователи, функциональные психологи, придерживались идеи о параллелизме разума и тела, утверждая в то же время, что сознание активно вмешивается в деятельность организма. Болтон знал об этой проблеме и пытался утверждать, что, хотя сознание не влияет на нервные процессы, оно играет какую-то роль в научении. Это было неудачной позицией для функциональных психологов, и их следовало спасти, заменив более твердыми бихевиористами, которые вообще были готовы списать сознание со счетов психологии. Наконец, если, как утверждал Болтон, в поведении можно увидеть содержание сознания, то зачем вообще продолжать разговоры о поведении?
К 1905 г. психологам стало очевидно, что идет функциональный прилив. Эдвард Франклин Бучнер, который на протяжении нескольких лет писал для Psychological Bulletin ежегодный отчет о «прогрессе в психологии», отмечал «повсеместное принятие и защиту «функционального», а не «структурного» взгляда». Он писал, что замена старой системы на новую на деле оказывает негативный эффект, поскольку заново начинает развитие всей области, без какого-либо кумулятивного прогресса. В том же томе журнала Феликс Арнольд хвалил функционалистов за отказ от старого взгляда на перцепцию, на что нападал Болтон, и за замену его перцепцией, понимаемой «как двигательный процесс... определяющий серию реакций по направлению к объекту» (Felix Arnold, 1905).
В том же году Мэри Калкинс (1863-1930) воспользовалась своей президентской речью в АРА, для того чтобы развить свое собственное направление в психо-

235
логии, сочетающее структурный и функциональный взгляды. Если психологию понимают как исследование реальной психологической личности, обладающей и содержимым сознания, и психическими функциями, то каждую систему можно рассматривать как вклад в общую картину психологии. Хотя Калкинс агрессивно проталкивала свою Эго-психологию на протяжении многих лет на каждом форуме, который ей удавалось найти, похоже, она нашла мало последователей. Время компромиссов прошло. В 1907 г. Бучнер писал, что в 1906 г. «функциональная точка зрения казалась практически победившей» — настолько, что «более старые (и почти священные) термины» психологии почти прекратили свое существование. Бучнер ожидал оформления «нового словаря психологии в новом XX веке».
Ведущим функционалистом был Джеймс Роуланд Энджел (1869-1949), который на старших курсах учился вместе с Дьюи. В 1904 г. Энджел опубликовал вводный курс психологии, написанный с функциональной точки зрения. Он считал, что, в отличие от органов тела, психические элементы, на которые ссылаются структуралисты, не постоянны, а возникают только в момент восприятия. То есть функции порождают структуры, в отличие от биологии, где каждый конкретный орган выполняет определенную функцию, которая без него не существует. Энджел также утверждал, что структурная психология бесполезна с социальной точки зрения и неуместна с биологической, так как изучает сознание вне реальных жизненных условий. Более того, редукционизм структуралистов сделал из сознания не относящийся к делу эпифеномен. Напротив, функциональная психология выявила, что сознание — это «эффективный агент, содействующий жизнедеятельности организма», т. е. что оно биологически полезно и вполне соответствует здравому смыслу.
В своем президентском обращении к АРА в 1906 г. Энджел напрямую возражал «Постулатам структурной психологии» Титченера. Речь Энджела стала важной вехой на пути становления бихевиоризма. Вначале он сделал допущение, что функциональная психология нечто большее, чем просто программа», и «протест» против стерильности структурной психологии. Затем Энджел заявил, что структурная психология была исторической ошибкой, кратким философским антрактом в развитии научных, биологически ориентированных теорий разума. Только функциональная психология выглядит новой по сравнению с интроспективной психологией первых немецких лабораторий. На деле только функциональная психология — истинная наследница традиции, идущей от Аристотеля до Спенсера, Дарвина и прагматизма.
Энджел повторил уже знакомый отличительный признак: структурная психология имеет дело с психическим содержанием, а функционализм — с психическими операциями. Функционализм изучает психические процессы такими, каковы они в организме в ходе реальной жизни; структурализм изучает разум в форме его «посмертного анализа». «Современные исследования... обходятся без обычной прямой формы интроспекции и касаются... определения того, какая работа совершается, и при каких условиях это достигается» (1907). Здесь Энджел признал существование тенденции, которую мы обнаружили в исследованиях его самого и других ученых и определили как точку зрения бихевиориста-экспериментатора. Он оправдывал новое направление исследований достаточно корректным утверждением о том, что, в отличие от физических органов, вскрытых анатомом, «психи-

236
ческое содержимое непостоянно и поверхностно». Только психические функции сохраняются на протяжении времени: содержание приходит и уходит, но внимание, память, суждение — сохраняются.
Функциональная психология несла с собой и изменения в отношениях психологических институтов. Структурная, менталистская психология выросла из философии и сохранила с ней тесную связь. Напротив, функциональная психология вела психологию к тесному союзу с биологией, так как обе эти дисциплины занимаются исследованием общего функционирования организма. Но союз психологии с биологией, предложенный Энджелом, не напоминал таковой у Вундта. Вундт, следуя старому додарвиновскому пути через физиологию, связывал исследование разума с исследованием мозга. Энджел, на которого Дарвин оказал даже большее влияние, чем на Джеймса, связывал исследование разума с эволюционной биологией, а не с нейрофизиологией. Ключевая идея функционалистов заключалась в том, что они рассматривали сознание как орган, служащий адаптационным интересам своего обладателя. То, как сознание работает на уровне механизмов мозга, было менее важным, чем то, как оно работает на уровне адаптивного поведения.
Энджел утверждал, что эта новая биологическая направленность принесет и практические выгоды. «Педагогика и психическая гигиена... нуждаются в советах» функциональной психологии. Психология животных видит в этом направлении свою «вторую молодость», поскольку психологические исследования избавляются от антропоморфности. Эволюционная психология и патопсихология также будут вдохновлены функциональным подходом.
Энджел соглашался с мнением Боудена о том, что сознание «неожиданно возникает при определенных обстоятельствах» в жизни организма, и заявлял, что сегодня все серьезные психологи придерживаются теории приспособления. Но он пошел дальше Боудена и Болтона, утверждая, что «сознание не является обязательной чертой процесса приспособления». Предположив, что научение может происходить и без вмешательства сознания, Энджел сделал еще один шаг по пути к бихевиоризму.
Функциональная психология «функциональна» в трех аспектах. Во-первых, она полагала, что разум обладает определенной биологической функцией, отобранной в процессе эволюции: он адаптирует организм к новым обстоятельствам. Во-вторых, она описывала само сознание как результат физиологического функционирования организма: разум, с этой точки зрения, представляет собой биологическую функцию. В-третьих, функциональная психология обещала принести общественную пользу, улучшив образование, психическую гигиену и облегчив патологические состояния. Таким образом, Энджел наметил направления развития современной психологии.
Итак, к 1907 г. функциональная психология пришла на смену структурной психологии. Но, возникнув в качестве протеста против устаревших концепций, функциональная психология не стала самостоятельным направлением. Она не смогла отказаться от понимания психологии как исследования сознания, но в то же время выдвигала такие теории восприятия и научения, которые делали сознание концепцией, все менее и менее необходимой для научной психологии. Однако функциональная теория подтолкнула психологию к изучению поведения и привела к серьезным изменениям ее основополагающих концепций.