Гамсун К. О духовной жизни современной Америки

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЭТИКЕТ

Нравы и обычаи в Америке на первый взгляд те же, что и в Англии, особенно в крупных городах на Востоке страны этикет по форме больше всего схож с английским. В светском обществе самыми модными и престижными считают английские увеселения, английский стиль общения, английский спорт. Конные скачки, собачьи бои, бокс, охота, игры в мяч и крикет сделались самыми популярными и почитаемыми видами спорта — из тех, которыми занимаются на свежем воздухе. А в стенах светских "салонов" излюбленные интеллектуальные развлечения — чаепития и культ миссионерства, поедания бифштексов и споры о человеческой порядочности, равно как и о спекуляции на акциях горнодобывающих предприятий и железных дорог. Нью-Йоркские щеголи вполне могут соперничать с лондонскими: их белые льняные костюмы, желтые весенние плащи, как и ленивые мозги, ничуть не хуже английских. А их супруги в богатых бостонских домах вряд ли уступят какой-нибудь английской леди в умении изящно пройтись по комнате, опуститься в кресло и "с величайшим тактом" вмешаться в чей-то разговор, да так, чтобы он тут же заглох. Большинство обитателей западно-американских городов потешаются над англичанами — над их бакенбардами, над их престарелой королевой и особенно над их британским произношением, но, в сущности, все американцы безмерно почитают Англию и с благоговением воспринимают те традиции чистейшего и неподдельного британского этикета, которые привозят с собой из Англии эмигранты. А приедешь в Вашингтон — увидишь, что там эти традиции почитают еще; больше, чем в любом другом уголке Америки. В здешнем? светском обществе, как в старшем, так и в молодом поколении, господствует британский дух и стиль. Иной раз при знакомстве с дочерью супруги вашингтонского богача увидишь, что ей отчасти передалась натура какого-нибудь секретаря британского посольства и поистине внедрилась в ее плоть и кровь; в манерах ее — этакая элегантная небрежность, в разговоре — подобающая флегматичность, да и шепелявит она великолепно. Правда, случается, что подобная дама неожиданно бежит в Канаду с неотразимым негром — папочкиным конюшим, но такое надо рассматривать как проявление атавизма, как рядовой случай самозабвенного возврата к примитивному человеку, к истинно американской натуре, неподвластной никакому воспитанию.
Национальный характер американского этикета, его отличие от британского в самом буквальном смысле слова определяется особенностями американской натуры; при всем внешнем сходстве американских нравов с британскими они все же по сути своей - американские. Англичане — аристократы, американцы — демократы, именно эти коренные различия в инстинктах обоих народов порождают различия в их нравах и обычаях и придают свою специфику этикету. Эти различия ощущаются даже при сравнении поведения обитателей американских Соединенных Штатов с поведением жителей британской Канады. Отправившись в путь по железной дороге и остановившись на одну ночь в американском, а на другую — в канадском отеле, сразу заметишь, что канадцы встречают гостя куда более почтительно, чем янки, и реплики их в разговоре тоже несравненно умнее реплик американцев. Чтобы ощутить это различие, достаточно ничтожнейших мелочей: предлагая вам стул, канадец сделает это с оттенком сердечности в голосе, а предъявляя вам счет для оплаты, не будет выглядеть таким кровопийцей, как его собрат американец, — все это мгновенно вызывает к себе симпатию клиента и представляется ему выражением иного, более возвышенного духовного склада. Натура американцев лишена благородства, их души демократизированы от начала и до конца, воспитаны в любви к нивелировке, к унифицирующему восприятию всего сущего, приучены к самовыражению, весьма далекому от аристократизма, — короче, американцы страдают духовной косностью. Тот или иной янки способен в совершенстве усвоить изящные манеры британцев, выучить назубок все формы британского этикета, но в душе он все равно останется тем же, нисколько не переменившимся обитателем прерий, по своему темпераменту не способным стать аристократом. У британца же есть традиция, элементы духовного аристократизма у него в крови, а янки — сегодняшний человек, парвеню, выучившийся хорошим манерам в порядке самообразования. Он напоминает человека, носящего аристократическое имя, но весьма простонародную фамилию: пусть даже имя вознесет его к вершинам британского лоска — все равно фамилия неизбежно обнаружит его плебейскую сущность.
Настолько далеки американцы от аристократизма, что даже последняя знаменитая война, которую они вели, в сущности явилась войной против аристократии. Может даже, это не столько была война в защиту морали и за освобождение негров, сколько война за уничтожение аристократов Юга. Какая наивность вообразить, будто весь народ, как один, вдобавок такой народ, как американский, способен исступленно подняться на войну... морали ради. В самом таком предположении ощущается нечто бостонское, привкус феминистского мышления. Если янки и впрямь воевали с Югом морали ради, отчего же тогда потом, на протяжении целой четверти века, они терпели вполне очевидную организованную безнравственность в форме господствующего общественного уклада в штате Юта, в самом сердце Америки? Войну Севера с Югом стали называть войной против рабства. А почему бы и нет? Должна же найтись для войны хоть какая-то христианская причина, хоть какое-то официальное название — вот ее и назвали "война против рабства". Но поговорите с солдатами и офицерами, участниками этой войны, спросите их, что же в первую очередь толкало их в бой, что возбуждало ярость в их сердцах, — ответ этих солдат и офицеров будет весьма сильно отличаться от мемуаров генерала Гранта, равно как и от мемуаров всех прочих генералов. Любой американский полковник, произносящий речь в день Выдачи наград от первого и до последнего слова будет твердить в ней о торжестве демократии над "проклятыми аристократами". А стоило опочить генералу Лугану, как американская пресса тотчас воззвала к его вдове — чтобы та написала книгу о победах этого демократа над теми же "проклятыми аристократами Юга". Спросите ветеранов войны из северных штатов, что побудило их убивать женщин американского Юга, жечь в Миссури плантации, забивать глотки стариков горячим пеплом, ржавым железом клеймить головы свиней в южных штатах, всаживать сабли в чресла лошадей и коров, принадлежащих владельцу плантации, и заливать раны керосином? Спросите этих солдат и офицеров, зачем они такое творили — неужто во имя морали и освобождения рабов? Нет, это была война против аристократии, которая велась со всей яростной ненавистью демократов к плантаторской аристократии Юга. Те же северные штаты, эти высоконравственные северные штаты, в ту пору стремившиеся сломить аристократию Юга, сами наживались на рабовладении. Об этом бостонские дамы склонны забывать.
Богачи северных штатов имели крупные владения на Юге, когда разразилась война, плантаторы Юга успели задолжать Северу огромные суммы. Как правило, богачи Восточной Америки предоставляли плантаторам Юга субсидию под осенний урожай, аванс, который давался под залог самой плантации и негров. Ах, как это нравственно! И с каким священным рвением стремились подарить свободу дяде Тому!
Формально американский интеллект функционирует должным образом, но он совершенно лишен внутреннего аристократизма, поэзии души, что сказывается также и в американском этикете. Утратив внутреннее содержание, он утратил и символическую ценность. Если американцы бесспорно предпочтут пойти на матч между двумя известными боксерами, нежели отправиться в театр и увидеть игру Сары Бернар в "Рюи Блазе", то и во всех проявлениях их этикета и культуры скажется та же духовная пустота; в их приветствиях, в их костюмах, в самом тоне, принятом в обществе, в уличной атмосфере больших городов заметна эта праздная бездуховность. Пройдешься как-нибудь вечером по самой фешенебельной улице американского города и, выбрав глазами прогуливающуюся парочку, пойдешь за ней следом, прислушиваясь к разговорам этих двоих, — тут-то и получишь ты совершенно точное представление о духе, пронизывающем повседневность здешнего народа. И если какое-то время повторять этот эксперимент каждый вечер, всякий раз заботясь выбирать для него новую пару, то впечатление от последнего разговора полностью совпадет с впечатлением от первого, поскольку все эти диалоги — порождение одного и того же бездуховного настроя здешних людей и темы их разговоров одни и те же: бизнес, драки, спорт, состояние дорог, семейные отношения, железнодорожные катастрофы, аресты. Если парочка эта — жених с невестой, все равно, характер беседы будет все тот же. Дама разодета в шелка, и притом на американский манер; ее вкус проявляется в сочетании самых крикливых красок, на лифе платья вы увидите вперемешку черные, синие, белые и красные пуговицы, на одном бедре — огненно-желтый бант, и тут и там в самых неожиданных местах золотистые ленты и бантики. До чего же великолепно наряжаются американки, не иначе сама Саломея так одевалась! Перед вами — типичная американская пара. Здешние дамы обожают резкие перепады цвета — от темных к ослепительно светлым тонам: вся эта пестрота успешно разрушает вполне разумную первоначальную идею всякого платья. Точно так же и костюмам их кавалеров присуща та же добрая, сугубо национальная дисгармоничность, без которой не обходится ни один американский костюм. Янки может купить шляпу за десять-пятнадцать долларов, но при том надеть брюки, лишенные пуговиц в тех местах, где на брюках непременно должны быть пуговицы! Если судить по шляпе — он аристократ, но его выдают неопрятные брюки. А в теплое время года тщетно стали бы мы высматривать пиджак или жилет на теле истого янки - он без всякого смущения вышагивает по улице рядом со своей дамой, даже без оных.
Днем в американском городе кипит на улицах беспокойная, лихорадочная жизнь. Коммерсанты торопливо снуют из дома в банк, из банка — к оптовикам, оттуда — к себе в магазин, к своим клиентам. По улицам катят пустые конки, запряженные мулами с натруженными ногами. Дамы заседают на своих "съездах", дискутируя об изменении статуса Дакоты, отныне становящейся штатом. Подающий надежды отпрыск добропорядочного семейства отправляется в "Атенеум" — читать отчеты о патентах. Газетные репортеры торчат на уличных перекрестках навострив уши: ждут, не случится ли где пожар или драка, чтобы тиснуть об этих событиях заметку в утренний выпуск. А профессиональные щеголи и хлыщи, "дьюден", как называют их амери-канцы, оснащенные тростью с золотым набалдашником, сидят в каком-нибудь уютном притоне и, сбросив пиджаки, режутся в карты с приезжим фермером, которого непременно обчистят.
Ближе к вечеру улица меняет облик: в шесть часов весь город выходит на прогулку. Все дети человеческие, какие только есть в городе, выползают на улицу, банки закрывают, также и "Атенеум" запирает свои сокровища до другого дня. А дамы прогуливаются по городу и вертят своими турнюрами так, как только можно вертеть турнюрами, а хлыщи к этому часу уже успели обчистить простофилю фермера так, как только мыслимо обчистить фермера. Мулы с натруженными ногами волокут по улицам переполненные конки; в пивные устремляются немцы всех мастей, алчущие возлияний; фабрики запирают свои огромные, обитые железом ворота, и толпы черных от пыли рабочих, с покоробленными железными ведрами в руках, сворачивают в соседние переулки. Мальчишка — разносчик газет -истошно вопит, что в Канзас-Сити произошло самое интересное в мире убийство! Вот тут и настает для щеголя час великих деяний, которого он дожидался весь день: первое же шелковое платье, какое покажется на Николлет-авеню, приводит его в восторг. Глазеть, прогуливаясь, на какое-нибудь пальто новейшего фасона, громогласно рассуждать о последнем боксерском матче, где одному из боксеров разбили нос, наперебой сыпать жаргонными остротами, цинично судачить о несчастных грешницах, обитающих в задних комнатах, — вот и все его интересы. Среди этих хлыщей попадаются способные миловидные молодые люди, хитрые янки с быстрым умом, американцы с ирландской кровью в жилах, красавчики, днем проводящие время в шикарных ресторанах, а по ночам засыпающие на каком-нибудь стуле в пивной, вроде бы конченые люди и одновременно — джентльмены, мужчины-содержанки, теплыми вечерами поджидающие барышень у церкви и получающие два доллара звонкой монетой за помощь ближним во всяких телесных муках...
Самое сильное впечатление от уличной жизни в Америке — это всегдашняя и всеобщая духовная безучастность. Атмосфера густой бездуховности, в которой живут янки, попросту предназначена рождать хлыщей с ленивыми мозгами. В витринах не увидишь ни предметов искусства, ни книг, разве что там, где торгуют сигарами, можно вдоволь насмотреться на резные фигурки индейцев. Если по тротуару прогуливается какой-нибудь господин или дама, читая на ходу последний выпуск газеты, то можно не сомневаться, что читают они исключительно сообщения про убийства и несчастные случаи. А если увидите жениха и невесту, оживленно беседующих, как надо полагать, о своих сердечных делах, то окажется, что они толкуют между собой про коммерцию или, может, еще про погоду. В то же время все прохожие бдительно следят за малейшими отклонениями от порядка: то заметят пьяную женщину, то увидят переполненный трамвай, даже человек в очках способен привлечь их внимание.
Как-то раз на площади у "Банка-Скандиа" собралось около четырехсот человек. Что же делали здесь все эти люди? Они глазели на воз с камнями, застрявший на трамвайных рельсах. Во всех окрестных домах в каждом окне виднелось несколько лиц, молодых и старых вперемежку, и все зеваки напряженно пялились на чудо, а с прилегающих улиц уже мчались во всю прыть другие люди, даже старухи и те бегом бежали сюда, чтобы полюбоваться на этот воз с камнями. Ничего подобного я не видал ни в какой другой стране: толпа стояла и пялилась на воз с камнями так, словно перед ней разыгрывалась драма всемирного значения. Чернь, скажет читатель, плебс! Не в том дело. Одно слово — американцы! Среди них были знатные люди города, дамы, заседающие в конгрессах, что называется, чистая публика. А по сути — чернь, разодетая в меха, дамы в богатых нарядах, чернь, разодетая в шелка, короче — плебс, у которого достало средств заполучить и водрузить к себе на грудь бляху респектабельного общества "Одд Феллоуз", плебс с золотыми зубами, где золота — самое меньшее долларов на двадцать. Словом, американцы.
В бытность мою в Америке, в ту самую последнюю зиму моей тамошней жизни, я носил гамаши, на которых в общей сложности красовались двадцать две пуговицы. Что ж, теперь я готов признать, что, может, и правда на гамашах было на одну-две пуговицы больше, чем необходимо, но все же на каждую петлю приходилось не больше одной пуговицы, а стало быть, никаких приличий я не нарушил. Но почтенные жители большого города все время пялились на мои гамаши: совесть не позволяла им отвести от них взгляд. А стоило мне отважиться выйти на главную улицу, как за мной тотчас принимались следить глаза всех истинных янки; кажется, никогда не видал я на улицах такие толпы людей, как в дни, когда носил эти гамаши. Да будь я не я, а целая бродячая актерская труппа — и то я не мог бы произвести больший фурор, и можно было ожидать, что мне вот-вот предложат службу в музее какого-нибудь варьете. Под конец внимание, какое я привлекал к себе гамашами, сделалось небезопасным. Даже полицейские и те глазели на них и задумывались: а не надо ли эти гамаши арестовать? Словом, я попросту подарил их, да, попросту подарил их моему злейшему врагу — некоему техасскому плотнику, с которым я таким вот сердечнейшим образом помирился.
Подумать только: такие мелочи, такие пустяки, вроде двух лишних пуговиц на гамаше, занимают американцев, они способны всерьез размышлять над тем, как обуваются прохожие, тогда как в других странах люди поглощены всеми тревогами и исканиями современности; любая новая проблема тотчас привлечет их внимание. На этом фоне даже нет смысла упоминать о невоспитанности американцев, об их привычке бесцеремонно пялиться на чужеземца — какой уж тут изысканный этикет, если дозволено с наглым любопытством оглядывать иностранца на улице и донимать его разными хамскими выкриками. Но когда люди так "свободны", как в Америке, когда умы их так мало обременены духовностью, не приходится удивляться, если американка вдруг рассмеется тебе в лицо и обзовет тебя "жалким французишкой", а какая-нибудь полуобезьяна, взмахнув тросточкой с золотым набалдашником, походя выбьет вмятину в твоей шляпе. Сетовать на такое могут лишь излишне наивные люди, только что оставившие свою родину, где граждане не столь "свободны", зато этикет несколько совершеннее, чем в Америке.
Любой житель Новой Гвинеи счел бы себя глубоко оскорбленным, если бы встреченный им на улице знакомый забыл в знак приветствия вскинуть сжатый кулак. В том краю принято такое приветствие. А у некоторых малайских племен приятелям, встретившимся после долгой разлуки, полагается наброситься друг на друга с бранью, наперебой осыпать отборными ругательствами и только после этого заключить друг друга в долгие и сердечные объятия. В Америке при встрече окликают друг друга громким голосом: How do you do? — и мчатся дальше. Прежде чем я успею ответить на этот вопрос, окликнувший меня человек уже отбежит самое меньшее шагов на десять. И потому иной раз мой ответ, когда, спохватившись, я наконец его прокричу, выстрелит в грудь уже следующему прохожему, спешащему мне навстречу: может, сицилийцу, торгующему бананами, а может, какой-нибудь даме в униформе Армии спасения. Это самое "Хау ду ю ду?" — приветствие столь же бессмысленное, как и дружеский взмах кулака или же идущая от сердца брань; в буквальном переводе оно означает: "Как ты делаешь делать?" Это приветствие импортировано из Англии — плод огрубления этикета в среде обитателей лондонских предместий; ведь представители британского high life (высшего света) никогда на улице друг с другом так не здороваются. Только в Америке считается признаком хорошего тона накидываться на знакомых с громким, почти что нечленораздельным окриком: "Как ты делаешь делать?" Да, уж если американец тебя приветствует, то приветствует во всю глотку.
Возможно, любое приветствие само по себе — всего лишь пережиток, доставшийся нам от более примитивных стадий развития человечества. Пусть так! Нет сомнения, что оно ведет свое происхождение от "животной" стадии... Охотно готов допустить! До тех пор пока человек не достиг более высокого уровня развития, чем нынешний, приветствие сохраняет свою ценность, как некий символ, как явление поэзии, как выражение пиетета; оно же — проявление интеллигентности, свидетельствующее об уровне культуры людей, в чьем кругу оно принято. Так же как оно свидетельствует об уровне воспитанности у животных. Когда рыба превратилась в птицу, она выучилась более тонким манерам. Вол приветствует вас, сохраняя достоинство, молча глядя прямо перед собой, зато кошки темными ночами приветствуют друг друга так, что лучше бы они этого не делали. Но уж таково их приветствие — выражение их темперамента и уровня развития.
Американское приветствие — это жаргонный английский окрик, громогласный, но довольно-таки бессмысленный, попросту говоря, словесный нонсенс, пустопорожний клич, брошенный на бегу. В уличной суете янки оглушает меня бессмысленным Вопросом, на который я могу ответить ему, лишь бросившись его догонять! Спрашивать меня у всех на виду, "как я делаю делать", даже если я вышел из дома с твердым намерением не ввязываться ни в какие пререкания с кем бы то ни было, — значит нанести мне оскорбление в такую минуту, когда я против него беззащитен. Американское приветствие настолько лишено всякого смысла и нелепо, что в Норвегии человека, вздумавшего здороваться с другими таким образом, отправили бы в сумасшедший дом.
В Америке человек, придя в театр, может разгуливать по партеру, не снимая шляпы: он не считает себя обязанным соблюдать учтивость по отношению к другим зрителям. Только заняв свое место и сбросив с себя пальто, которое он тут же сложит, чтобы удобней усесться на нем, — только после этого он наконец снимет шляпу. А в варьете и комической опере он и вовсе не станет ее снимать, зато непременно скинет пиджак, а в жаркое время года — еще и жилет. Когда янки входит в гостиную к другому янки, ему не стыдно при этом остаться в шляпе, в Америке принято поступать, как кому заблагорассудится. Если же человек пришел в дом в обеденное время, он тотчас присаживается к столу, как любой другой подсел бы к верстаку, не делая никакого различия между отдыхом и трудом, нисколько не считаясь ни с хозяином, ни с хозяйкой дома. Правда, только по случаю обеда или ужина гостю предложат освежиться какими-нибудь Напитками. Он же примет это как должное, как причитающуюся ему порцию рациона, которую он волен проглотить или отвергнуть. И есть он станет торопливо, как рассыльный какой-нибудь, быстро, вроде бы по обязанности, с привычным проворством разделается с бифштексом. Он не позволит себе насладиться угощением, а попросту проглотит его, походя вонзая в него зубы, с геройской отвагой атакуя этот кусок мяса: ведь он должен управиться с ним в считанные минуты — нет у него времени церемониться с каким-то жалким бифштексом. А управившись с ним, посетитель молча встанет из-за стола, даже если он гость, по всем правилам приглашенный в дом, но и тогда легким кивком не удостоит хозяев: его благодарность — это полнейшая неблагодарность. Как-то раз, забывшись, я в сходных обстоятельствах поклонился хозяйке дома, что сильно ее смутило, но еще больше смутился я сам, услышав ее ответ: "Спасибо, но я не танцую!" — "Конечно, — извиняющимся тоном проговорил я, — я тоже считаю, что танцевать после обеда как-то неловко". На этом мы и расстались.
Общенационален бездуховный характер американского этикета, отсутствие в нем идеального начала. Нравы предместий и обычаи древней аристократической страны взял на вооружение народ новехоньких, с иголочки, демократов, понимающих свободу как нескончаемую череду свобод и превративших почтительность в форму, лишенную содержания. Когда американец в знак приветствия что-то восклицает, выкрикивает слова, лишенные всякого смысла, то это всего лишь приветствие и выбрано оно потому, что великолепно передает настроение янки, — это восклицание, и ничего больше. А когда гость, поднявшись из-за стола, даже не почтит хозяйку поклоном в знак благодарности за угощение, — то было бы ошибкой воспринимать его поведение как проявление раскованности, свободы от всех и всяческих церемоний, а не то как пример той "непосредственности" и "естественности", которыми американцы славятся во всем мире, нет, это попросту бессодержательная церемония. Американский церемониал предписывает: не благодарить за еду. Этикет в том и состоит, чтобы не делать этого. Зато при встрече полагается приветствовать человека так громогласно, чтобы у него зазвенело в ушах. Такое тоже предписывается этикетом. Насколько редки и скудны проявления учтивости на американских улицах, настолько же сух и непривлекателен этикет, принятый в американских домах.