Бейкер Ф. Абсент

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 7. Перед запретом

Среди других, обычно мрачных, описаний богемной жизни в журналах братьев Гонкур есть особенно неприятные рассказы о злоупотреблении абсентом. Леон Доде рассказал Гонкурам о своей любовнице Мари Риэ, по прозвищу «Chien Vert» («Зеленая собака»), которая стала прототипом Сафо в одноименном романе Доде. Доде, пишет Гонкур,

…говорил о Зеленой собаке и о своем романе с этой сумасшедшей, безумной, слабоумной женщиной… безумном романе, пропитанном абсентом, которому несколько сцен с ножом, чьи следы он показал на своей руке, придавали время от времени драматические штрихи.

В журналах Гонкуров часто упоминались разные напитки — вино, пиво, шампанское, но упоминания абсента были сугубо мрачными, как в описании отеля «Абсент», когда?то респектабельной гостиницы, прежде называвшейся «Chateau Rouge»:

…которая стала грязной ночлежкой, где даже комнату любовницы Генриха IV превратили в «Морг» — туда приносят пьяниц и складывают друг на друга в несколько слоев, чтобы позже выбросить в канаву. Владелец, великан в кроваво?красной фуфайке, всегда держит под рукой пару дубинок и арсенал револьверов. В этой гостинице можно встретить странных, обнищавших мужчин и женщин, скажем — старую светскую даму, которая «употребляет» в день двадцать один стакан абсента — ужасного абсента, окрашенного сульфатом цинка…

История этой дамы становится еще страшнее: мы узнаем, что ее сын, почтенный адвокат, не сумел излечить ее от пристрастия к абсенту и покончил с собой от отчаяния и позора . Не менее жуток и зловещий, леденящий кровь отрывок из журнала братьев Гонкур 1859 года:

Моя любовница лежала рядом со мной, мертвецки пьяная от абсента. Я накачал ее, и она спала. Спала и говорила во сне. Я слушал, затаив дыхание… Ее странный голос будил во мне необычное чувство, близкое к страху, этот голос, непроизвольно пробивавшийся в неуправляемой речи, этот медленный голос сна — с интонациями, акцентом, желчностью голосов бульварной драмы. Вначале, понемногу, от слова к слову и от воспоминания к воспоминанию, она вглядывалась, будто глазами памяти, в свою ушедшую юность, видя, как под ее неподвижным взглядом из темноты, в которой дремало ее прошлое, появляются предметы и лица: «О да, он меня любил!.. Да… говорили, что у его матери такой самый взгляд… У него были светлые волосы… Но из этого ничего бы не вышло… Мы были бы теперь богаты, правда?.. Если бы только мой отец не сделал этого… Что ж, ничего не попишешь… хотя мне не хочется так говорить…»
Я испытывал смутный ужас, склоняясь над этим телом, в котором угасло все, кроме животной жизни, и слушая, как возвращается ее прошлое, словно призрак, вновь приходящий в заброшенный дом. А потом ее тайны, которые вот-вот появятся, неожиданно прервались, и эта загадка неосознанной мысли, этот голос в темной спальне пугали меня, как тело, одержимое наваждением…

Париж конца XIX века был наводнен разными дурманящими веществами. Клубника в эфире была модным десертом, а среди светских дам был в моде морфин, лучшие ювелиры продавали серебряные и позолоченные шприцы. Александр Дюма сокрушался, что морфин быстро становится «женским абсентом». Это яркое, но не совсем точное сравнение; настоящим женским абсентом был абсент.
Анри Балеста пишет о женщинах, пьющих абсент, уже в 1860 году. По его словам, они подхватили эту привычку, как болезнь: «Абсентомания, в сущности, заразна, от мужчин она передается женщинам. Из?за нас теперь появились и absintheuses ». Кроме того, женщины пьют абсент с вызовом. Посмотрите на бульвары, говорит Балеста, и вы увидите, что любительницы абсента так же надменны, как и любители.
Обычаи менялись, и женщины теперь могли пить в кафе, абсент же был современным напитком, в своем роде таким же современным для женщин, как сигареты или велосипед. Дорис Ланье описывает плакат того времени, на котором изображена молодая дама полусвета со стаканом абсента, сообщающая, что абсент — один из ее мелких пороков.
Появляется все больше плакатов, на которых эмансипированные женщины пьют абсент и даже курят при этом сигарету. Картины же того периода рассказывают совсем другую историю — об изможденных женщинах, тупо смотрящих в пустоту поверх стакана. Доктор Ж. А. Лаборд писал в 1903 году:

Женщины имеют особый вкус к абсенту. Даже если они редко пьют вино и вообще крепкие напитки, приходится признать, что, по крайней мере в Париже, их часто привлекают аперитивы. Не рискуя преувеличить, замечу, что эта привычка распространена среди женщин не меньше, чем среди мужчин. Можно сказать, что явный хронический абсентизм развивается уже после восьми, десяти или двенадцати месяцев употребления абсента у молодых женщин и даже у девушек восемнадцати?двадцати лет.

Парижский корреспондент газеты «Нью?Йорк Тайме» сообщал, что французские женщины все чаще болеют циррозом печени, и объяснял их любовь к абсенту «тем, что женщины склонны подражать мужчинам, — возьмем, к примеру „…“ стрижку „под мальчика“, мужской крой одежды и то, как охотно они начинают курить».
Тот же корреспондент, Стерлинг Хейлиг, замечает, что женщины часто пьют абсент неразбавленным, и объясняет это тем, что они не хотят пить слишком много, потому что носят корсет. Может быть, это правда. Мгновенное, «прямое» воздействие абсента на мозг сравнимо с действием сигарет, привлекательным для многих женщин, а чистый вкус неразбавленного абсента, столь непохожий на привычный вкус перебродивших напитков, мог нравиться тем, кто не любил пива, вина или, скажем, коньяка. Даже белое вино может показаться после абсента каким?то нечистым на вкус. Абсент выделяется особым привкусом, как сигареты с ментолом.
В своих воспоминаниях о жизни Монмартра Франсис Карко пишет, что «абсент всегда подчеркивал определенные черты капризного нрава, достоинства, упрямства, буффонады, особенно в женщинах». Многие думали, что на карту поставлено далеко не только это, а здравая тревога, вызванная пьянством, усугубляла страх «вырождения», который можно найти у таких разных авторов, как Макс Нордау, Мария Корелли и Золя. Стерлинг Хейлиг говорит об этом очень выразительно:

В женском алкоголизме врачей больше всего пугает склонность к абсентизму, особенно потому, что, по их словам, она приводит к возникновению особого человеческого типа, отличающегося и умственно, и физически. Тип этот, по мнению врачей, может вполне успешно существовать какое-то время со всеми своими физическими дефектами и порочными наклонностями, иногда он выдерживает несколько поколений, но, не защищенный от болезней и несчастных случайностей, а чаще всего — и бесплодный, вскоре гаснет. Семья вымирает.

Не так страшно описывает женскую приверженность абсенту Эмиль Золя. В романе «Нана» (1880) он рассказывает о женщине времен Второй империи, которая становится дамой полусвета. В одной из сцен, вдалеке от блестящего мирка, где она «работает», Нана беседует у себя дома с подругой-лесбиянкой по прозвищу Атласка.

Она болтала часами, изливая признания. Атласка лежала на кровати в одной сорочке, задрав ноги, слушала и курила. Иногда у обеих что-то не ладилось, они угощались абсентом, «чтобы забыться». Атласка, не спускаясь вниз и даже не надевая юбку, перегибалась через перила и кричала десятилетней дочке привратницы: «Принеси стакан абсента!», что та и делала, искоса посматривая на ее голые ноги. Все разговоры клонились к тому, какие мужчины свиньи.

Это уединенное, неприглядное, жалкое пьянство выразительно противопоставлено той публичной жизни, где Нана пьет с мужчинами шампанское.
Двусмысленная, но спокойная картина, которую рисует Золя, отличается от истерической борьбы с абсентом, значительно усилившейся к концу века. Ее можно сравнить с двумя полотнами Мане и Дега. В них есть какая?то таинственность, а в остальном они похожи разве что намеренно прозаической, неприглядной атмосферой.
Известная картина Эдуарда Мане «Любитель абсента» (1859) была его первым крупным полотном, с которого немного неловко началась его карьера. Натурщиком был алкоголик, старьевщик Коллардэ, часто бывавший в районе Лувра. Мане находил в нем странное достоинство и даже какой-то аристократизм. Алкоголизмом художник интересовался еще тогда, когда учился живописи у Тома Кутюра. Завершив работу, он пригласил учителя, но тот реагировал на картину неожиданно. «Любитель абсента! — сказал Кутюр. — Зачем рисовать такие мерзости? Мой бедный друг, это вы — любитель абсента. Это вы утратили нравственность».
Картина, действительно, кажется странной, особенно цилиндр и неестественно вывернутая ступня, и не только Кутюр осудил ее; она производила неприятное впечатление почти на всех, кто ее видел. Когда Мане представил ее на Салон 1859 года, ее почти сразу отклонили, что привело к перевороту в восприятии, благодаря которому через четыре года образовался «Салон отвергнутых» (Salon des Refuses). В картине чувствуется влияние друга Мане, Бодлера, писавшего о том, что нужно искать новые виды красоты и героизма в «современной» грязи больших городов; это отразилось, например, в стихотворении «Вино тряпичников». В самом цилиндре у Мане есть что-то бодлеровское, он ведь уже написал портрет Бодлера в том самом цилиндре. Поначалу на картине не было абсента, Мане пририсовал его позднее, чтобы добавить выразительности. «Любитель абсента», — одна из четырех связанных между собой картин, которым Мане дал общее название «Философы». Позднее он поместил того же любителя абсента на заднем плане другой своей картины, «Старый музыкант». Что же до натурщика, Коллардэ очень обрадовался, что его изобразили, и постоянно мешал Мане в его мастерской.
Рисунок Уильяма Орпена «Любитель абсента» (1910) — младший брат картины Мане, с тем же цилиндром и, в особенности, со странным поворотом ступни, который кажется ссылкой на более раннюю работу. Он мрачнее, чем картина Мане, штриховка напоминает паутину, но все же ощущается какое?то упадочное наслаждение. Орпен очень любил Мане и за год до этого написал картину в его честь (она так и называется «Homage to Manet» ).
На другой значительной картине Орпена, «Cafe Royale» (1912), изображено или, точнее, намечено не меньше пяти стаканов абсента. Если «Любитель абсента» был даром уважения к Мане, то «Cafe Royale» — дар Эдгару Дега, тоже оказавшему на Орпена большое влияние. Композиция — в стиле фотографий, люди входят и выходят по краям, что напоминает работы Дега. Мужчина на заднем плане — это Оливер Сент-Джон Гогарти, который упоминается в «Улиссе» Джеймса Джойса. Он пьет абсент вместе с мрачной Ниной Хэмнет, известной натурщицей. Нина Хэмнет дожила до 50?х годов XX века и, слоняясь по Сохо, все еще говорила: «Модильяни считал, что у меня лучшая грудь в Европе». Что до колонн-кариатид и зеркал на картине Орпена, они точно такие, какими их мог видеть Енох Сомс.
Известную картину Дега «Абсент», сначала называвшуюся «В кафе» (1876), с жалкой и унылой парой, приняли еще хуже, чем полотно Мане. Кто-то предположил, что мужчина, изображенный на ней, — Верлен. Это не так, но сходство, действительно, есть, и картина повлияла на композицию более поздних фотографий Верлена (фотограф Жюль Дорнак), где он сидит в кафе за белым мраморным столиком спиной к зеркалу. На самом деле изображен друг Дега Марселен Дебутен, который сам был художником и тоже учился у Кутюра. Дебутен даже не пьет абсент: в стоящем перед ним коричневом напитке можно узнать черный кофе в стеклянном стакане, так называемый «Мазагран». Абсент пьет женщина, актриса и натурщица Элен Андре, и именно ее пустое, непроницаемое, какое?то выжженное лицо придает картине особую силу. Две фигуры разъединены, уныло изолированы друг от друга в духе Эдварда Хоппера. Можно простить зрителя, который, глядя на эту картину, подумает: «Если это богема, ну ее совсем!» Герои картины сидят в кафе «La Nouvelle Athenes», которое стояло на площади Пигаль, в доме номер 9. Джордж Мур ярко описывает это кафе как свой университет. «Я не учился ни в Оксфорде, ни в Кембридже, — говорит он, — но посещал „Nouvelle Athenes“»:

С какой странной, почти неестественной ясностью я вижу и слышу! Я вижу белое лицо кафе, белый нос черного квартала, тянущийся к площади между двух улиц. Я вижу две улицы, идущие под уклон, и знаю, какие на них магазины; я слышу, как стеклянная дверь, когда я открываю ее, скрипит по песку. Я помню запах каждого часа. Утром — запах яиц, шипящих в сливочном масле, едкий запах сигарет, кофе и плохого коньяка, в пять часов — аромат абсента…
Стояли там, как обычно, мраморные столики, за которыми мы до двух часов ночи говорили о красоте.

Кафе «Nouvelle Athenes» обязано своей популярностью у богемы самому Дебутену, который привел туда своих близких друзей из «Cafe Guerbois». Барнаби Конрад пишет, что, несмотря на свой жалкий вид, Дебутен, некогда очень богатый человек, был пламенным монархистом и обладал самыми изысканными манерами. Его биограф Клеман?Жанен был очень недоволен дурной славой, которой Дебутен обязан картине, и отрицал, что тот был любителем абсента. По его мнению, картина должна была называться «La Buveuse d’Absinthe et Marcellin Desboutin» .
Картина Дега породила множество споров, когда попала в Англию. Ее английскую судьбу проследил Рональд Пикванс. Приобрел полотно коллекционер Генри Хилл, который выставил его на Брайтонской выставке 1876 года. Трезвый и нейтральный текст в каталоге был озаглавлен «Набросок во французском кафе», а критик местной газеты назвал полотно «совершенством уродства». «Цвета столь же отвратительны, сколь и фигуры, — писал он, — грубый, чувственный французский рабочий и тошнотворная гризетка, необычайно отталкивающая пара». По словам Пикванса, отвращение вызвали именно герои, «а не абсент, который тогда еще не был скомпрометирован».
После выставки картина снова вернулась в коллекцию Хилла и не вызывала общественных волнений вплоть до ее продажи на аукционе Кристи в 1892 году. Там она появилась как лот 209, «Фигуры в кафе», и когда ее выставили на мольберте, публика ее освистала. Тем не менее картину продали, и в 1893?м новый владелец выставил ее в «У Граф?тон», новой галерее, которая соперничала с галереей «Гросвенор» («зеленовато?желтой» галереей). Теперь картину назвали просто «Абсент», и критики ухватились за эту ниточку. Поначалу, следуя моде, они были очень благосклонны: «Мужчина с большой головой, — писали в „Пэлл Мэлл Баджет“, — романтичный, беззаботный мечтатель, написан крупными мазками, с непосредственностью, достойной величайшего мастера». А вот его спутница?

…женщина, апатичная и чувственная, с тяжелыми веками, совершенно безразличная ко всему внешнему, охотно приемлет теплую томность яда. Ее плоские, как бы шаркающие ступни говорят сами за себя. Каждый тон и черта так и дышат абсентом.

Один из крупнейших критиков того времени, Д. С. Макколл, называет «Абсент» «неисчерпаемой картиной, притягивающей к себе снова и снова». Именно в ответ Макколлу и полетели камни. Критик из «Вестминстер Газет», подписывавший свои статьи псевдонимом «Обыватель», написал, что человек, которому дороги достоинство и красота, никогда не назовет «Абсент» произведением искусства. Сэр Уильям Блэйк Ричмонд напал на «литературность»: «"Абсент" — литературное представление, а не картина. Это повесть, изобличающая пьянство. Все ценное, что можно тут сделать, сделал Золя».
Уолтер Сикерт, напротив, считал, что «слишком раздули „пьянство“ и „отупелость“ и всякие „уроки“» и что картину надо было назвать просто «Мужчина и женщина в кафе». Возможно, он имел в виду урок Джорджа Мура, который, должно быть, узнал кафе и сказал что?нибудь вроде: «Ну и шлюха! Неприятный урок, но все же урок». Иметь в виду он мог все что угодно; в одной из многочисленных пародий урок выражен так: «В жизни не обращусь в это бюро знакомств!»
Макколл обобщил критику как борьбу мнения «французский яд» против мнения «трактат о трезвенности». Позднее Макколл встретился с Дега в Париже и обнаружил, что тот уязвлен откликом на картину, которой он никогда не дал бы такое броское название, как «Абсент». Он возражал против нападок прессы, утверждавшей, по его словам, что он рисует «как свинья» («comme un cochon»).
Что же касается Элен Андре, она была совсем не такой жалкой, как на картине. Барнаби Конрад описывает ее беседу с Феликсом Финионом через сорок с лишним лет:

Передо мной стоял стакан абсента. В стакане Дебутена было что?то совершенно безобидное… а мы выглядим, как два идиота. Я была недурна в то время, сейчас я могу это сказать. Ваши импрессионисты считали, что у меня «вполне современный вид», у меня был шик, и я могла держать ту позу, какую от меня хотели… Дега меня просто уничтожил!

Во Франции абсент постепенно утрачивал свой публичный характер, особенно после того, как он стал любимым напитком рабочих. В романе Золя «Западня» (1877) некий Бош вспоминает одного своего знакомого — «плотника, который разделся донага на улице Сен?Мартен и умер, танцуя польку. Он пил абсент». Около 1860 года абсент стал уходить с Монпарнаса и переходить от буржуазии и богемы к рабочим. Именно тогда его стали считать угрозой обществу.
Рассуждая о «самых серьезных» проблемах «заражения» (то есть буржуазных привычках, распространившихся на рабочий класс), доктор Легрэн писал в 1903 году: «Я старый парижанин, живу в Париже сорок три года, и очень ясно видел, как аперитивы овладели буржуазией. Лишь намного позднее, за последние пятнадцать?двадцать лет, я стал замечать, что и рабочие стали употреблять их». Через пять лет после этого доктор Леду рассказывает похожую историю:

Наши отцы еще знали времена, когда абсент был изысканным напитком. На террасах кафе старые алжирские воины и бездельники?буржуа потребляли это сомнительное зелье, пахнущее так, словно им полощут рот. Плохой пример подали сверху, и мало?помалу абсент опростился.

Профессор Ашар знал точную причину: дело в том, что рабочие стали жить лучше, им больше платили, а рабочий день сократился до восьми часов. Тем самым у них появилось «больше времени и денег, которые они могли потратить на выпивку».
Намного вероятней, что сыграло роль изменение сравнительной стоимости абсента и вина. В свою лучшую пору абсент был довольно дорогим напитком, а позже его цена значительно упала, особенно когда появились более дешевые и плохие марки. Гибель виноградников от филлоксеры в 70?е годы и (снова) в 80?е годы XIX века повысила стоимость вина. Это повлияло и на стоимость виноградного спирта, а производители абсента, которые прежде его использовали, обратились к промышленному спирту, что сделало абсент еще дешевле. Стакан абсента, стоивший 15 сантимов, был в три раза дешевле хлеба, а бутылка вина в то время могла стоить и целый франк (100 сантимов). Самый дешевый абсент продавался в тех барах для рабочих, например вокруг Центрального рынка, где можно было выпить стакан у стойки всего за два су (10 сантимов). В барах самого низкого пошиба, например у Папаши Люнетта, не было ни столов, ни стульев, только цинковая стойка.
В иконографии абсента появился новый предмет — рабочая сумка с инструментами, праздно лежащая рядом со столиком. Картина Жюля Адлера «Мать» (1899) изображает жалкую женщину, с ребенком на руках, которая спешно проходит мимо двух мужчин, пьющих в кафе. По?видимому, она отвлекает ребенка, словно кто?то из отупевших от пьянства мужчин — его отец. Один из них явно доказывает что?то другому, подняв руку с неестественной и неуклюжей выразительностью пьяницы. Под столом лежит открытая сумка с инструментами. На окне написано: «Стакан абсента — 15 сантимов». На немного более поздней карикатуре в журнале «Le Rire» изображена такая же сумка, похожая на сумку для крокета и на кожаный ранец, который еще можно увидеть у железнодорожных рабочих. На этот раз растрепанный субъект, сгорбившийся на стуле, ломает голову над одной из тайн жизни: «Абсент убивает, но помогает жить».
Убивает, но помогает жить. Эта отчетливо двойственная риторика развивается вокруг наркотиков, вызывающих зависимость, означая, что они дают человеку все, но приводят его к гибели. Пытаясь объяснить притягательность хирургии, один врач сказал братьям Гонкур: «Наступает момент, когда ничто больше не имеет значения, кроме операции, которую вы делаете, и науки, которую вы применяете на практике. Как это прекрасно! Мне иногда кажется, что я бы умер, если бы перестал оперировать. Это мой абсент». Что же касается обратной стороны зависимости, в романе «Нана» есть мрачное предупреждение, воплощенное в Королеве Помарэ, престарелой куртизанке. Атласка рассказывает подруге ее историю:

Да, когда?то она была роскошной женщиной, весь Париж восхищался ее красотой. А какая ловкая и наглая! Она водила мужчин за нос, вельможи рыдали у ее порога! Теперь она пьет запоем, и женщины из ее квартала шутки ради подносят ей абсент, а уличные мальчишки швыряют в нее камни. Словом, она действительно пала, королева шмякнулась в грязь. Нана слушала, холодея.

Одним из первых «делом абсента» всерьез занялся Анри Балеста. Его книга I860 года «Absinthe et Absintheurs» , по большей части — сенсационная, состоит из случаев, источниками которых вполне могли быть гравюры и трактаты о воздержании. Чтобы утешить шестилетнюю дочь, горюющую по умершей матери, отец дает ей хлебнуть абсента и невольно прививает ей «зависимость». После ее смерти он кончает с собой. Еще один любитель абсента разоряет семью и в конце концов встречает проститутку, которая оказывается его дочерью.
Балеста замечает, что «абсентомания» — порок, «свойственный не одним лишь богатым бездельникам» (это замечание через несколько лет станет излишним), «человек из народа, рабочий, не избежал его губительного воздействия». Заметил он и то, что злоупотребление абсентом среди рабочих губит их жен и детей, целые семьи, тогда как порок среднего класса и богемы обычно не затрагивал домочадцев.
Был ли абсент хуже других напитков? Позже мы обратимся к фармакологии абсента и подумаем о том, почему Ван Гог пил скипидар, но споры по этому поводу продолжаются и поныне. Абсент повсеместно считали ядом, связывая с гибелью вообще и сумасшествием — в частности. Во французском «Медицинском словаре» 1865 года под редакцией Литтре и Робена пристрастие к абсенту определялось как вид алкоголизма, но подчеркивалось, что разрушительное его воздействие вызвано не только алкоголем.
Доктор Огюст Моте исследовал любителей абсента в парижском сумасшедшем доме и в 1859 году опубликовал результаты своих исследований под заголовком «Considerations generales sur l’alcoolisme et plus particulierement des effets toxiques produits sur l’homme par la liqueur absinthe» . Он пришел к выводу, что абсент хуже других алкогольных напитков, так как вызывает галлюцинации и бредовые состояния. Луи Марс, работавший в больнице Бисетр, давал экстракт абсента животным, что приводило, как и предполагалось, к ужасным результатам, а решающий прорыв в определении «абсентизма» как болезни, отличающейся от алкоголизма, сделал бывший студент Марса, Валентен Маньян.
Сообщение о работе Маньяна, сначала довольно скептическое, было опубликовано в лондонском журнале «Ланцет» 6 марта 1869 года. Маньян дал экстракт полыни морской свинке, кошке и кролику, все они быстро перешли от возбуждения к конвульсиям эпилептического типа. «Нам не впервые приходится участвовать в дискуссиях на эту тему, — писал „Ланцет“, — сомневаясь в адекватности свидетельств, якобы доказывающих, что приверженность к абсенту, в том виде, в каком она встречается в парижском обществе, чем?либо отличается от хронического алкоголизма». Журнал снова написал о Маньяне 7 сентября 1872 года, на этот раз — не так скептично. Маньяну удалось выделить из абсента «продукт окисления», который оказался «необыкновенно токсичным»: он вызвал у крупной собаки сильнейшие эпилептические припадки, закончившиеся смертью и сопровождавшиеся «повышением температуры с 39 градусов до 42». В 1903 году доктор Лалу продемонстрировал, что вещество, в первую очередь ответственное за токсичность эфирного масла полыни, — туйон.
Примерно с 1880 года абсент стали все чаще называть «омнибусом в Шарантон», то есть в психиатрическую клинику. Он стал устойчиво ассоциироваться с безумием, а фраза «Absinthe rend fou» стала популярной у проповедников трезвости. Приводили статистику, согласно которой у любителей абсента риск безумия как минимум в 246 раз выше, чем у людей, употреблявших другие виды алкоголя, и Анри Шмидт, лидер французской антиалкогольной кампании, называл абсент «безумием в бутылке».
К этому времени были собраны устрашающие данные, но любителей абсента они не отпугнули. Люди пили довольно много абсента и в 1874 году, во Франции его потребление равнялось 700 000 литрам в год, но к 1910 году оно выросло до тридцати шести миллионов литров. Абсент стал пороком пролетариата, ассоциировавшимся с эпилепсией, эпилептической наследственностью, туберкулезом, брошенными детьми и тратой денег, которые должны идти на пропитание семьи. В популярной песне тех лет рифмуются слова «misere» и «proletaire» , что говорит само за себя. Здесь абсент предстает в самом неприглядном виде, как один из видов «опиума для народа». Жак Брель в своей песне «Жан Жорес» об убитом лидере социалистов обращается к прошлому и спрашивает, ради чего жили наши деды «между абсентом и мессой». Призрак вырождения тоже не уходил из дискуссий того времени:

Французские медицинские власти потрясены этим медленным, но верным отравлением людей. Народ вырождается, мужчины все мельче, кое?где трудно найти солдат стандартного роста, и придется понизить минимальный стандарт. Пристрастие к абсенту намного губительнее алкоголизма, особенно вредно его влияние на мозг. За последние тридцать лет душевнобольных стало втрое больше. В Париже, в специальной больнице, статистика показывает, что девять из десяти случаев безумия вызвало отравление абсентом.

Абсент, возможно, и «пошел в массы», но к концу века богема тоже продолжала его пить, ее не останавливала народная конкуренция. Особое место этот напиток занимает в истории французской живописи; как известно, его любил человек, которого Лоуренс Эллоуэй неплохо назвал «богемным чудовищем конца XIX века, аристократическим карликом, который отрезал себе ухо и жил на одном из островов Южных морей».
Отпрыск аристократической семьи, вырождавшейся из?за близкородственных браков, Анри де Тулуз?Лотрек не был карликом (больше 150 сантиметров), но у него были короткие ноги и непропорционально большая голова. Начинал он со спортивных зарисовок, а свое настоящее призвание открыл в двадцать пять лет, когда стал рисовать и писать варьете, театры, кафе и нищую жизнь Парижа, в особенности Монмартр и Мулен?Руж. Изображая все это, он совершил переворот в рекламе и в то же время увековечил такие фигуры, как, скажем, «La Goulue» (настоящее имя Луиз Вэбер), звезду Мулен?Руж, плясавшую канкан.
Гюстав Моро говорил, что картины Тулуз?Лотрека «целиком написаны абсентом», а Джулия Фрей рассказывает о том, как Тулуз?Лотрек привыкал к нему:

Обычно в конце дня Анри, прихрамывая, выходил из мастерской и шел по изогнутой улице Лепик… Ему нравилось выходить в сумерки, чтобы «etouffer un perroquet» (буквально: «задушить попугая» — монмартрское выражение, означавшее «опрокинуть стакан абсента», который на сленге назывался «perroquet»)… Есть ирония в том, что попугай из его детства, символ зла, которым испещрены альбомы для рисования, вновь появился в виде ликера, олицетворявшего его падение. Образ дьявольского попугая и, шире, злой зелени абсента, видимо, имел для него особое значение, даже в творчестве. Позже он говорил другу: «Знаешь ли ты, что бывает, когда тебя преследуют цвета? Для меня в зеленом цвете есть что?то схожее с дьявольским искушением».

Горькое пьянство Тулуз?Лотрека стало притчей во языцех, а его любимой алкогольной смесью было «землетрясение» (Tremblement de Terre) — смертельное сочетание абсента и бренди. «Нужно пить помалу, но часто», — говаривал он и, чтобы поддержать такой режим, носил с собой полую трость, в которой хранил запас абсента (пол?литра) и маленькую рюмку. Кроме того, он пускал рыбку в графин с водой, в духе Альфреда Жарри, когда приглашал гостей на ужин.
«Уверяю вас, мадам, я могу пить без риска, — однажды сказал Тулуз?Лотрек. — Я и так почти на полу». Тем не менее пьянство и жизнь впроголодь причинили ему много вреда; к тому же он болел сифилисом. Он бывал грубым и неучтивым, мог неожиданно сорваться, а по его подбородку все сильнее текла слюна. Кроме того, он стал очень быстро пьянеть от маленькой дозы, как обычно и бывает на последней стадии алкоголизма. Мало того, у него началась паранойя, которую вскоре описал Ив Гюйон в монографии «Absinthe et le delire persecuteur» .
Тулуз?Лотрек начал видеть чудовищ, например — зверя без головы, и ему казалось, что за ним ходит слон из Мулен?Руж. Это не так забавно, как кажется. Он повсюду видел собак и клал ночью рядом «абсентовую трость», чтобы защищаться от полицейских. Эрнест Доусон был немного знаком с ним и 1 марта 1899 года закончил письмо к Леонарду Смайзерсу печальными парижскими новостями: «Тебе будет грустно узнать, что Тулуз?Лотрека вчера посадили в сумасшедший дом».
В частную лечебницу он попал в конце февраля 1899 года. О том, как это случилось, рассказывали по?разному; одни утверждали, что у него на улице случился приступ мании преследования, другие — что его изловили санитары по просьбе матери. Оказался он в Нейи, в дорогой частной клинике, располагавшейся в особняке XVIII века, и не мог уйти оттуда по своей воле. В газетах разгорелся спор: одни были за его заточение, другие — против. Тулуз?Лотреку довелось испробовать ранний вариант электрошока; тем не менее ему стало лучше, в немалой степени потому, что он не пил. После освобождения он снова начал пить, поначалу сдержанно, при помощи своей абсентовой трости, и в 1901 году, в 36 лет, мирно скончался от алкоголизма и сифилиса в родительском доме. У его постели сидел отец. Аристократ и спортсмен, граф стал охотиться за мухами, замахиваясь на них своими подтяжками. «Старый дурак», — сказал сын. То были его последние слова.

Если даже таких людей, как Тулуз?Лотрек, нужно защищать от самих себя, что же мы скажем о более низких социальных слоях? Пожалуй, даже странно, что абсент продержался так долго; очень уж активно с ним боролись. Последним толчком для запрещения стало начало Первой мировой войны, когда испугались, что пьющие пиво тевтоны истребят пьющих абсент упадочных французов. Различие между вкусами немцев и французов уже заметили, когда Франция потерпела полное поражение во франко?прусской войне. На французской пропагандистской открытке 1914 года из коллекции Мари?Клод Делаэ изображена хорошенькая женщина, которая сидит за столиком и восхищенно смотрит на свой стакан абсента. На голове у женщины прусский шлем, классический «pickelhaube» с острием сверху, орлом и крестом — спереди. Значение ясно — абсент и «боши» воюют на одной стороне. Запрещение абсента ознаменовало конец эпохи еще и потому, что оно совпало с войной. Как 60?е годы XXвека, по мнению многих, закончились лишь в 1974 году, так и XIX век продолжался до Первой мировой войны.
Последним значительным появлением абсента в искусстве, перед самым запретом, стала кубистская скульптура Пабло Пикассо «Стакан абсента» (1914). Он уже появлялся у Пикассо в «Голубой период» 1901?1903 годов. Художник приехал в Париж в 1900 году со своим другом Карлосом Касагемасом, но в феврале 1901 года Касагемас покончил жизнь самоубийством. Несколько лет Пикассо главным образом писал невеселые этюды в голубых и зеленых тонах, изображавшие бедность и людей в унынии. Абсент, видимо, появляется в этих картинах как знак зависимости, тоски и психической неуравновешенности. Это «надежда отчаявшихся» и символ крайней богемности, хотя абсент у Пикассо обладает и более приятными коннотациями. Он хорошо вписывался в бодлерианскую традицию описания бедной городской жизни и парижских кафе; кроме того, он связан с Альфредом Жарри. Пикассо восхищался Жарри и старался подражать ему во многих отношениях, в частности — пил абсент и носил револьвер.
На картине «Женщина, пьющая абсент» (1901) женщина в синем сидит за столиком в углу красного кафе, а перед ней стоит стакан абсента. Она обхватила себя неестественно длинными, выразительно искривленными руками. На одну руку (кисти необычно велики) она опирается подбородком, а другая, как змея, ползет по первой к плечу. Женщина кажется и восторженной, и встревоженной. В картине есть что?то постимпрессионистическое, свойственное Гогену. Позже, в том же году, Пикассо пишет «Любительницу абсента»; здесь манера письма и жестче, и расплывчатей, стол написан более смелыми, широкими мазками, на одежде женщины — характерные крапинки. В целом картина темнее, с маленьким теплым пятном света в далеком окне, а композиция явно сконцентрирована на линии, которая спускается от заостренного лица с алыми губами, по руке и ложке, к стакану.
На картине «Две женщины в баре» (1902) изображены две женщины на табуретах с обращенными к зрителю голыми спинами. На стойке, сразу за ними, виден стакан абсента. Фигуры женщин обладают тяжелой скульптурной пластичностью, а платья и стена — зеленые, как абсент. Композиция относительно спокойна; тревога снова выходит на первый план в картине «Поэт Корнутти (Абсент)» 1902?1903 годов. Корнутти, с изможденным лицом, поросшим редкой бородкой, сидит за столиком рядом с женщиной; это напоминает пару с картины Дега. Руки у поэта — длинные и тонкие, а на его кошачьем, немного китайском лице можно увидеть признаки подавляемого безумия. На столике стоят графин с водой и стакан абсента, рядом лежит ложка. На обороте картины друг Пикассо Макс Жакоб поясняет, что Корнутти пристрастился к эфиру и умер в безвестности.
«Голубой период» Пикассо закончился в 1903 году, и в более радостном «Розовом периоде», который последовал за ним, абсент не занимает значительного места. Однако он снова появляется в кубистских произведениях. На этих намного более интеллектуальных, менее эмоциональных картинах предметы расколоты, как будто вы смотрите на них одновременно с нескольких направлений. Теперь Пикассо использует бутылки абсента без драматичности или тревоги, это просто предмет реквизита, который надо подвергнуть анализу, наряду с гитарами, столами и стульями. «Стакан абсента» (1911) — классическая работа аналитического кубизма, хотя зрителю сложно определить, где же, в сущности, стакан. По?видимому, он заполняет всю картину и вместе с тем, возможно, представляет собой ложку и книгу. «Бутылка „Перно“ и стакан» (1912) читается проще, тут легко различить бутылку, стакан и стол; на других картинах
Пикассо фигурируют, кроме того, бутылки анисовой водки «Ojen» и «Anis del Mono».
Такое внимание к маркам почти предваряет поп?арт, хотя среди критиков нет единого мнения о его роли у Пикассо. Все становится яснее, когда Пикассо рисует марку бульонных кубиков «Bouillon Kub», — вероятно, это просто каламбур. Важно, что абсент для Пикассо — часть урбанистического, искусственного «современного» мира, противопоставленная яблокам и бутылкам вина у Матисса и Сезанна. Как и многие другие художники, Пикассо был вовлечен в художественные битвы, и ненавистным соперником около 1907 года был Матисс, который, по его словам, хуже абсента. Пикассо уговаривал друзей писать на стенах «La peinture de Matisse rend fou!» , отсылая к уже хрестоматийному клише «Absinthe rend fou!».
Абсентовый шедевр Пикассо — это «Стакан абсента» (1914), раскрашенная скульптура в шести экземплярах, каждый из которых расписан по?своему. Брукс Адамс блестяще ее толкует. Задает тон, по его мнению, цитата из «Автобиографии Алисы Б. Токлас» Гертруды Стайн, где речь идет о парижском свете в начале Первой мировой войны, во время сражения на Марне, когда казалось, что у Франции дела очень плохи. Друг Гертруды Стайн, Альфред Морер, вспоминает, как он сидел в кафе:

Я сидел в кафе, сказал Альфи, и Париж был бледным, если ты меня понимаешь. Он был, сказал Альфи, как бледный абсент.

Адамс замечает: «Этот абсент передает ощущение пустоты, особенный свет, погоду и тревогу Парижа перед надвигающейся осадой, а его галлюциногенная сила символизирует конец эпохи».
Незадолго до этого Пикассо опубликовал несколько картин, изображавших деконструированные в кубистском стиле гитары и скрипки, в небольшом журнале «Les Soirees de Paris» («Парижские вечера»), который издавал Гийом Аполлинер. У журнала было всего четырнадцать подписчиков, и после того, как в нем появились эти картины, тринадцать отказались от подписки. Это не смутило Пикассо, и он приступил к созданию скульптуры, изображающей стакан абсента. У нее устойчивое основание, напоминающее стакан, но сама она развернута, рассечена на части. На стакане лежит настоящая ложка для абсента и раскрашенный коричневый кусок сахара; «беззаботные, венчающие штрихи», пишет Адамс, «они блестящи, но немы, как номера акробатов под куполом цирка». Что касается темы, Адамс видит в ней настоящую бомбу, символ молодости Пикассо, неумеренность уходящей эпохи, а также вызывающее воспевание напитка, которому явно грозит опасность. Об этом Адамс пишет в более мрачном тоне: «Так как абсент, в сущности, смертелен, все стаканы Пикассо обретают значение скульптурных „memento mori“». Крапинки на нескольких из них напоминают пятнышки на картине «Любительница абсента», но один стакан из этой серии выкрашен в черный цвет, только по краям и внутри разбросаны точки. Адамсу этот стакан

…напоминает то сатанинское затишье, когда абсент начинает свое дело, зажигая тебя изнутри. Черный цвет передает пустоту, создаваемую абсентом, а намеченные пунктиром цвета вызывают в воображении его волшебное, успокаивающее воздействие. Словесный эквивалент этих мерцающих точек — «la fee verte», «зеленая фея», распространенное у французов название абсента.

Адамс предполагает, что, раскрасив каждый стакан по-своему, Пикассо прославил свободу выбора — всякий волен пить или не пить, а открытая форма скульптур обозначает открытое отношение к контролю над наркотиками.
Стаканы, по мнению некоторых, напоминают, среди прочего, лицо, женщину в шляпе и распятие. Независимо от символов, любой, кому приходилось играть стаканом и ложкой для абсента, кладя ложку на стакан, поймет, какую глубокую притягательность эти предметы, сделанные из разных материалов и соединенные на разных уровнях, имели для Пикассо. Скульптуры тоже играют с тремя слоями изображения: ложка настоящая, кусочек сахара — реалистичная подделка, а сам стакан — схема. Каковы бы ни были их усложненные и ветвящиеся значения, все шесть стаканов, несомненно, изображают предмет, которому, как прекрасно знал Пикассо, грозила опасность. Германия объявила войну Франции 13 августа 1914 года, а 16 августа министр внутренних дел предпринял срочные меры, чтобы запретить продажу абсента. В марте 1915 года палата депутатов наконец проголосовала за запрещение не только продажи, но и производства. В конце концов абсент был запрещен.