Бодрийар Ж. Америка

ОГЛАВЛЕНИЕ

Конец могущества

50-е годы в Соединенных Штатах - самое лучшее время (When the
things were going on(1)), ностальгия по которому ощущается до сих
пор: экстаз могущества, могущество могущества. 70-е годы -
могущество сохраняется, но прежнее очарование исчезло. Это время
оргии (война, секс, Мэнсон, Вудсток). Сегодня оргия закончилась.
США, как и весь мир, оказались перед лицом такого мирового
порядка, в котором отсутствует напряжение. Это немощь могущества.
Но из того, что США уже не являются центром мирового
могущества, вовсе не следует, что они его потеряли: просто-
напросто больше не существует центра. Америка, скорее, стала
орбитой воображаемого могущества, - образцом для всеобщего
подражания. С точки зрения конкуренции, господства, экспансии,
она, конечно, что-то потеряла, но по другим показателям выиграла:
посмотрите на невероятный взлет доллара - тем более
завораживающий, что он не имеет ничего общего с экономическим
лидерством США, посмотрите на фантастическое вознесение Нью-Йорка
и на мировой успех Далласе, Америка по-преж-
----------------------------------------
(1) Когда дела шли (англ.).
[185]
нему в качестве спецэффекта сохраняет политическое и культурное
могущество.
Вся Америка по образу и подобию Рейгана стала калифорнийской.
Бывший актер, бывший губернатор Калифорнии, он распространил в
масштабах всей Америки кинематографический, эйфоричный,
экстравертированный и рекламный образ, искусственный рай Запада.
Он установил шантаж легкости, возрождая первоначальную
`lephj`mqjs~ установку на реализацию утопии. Ибо идеальное
сочетание, описанное Токвилем, как будто разрушилось: хотя
американцы сохранили обостренное чувство личной
заинтересованности, они, похоже, не сохранили чувства, которое
могло бы объединить их начинания в целом. Отсюда современный
кризис, который в действительности глубок и реален и который ведет
к реабилитации той объединяющей идеи, той ценности, которая как бы
спонтанно могла управлять разными типами поведения и являлась бы
своего рода идеальной равнодействующей сил. Успех Рейгана - в его
попытке воскресить в качестве иллюзии американскую первосцену.
"America is back again".(1) Американцы, поколебленные в своей
твердости войной во Вьетнаме, столь же далекой для них, как и
вторжение инопланетян из комиксов, - которая так и воспринималась,
издалека, как война телевизионная, - совершенно не понимающие, за
что их ненавидит весь мир, и воспринимающие своих противников
(поскольку Америка - воплощенная утопия Добра) только как
воплощенную утопию Зла: коммунизм, - эти американцы укрылись в
тени легкости, в победном иллюзионизме. И это тоже вполне по-
калифорнийски, ибо на самом деле в Калифорнии не всегда ясно,
очень часто туман или смог
----------------------------------------
(1) Америка возвращается (англ.).
[186]
закрывают в Лос-Анджелесе солнце. И тем не менее у вас в памяти
остается залитое солнцем экранирующее воспоминание. Таков мираж
Рейгана.
Американцы, как и все прочие, не имеют никакого желания
спрашивать себя, верят ли они в заслуги своих руководителей, ни
даже верят ли они в реальность власти. Это завело бы их слишком
далеко. Они предпочитают делать вид, будто верят во все это, но
при условии, что их верой будут руководить. Управлять сегодня -
значит предъявлять убедительные знаки своей надежности. То же
происходит в рекламе, где достигается похожий эффект; главное
следование сценарию, все равно какому, политическому или
рекламному. Сценарий Рейгана - тот и другой одновременно, и это
сценарий успешный.
Все дело в вывеске. Поскольку общество окончательно
уподобилось проекту, все подается как его реализация, и
руководители должны работать над созданием рекламного облака
(look). Малейшая оплошность непростительна, ибо ею принижается вся
нация. Даже болезнь может составлять часть облика, как, например
рак Рейгана. Напротив, политическая слабость или откровенный
идиотизм не имеют значения. Судят только по имиджу.
Этот консенсус симуляций не так хрупок, как кажется,
поскольку гораздо меньше подвергается испытанию политической
истиной. Именно рекламному регулированию общественного мнения
обязаны своего рода политической метастабильностью все современные
правительства. Слабости, скандалы, провалы больше не кончаются
катастрофой. Главное, чтобы правительство внушало доверие, и
общество было восприимчиво к усилиям, которые к этому прилагаются.
"Рекламный" иммунитет правительств сродни иммунитету ведущих марок
стиральных порошков.
[187]
Во всех странах уже не ведут счет ошибкам руководителей -
ошибкам, которые в иное время ускорили бы их крах и которые теперь
весь мир с легкостью принимает, пребывая в симуляции правления и
согласия, достигаемого ценой безразличия. Народ уже больше не
гордится своими вождями, а те больше не гордятся своими решениями.
Достаточно малейшей иллюзорной компенсации, чтобы восстановить
рекламное доверие. Такова была операция в Гренаде после трех сотен
sahr{u в Ливане. Сценарий, лишенный всякого риска, просчитанная
постановка, искусственное событие, гарантированный успех. Впрочем,
оба этих события, Ливан и Гренада, свидетельствуют об одной и той
же политической иррациональности: первое, террористическое,
ускользало от всякого контроля; другое, полностью сфабрикованное,
вполне контролировалось. Ни то, ни другое не имели никакого смысла
с точки зрения политической мудрости. Они соответствуют друг другу
в той пустоте, которая сегодня определяет политическую сцену.
Та же самореклама, то же стремление завоевать доверие, тот же
культ вывески в новом рейгановском поколении. Динамичное,
эйфоричное - или, скорее, динамизирутощее, эйфоризирующее. Счастье
для него - идея не новая, и успех - тоже не главная: все это у
него уже есть. Это уже не борцы за счастье и успех, а просто
сочуствующие. Поколение 60- 70-х годов, но освободившееся от
всякой ностальгии, от нечистой совести и даже подсознания этих
безумных лет. Поколение, очищенное словно при помощи пластической
операции от последних следов маргинальности: новое лицо, новые
ногти, отполированные нейроны, во всеоружии программного
обеспечения. Поколение, не впадающее в амбиции, не обуреваемое
энергией вытесненных желаний, но утратившее тягу к
[188]
маргинальности, которое любит бизнес не столько из-за выгоды и
престижа, а скорее как своего рода техническое достижение и
техническое шоу. Оно вращается вокруг масс-медиа, рекламы и
информации. Это уже не монстры бизнеса, а служители шоу-бизнеса,
ибо сам бизнес стал шоу-бизнесом. Clean, and perfect.(1) Яппи.
Само слово славит эту радостную перемену. В отношении
предшествующего поколения не было никакой мучительной ревизии -
просто ампутация, амнезия, отпущение грехов - немного ирреальное
забвение, сменяющее слишком яркое событие. Яппи - это не
перебежчики из лагеря бунтовщиков, это новая, уверенная в себе
раса - амнистированная, оправданная, с легкостью преобразующаяся в
перформативную, безразличная по своему мировоззрению к любой
другой цели, кроме изменения и промоушена (промоушена всего:
товаров, людей, исследований, карьер, образа жизни). Можно
предположить, что оргия 60- 70-х годов уступает место мобильной и
утратившей иллюзии элите, однако, нет: по крайней мере в
саморекламе она старается быть мобильной и восторженной. Но ее
воодушевление изнеженное: в делах, политике или информатике она
движется вперед, не надрываясь, она предстает изнеженно-
работоспособной. Ее лозунг может быть таким:

YOU CANT HAVE YOUR MONEY AND SPEND IT TOO!
YOU CANT HAVE YOUR CAKE AND EAT IT TOO!
YOU CANT HAVE YOUR WIFE AND FUCK IT TOO!
YOU CANT LIVE AND HAVE YOUR LIVING TOO!(2)

----------------------------------------
(1) Чисто и совершенно (англ.).
(2) Ты не можешь потратить деньги и иметь их! Ты не можешь
съесть пирог и иметь его! Ты не можешь съесть жену и иметь ее! Ты
не можешь прожить жизнь и иметь ее!
[189]
Но эта легкость безжалостна. Ее логика безжалостна. Если
утопия воплотилась - несчастье не существует, существование
бедняков кажется неправдоподобным. И если Америка воскресла -
значит, уничтожения индейцев не было, не было Вьетнама. В своих
частых посещениях богатых ранчеров или промышленников Запада
Рейган даже не подозревал о существовании бедняков и уж тем более
не соприкасался с ними. Он знал только очевидность богатства,
r`brnknch~ могущества, которое вознес до масштабов всей нации и
даже всего мира. Обездоленные будут обречены на забвение,
покинутость и просто-напросто на исчезновение. Эта логика образца
must exit. Poor people must exit.(1) Ультиматум богатства,
продуктивности вычеркивает бедняков. И делает это с полным правом,
ведь они имеют бестактность уклоняться от общего согласия.
Нищета, которой все стараются помочь, которая находится в
сфере общественной заботы - все это рушится под ударом
провиденциального (президентского) декрета. Как если бы Страшный
Суд уже свершился. Хороших признали хорошими, остальных изгнали.
Покончено с доброй волей, покончено с нечистой совестью. Недоброй
памяти третий мир уничтожен. Он служил только нечистой совести
богатых, и все усилия его спасти были обречены на неудачу. Конец.
Да здравствует четвертый мир, тот, о котором говорят:
"Утопия воплотилась, пусть те, кому в ней нет места,
исчезнут", мир, который больше уже не имеет права подняться на
поверхность, disenfranchised,(2) лишенный слова, преданный
забвению, изгнанный, и который должен погибнуть в неизбежности
второго уровня.
----------------------------------------
(1) Бедные должны уйти (англ.).
(2) Потеря гражданских прав (англ.).

[190]

Disenfranchising

Одно за другим теряют они сначала свои социальные права,
работу, потом машину. Потом drive's license,(1) потом
удостоверение личности. Целые группы населения погружаются в
забвение, в тотальное отчуждение. Освобождение было историческим
событием: это было освобождение крепостных и рабов, деколонизация
третьего мира, а в нашем обществе это было завоевание
разнообразных прав: права на труд, права голоса, права на секс,
права женщин, заключенных, гомосексуалистов - всех тех прав,
которые приняты сегодня везде. Права теперь есть повсюду. В
принципе, мир освобожден, ему больше уже не за что сражаться. Но в
то же время целые группы (как и отдельные индивиды) опустошаются
изнутри. Общество забыло о них, и они сами забыли о себе. Они
оказались за кадром, они зомби, обреченные на то, чтобы всегда
оставаться в тени, и на статистическую кривую исчезновения. Это
четвертый мир. Целые секторы наших современных обществ, целые
страны третьего мира проваливаются в эту пустынную зону четвертого
мира. Но если третий мир еще имел политический смысл (даже если
это было его сокрушительное поражение), четвертый мир его не
имеет. Он внеполитичен. Он результат политического равнодушия
наших обществ, социального равнодушия наших развитых обществ,
отлучения (экс-коммуникации), которому подвергаются как раз
общества, основывающиеся на коммуникации. Это происходит в
масштабе всего мира. И сравнить это можно только с тем, как тысячи
тонн кофе сжигались в топках локомотивов для поддержания мировых
цен. Или с той частью первобытного племени, которую вследствие
перенаселенности
----------------------------------------
(1) Водительские права (англ.).
[191]
пророк уводил на гибель, как стаю леммингов, которая должна
исчезнуть за горизонтом океана. Сама политика Штатов становится
негативной. Она не нацелена больше на социализацию, интеграцию,
создание новых прав. За видимостью социализации и сопричастности
nm` десоциализирует, не освобождает, а изгоняет. Социальный
порядок ограничивается обменами, технологиями, передовыми группами
и, функционируя таким образом, парализует целые зоны, которые
становятся резервациями, или даже не резервациями, а помойками,
пустырями, новыми пустынями для новых нищих, подобно тому как
превращаются в пустыню территории вокруг атомных станций или
автотрасс. Для их спасения ничего не будут сделано, но, возможно,
здесь ничего и нельзя сделать, поскольку освобождение,
эмансипация, рост уже завершились. Поэтому здесь нет элементов
будущей революции, это неизгладимые результаты оргии могущества и
необратимой концентрации мира, как следствия этого развития.
Возникает один единственный вопрос: каков будет результат этого
прогрессирующего закрепощения (которое уже при Рейгане и Тэтчер
имеет такие жесткие формы)?
Зададимся же вопросом о популярности Рейгана. Стоит, однако,
определить, какое именно доверие ему оказано. Уж слишком все это
хорошо, чтобы быть правдой: как случилось, что все барьеры рухнули
перед ним? Как случилось, что никакой ложный шаг, никакая неудача
не могут подорвать доверия к нему, которое парадоксальным образом
только увеличивается (что приводит в такую ярость наших
французских руководителей, у которых все получается наоборот: чем
больше они демонстрируют инициативу и добрую волю, тем больше
падает их рейтинг)? Дело как раз в
[192]
том, что доверие, оказываемое Рейгану, - доверие парадоксальное.
Как различают реальный сон и сон парадоксальный, так следовало бы
различать реальное и парадоксальное доверие. Первое оказывается
человеку или вождю благодаря его достоинствам и успеху. А
парадоксальное доверие - это доверие, оказываемое кому-нибудь
благодаря его поражению или отсутствию достоинств. Прообразом
этого является эффект несбывшегося пророчества, хорошо известный в
истории мессианства и милленаризма, вследствие которого группа не
отрекается от своего предводителя и не распадается, а напротив,
сплачивается вокруг него и создает религиозные институты наподобие
секты или церкви, чтобы упрочить веру. Институты эти тем более
прочные, что извлекают свою энергию из несбывшегося пророчества.
Это "надстроенное" доверие никак не страдает от несостоятельности,
поскольку происходит из отрицания поражения. Та же сама
удивительная аура окутывает доверие, оказываемое Рейгану, и
заставляет думать, что американское пророчество о великом будущем
воплощенной утопии, сочетающейся с мировым могуществом, было
обречено на неудачу, и ничто из этого воображаемого геройства,
призванного увенчать историю двух столетий, в действительности не
реализовалось, а Рейган - следствие несостоятельности этого
пророчества. При Рейгане эта некогда эффективная система ценностей
идеализируется и становится воображаемой. Образ Америки становится
воображаемым для самих американцев, несмотря на то что он, без
сомнения, изрядно скомпрометирован. Это превращение спонтанного
доверия в доверие парадоксальное, а реализованной утопии в
воображаемую гиперболу мне кажется решающим. Но, возможно, все и
не так просто. Ибо речь не идет о том, что образ Америки в глазах
самих американцев сильно искажен. Речь не идет о том, что вираж
[193]
эры Рейгана больше, чем перипетия истории. Who knows?(1) Это так
же сложно решить, как различить сегодня процесс и симуляцию
процесса, полет и симуляцию полета. Америка также вступила в эту
эру неразличимости: реально ли ее могущество или это симуляция
могущества?
Может ли Рейган рассматриваться как символ современного
американского общества - общества, обладавшего подлинными чертами
lncsyeqrb`, а теперь вступившего в стадию "лифтинга"? Возможна
другая гипотеза: Америка уже не та, что прежде, но продолжает
развиваться теми же темпами, она в гистерезисе могущества.
Гистерезис - это процесс, который продолжается по инерции, эффект,
который длится, когда то, что породило его, уже исчезло. Можно
также говорить о гистерезисе истории, гистерезисе социализма и т.
д. Например: это тело продолжает функционировать, двигаться за
счет набранной скорости по инерции, или как человек, который,
потеряв сознание, еще сохраняет равновесие. Или смешнее: как
велосипедисты из романа Жарри Сверхсамец, умершие от истощения во
время бесконечного переезда через Сибирь, которые вместе с тем
продолжают крутить педали и приводить в движение Великую Машину,
преобразующую трупное окоченение в кинетическую энергию.
Прекрасная выдумка: мертвецы могут даже увеличивать скорость и
приводить машину в движение лучше, чем живые, поскольку у них нет
больше никаких проблем. Не похожа ли Америка на этот гротеск
Альфреда Жарри? Но, опять-таки, если и был очевиден сбой в работе
или в чарах американской машины, кто сможет сказать, является ли
он следствием депрессии или переохлаждения механизмов?
----------------------------------------
(1) Кто знает? (англ.).
[194]
Америка, конечно, меньше, чем Европа, страдает от того, что
освободилась от великих идей и исторических страстей, поскольку не
они определяют ее развитие. Она гораздо больше страдает из-за
исчезновения оппозиционных идеологий и ослабления всего, что ей
противостояло. И если она была более могущественна в течение двух
десятилетий после второй мировой войны, то идеи и страсти,
противостоящие ей, тоже были сильнее. Американская система могла
быть жестоко атакована (даже изнутри - в 60-70-е годы). Сегодня
Америка уже утратила прежнюю гегемонию и уже не играет роль
монополиста, но в каком-то смысле ее лидерство бесспорно и
неоспоримо. Она была воплощением могущества, а стала моделью
(предприятием, рынком, свободной инициативой, перформансом),
которая является универсальной даже для Китая. Интернациональный
стиль стал американским стилем. Америке действительно уже ничто не
противостоит, агрессивные окраины рассосались (Китай, Куба,
Вьетнам), великая антикапиталистическая идеология лишилась своей
субстанции. По большому счету, на Соединенные Штаты, да и на весь
мир, воздействует тот же эффект согласия, который сегодня
ассоциируется с Рейганом в Соединенных Штатах. Эффект доверия,
рекламности и утраты обороноспособности потенциальным противником.
То же самое произошло и с Рейганом: постепенно все, что
противостояло ему, исчезло, рядом с ним нет ничего, что позволило
бы приписать ему собственно политический гений. Согласие за счет
исчезновения оппозиции. Политический декаданс и власть рекламы. То
же самое касается Соединенных Штатов в мировом масштабе.
Американское могущество, кажется, не инспирируется никаким
собственным гением (оно существует по инерции, от случая к случаю,
в пустоте, скованное своей же собственной силой), напротив,
Америка ограничивается сию-
[195]
минутными образами, рекламными кампаниями. Существует как бы
мифическое и рекламное могущество Америки, распространяющееся на
весь мир, которое можно сравнить с поляризацией рекламы вокруг
Рейгана. Таким образом, посредством своего рода добавленной
стоимости, показательного, автореференциального и лишенного
подлинного основания правдоподобия все общество стабилизируется
путем вливания рекламы. Устойчивость доллара на мировых рынках -
символ и наилучший тому пример.
Однако эта метастабильность непрочна как во внешней политике,
так и во внутренней. Ибо, в конечном счете, своим существованием
она обязана лишь угасанию всякой подлинной альтернативы,
исчезновению сопротивлений и антител. В этом подлинный кризис
американского могущества, кризис потенциальной стабилизации,
осуществляемой по инерции, вознесение могущества в пустоте. Во
многих отношениях этот кризис напоминает утрату иммунитета в
чрезмерно опекаемом организме. Поэтому раковая болезнь Рейгана
кажется мне поэтической иронией. Рак в каком-то смысле подобен
этому призрачному доверию, этой эйфории тела, которое больше не
производит антитела, и которому избыток активности угрожает
разрушением. Глава самой могущественной мировой державы поражен
раком! Власть, охваченная метастазами! Два полюса нашей
цивилизации соединились! Потеря президентского иммунитета, почти
спид! Это должно ознаменовать начало общей имплозии (власть на
Востоке уже долгое время поражена некрозом).
Но не стоит слишком спешить, и лучше в данном случае говорить
о менопаузе. Ремиссия общественного мнения, общее движение к
центру после конвульсий 70-х, отмена всяких новых горизонтов, кон-
[196]
сервативное и рекламное руководство вещами, элементарная, лишенная
понимания будущего перформативность, экономия и тренинг, бизнес и
джоггинг, конец кайфа и оргии, реставрация натуралистической
утопии замысла и биосоциологической консервации расы - не означает
ли это все конец могущества и вхождение в истерическую эйфорию
менопаузы? Или, иначе говоря, не является ли рейгановская фаза
только временным выздоровлением, восстановлением, которое, хоть и
наступает вслед за депрессией, но предвещает новое обострение?
Отныне всякий "новый горизонт", всякое новое "мышление Кеннеди"
кажется сегодня немыслимым. В этом и заключаются глубокие
изменения, произошедшие в американском духе времени: эффект
Рейгана утомил всю нацию.
К тому же эффект менопаузы не является характерной чертой
Америки, он ощущается во всех западных демократиях и свирепствует
повсюду как в культуре, так и в политике, как в индивидуальных
аффектах, так и в идеологических страстях. Остается ждать, что
наше вступление в третье тысячелетие будет сопровождаться
встречами третьего типа (увы, у нас уже была своя запоздалая
страсть - фашизм). Что касается американской реальности, то даже с
"подтяжками" она сохраняет масштаб, сверхразмеры, и в тоже время -
первозданную дикость. Все общества в конце концов надевают маску,
так почему это не может быть маска Рейгана? Но остается неизменным
то, что было в самом начале: пространство и гениальность вымысла.