Соловьев С. Петровские чтения

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧТЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Кто же были союзники Петра в шведской войне? Швеция заявила свою
европейскую деятельность, вошла в систему европейских держав, как
говорится, только в XVII веке, предупредила в этом отношении Россию
какими-нибудь 70 годами.
Она явилась на сцену общей европейской деятельности с шумом и блеском.
Даровитый, воинственный, честолюбивый король Густав Адольф по призыву
Франции привел шведское войско в Германию для участия в Тридцатилетней
войне, для поддержания протестантизма. За эту поддержку Германия должна
была дорого заплатить Швеции своими землями, и немецкие владельцы стали
косо смотреть на нее, особенно когда она содействовала вредным для
Германии стремлениям Франции. Еще большее раздражение возбудила против
себя Швеция в трех других соседних государствах - Дании, Польше и России -
своими захватами на их счет.
Она обобрала Данию со стороны Норвегии, отняла у Польши Ливонию;
пользуясь смутным временем и слабостью России после смут, в царствование
Михаила Федоровича она отобрала у нее коренные русские владения, чтоб как
можно дальше отодвинуть ее от Балтийского моря.
Такое поведение Швеции относительно соседей, разумеется, заставляло
ожидать, что оскорбленные воспользуются первым удобным случаем, чтоб
соединиться и возвратить себе свое. И в начале ХУГГГ века, когда в
Западной Европе произошло сильное движение против Франции, раздражившей
всех своим властолюбием, своими бесцеремонными захватами чужого, когда
против Франции образовывался великий союз, чтоб не дать ей захватить
Испании или значительную часть ее владений, на северо-востоке Европы по
тем же побуждениям образуется союз против Швеции и начинается великая
Северная война. Естественные члены союза против Швеции - это обобранные ею
государства: Дания, Польша и Россия.
Отношения Дании и России были просты: они хотели возвратить свое,
причем Петр во что бы то ни стало хотел приобрести хотя одну гавань на
Балтийском море.
Но отношения Польши были иные. Мы уже упоминали о крайней слабости этой
державы, обнаружившейся особенно во второй половине ХVII века, - слабости,
которая отнимала у нее всякую самостоятельность, делала из нее арену, где
ближние и дальние государства должны были бороться за свои интересы.
Борьба эта особенно усиливалась, когда наступало время королевских
выборов; Так, в конце XVII века соседние государства были чрезвычайно
взволнованы королевскими выборами в Польше по состоянию тогдашних дел в
Европе. Уже было сказано, что в это время господствовало сильное
раздражение против властолюбия Франции, против ее короля Людовика XIV.
Постоянною союзницею Франции была Турция, служившая для Франции орудием
для отвлечения Австрии от вмешательства в европейские дела, от союзов,
заключавшихся против Франции.
Легко понять, как выгодно было для Франции иметь сильную партию в
Польше, посадить там королем кого-нибудь из своих принцев или по крайней
мере кого-нибудь из своей партии, чтобы по соседству с Австриею приобрести
новое орудие для отвлечения ее сил. Но легко понять также, как для Австрии
было важно, чтоб французские замыслы не удались, чтоб на польском престоле
был кто-нибудь свой или чужой, но только не француз и не из французской
партии.
О том же должна была хлопотать и Россия, которая находилась в одинаком
с Австриею положении относительно Турции; она была также в войне с Турциею
и должна была надеяться, что по ее отношениям к христианскому
народонаселению Турции вражда между нею и Портою будет, постоянная и самая
сильная, а пустить на польский престол французского кандидата значило
пустить естественного союзника Турции. Вот почему Петр так энергически
объявил себя против французского кандидата на польский престол, принца
Конти; он уже придвинул свое войско к границам Литвы, чтоб силою
противиться его избранию, и торжествовал как победу отстранение Конти,
избрание его соперника, курфюрста саксонского Августа. Избрание Августа
успокои-вало Австрию, Россию: на престоле польском не будет союзника
Франции и Турции; но могла ли быть покойна сама Польша? Государство
сильное может безопасно призвать государя-иностранца, владельца чужой
земли; Англия, например, могла безопасно признать своим королем
ганноверского курфюрста, но что позволительно сильному, того слабый не
может делать безнаказанно.
На польском престоле - немец и владетель одного из самых значительных
немецких государств, Саксонии.
В раздробленной Германии уже обозначилось то явление, что усиливаются
ее владения, находящиеся на востоке, усиливаются на счет других
иноплеменных народов, преимущественно славянских. В Германии, как и во
всякой другой стране, собрание земли, объединение могло произойти одним
путем: сильнейшее владение мало-помалу должно было подчинить себе все
слабейшие; в Германии это явление запоздало, но при благоприятных условиях
оно могло произойти; и легко понять, как в этом отношении было важно
усиление одного из германских владений чем бы то ни было, как бы то ни
было. Ни одному германскому владельцу не было возможности усилиться прямо
на счет своих товарищей, других владельцев; императорское достоинство по
крайней ограниченности средств главы империи не могло этому содействовать,
и оставалось одно средство усилиться - сначала на счет чужих и этим
приобрести возможность усилиться потом и на счет своих.
Гогенштауфены пытались усилиться на счет Италии, но попытка благодаря
папской силе кончилась очень печально для знаменитой швабской династии.
Счастливее были восточные династии, восточные германские владения.
Габсбурги, владельцы очень небольшой немецкой области, Австрии, браками и
духовными завещаниями образовали обширную монархию из разных чужих
элементов, преимущественно славянского. Пример счастливой Австрии не мог
остаться без подражания, тем более что Австрия не все захватила,
оставалась еще богатая добыча, Польша, государство обширное, но совершенно
беззащитное от крайней внутренней слабости.
Мы говорили о значении войны, борьбы в жизни народной, о ее
воспитательном значении, о том, как нравственные силы народа ею
напрягаются, развиваются, как развиваются всяким трудом, всяким
преодолением сильных препятствий, всякою опа-сностию. Мы видели, как
бедно, и трудно жил наш народ в первой половине своей истории, но
благословим эту бедность и великий труд наших предков, эти постоянные
опасности, в которых они находились и которые приучались преодолевать.
Приготовительная девятивековая школа была тяжка, но она дала хорошее
воспитание: народ привык к труду, к подвигам, жертвам, стал способен
откликнуться на призыв к небывалому труду, к небывалым подвигам и жертвам,
призыв, сделанный человеком, всегда в работе пребывающим. Благословим этот
призыв и этого при-зывателя, потому что у нас перед глазами страшный
пример, к чему ведет отвращение от подвига, от жертвы, к чему ведет
войнобоязнь.
Польша была одержима в высшей степени этою опасною болезнию,
войнобоязнию.
Тщетно люди предусмотрительные, патриоты указывали на гибельные
следствия отсутствия сильного войска в государстве континентальном,
указывали, как Польша теряет от этого всякое значение, тщетно на сеймах
ставился вопрос о необходимости усиления войска: эта необходимость
признавалась всеми, но когда речь заходила о средствах для усиления
войска, о пожертвованиях для этого, то не доходили ни до какого решения, и
страна оставалась беззащитною, в унизительном положении, когда всякий
сосед под видом друга, союзника мог для своих целей вводить в нее войско и
кормить его на ее счет. От нежелания содержать свое войско, от нежелания
жертвовать для этого принуждены были содержать чужое, враждебное войско,
смотреть, как оно пустошило страну.
Теперь на престоле польском немецкий государь, саксонский курфюрст,
который не удовольствуется одним титулом королевским; но что же больше
может дать Польша? Если не захочет дать волею, то можно взять силою; для
этого надобно ввести свое немецкое войско в пределы Речи Посполитой,
сперва, разумеется, под благовидным предлогом.
Что же может быть благовиднее предлога, как война с Швециею для
возвращения Польше Ливонии. Дело легкое: сама Ливония хочет отторгнуться
от Швеции и поддаться Польше. Об исполнении этого желания хлопочет
Паткуль, принужденный оставить родную страну за то, что сильно отстаивал
интересы своего сословия, интересы ливонского дворянства, бесцеремонно
обобранного шведским королем, который хотел обогатиться и усилиться на
счет дворянства как в Швеции, так и в Ливонии. Ливония просит освободить
ее от шведского ига, хочет поддаться Польше; Паткуль уполномочен
рыцарством заключить об этом договор. Но Польша не хочет тронуться, боится
войны, боится усиления королевской власти от войны. И вот король будет
воевать один с своим саксонским войском. Заключен договор, по которому
Ливония присоединялась к Польше, а в секретных пунктах рыцарство
обязывалось признавать верховную власть Августа и его потомков, если бы
даже они не были королями польскими, и все доходы отправлять прямо к ним.
Таким образом, Ливония поддавалась не Польше, а немецкому государю,
курфюрсту саксонскому, который приобретет чрез это выгодную позицию для
действий против Польши, для утверждения наследственности в своем доме, для
усиления своей власти. Если соседи будут мешать ему в этом, то можно
кинуть им по куску польских владений, лишь бы быть сильным, самодержавным
в остальных.
Но прежде всего надобно приобресть хорошую позицию, овладеть Ливонией;
одному трудно. Дания - верная союзница по ненависти к Швеции; и
необходимо, чтоб Россия также приняла участие в войне. Дело очень
возможное: молодой царь только и думает о том, как бы утвердиться на
берегах Балтийского моря.
Возвращаясь из заграничного путешествия, он виделся с королем Августом
и изъявил желание в союзе с ним воевать против шведов. "Надобно взять у
царя деньги и войско, особенно пехоту, которая очень способна работать в
траншеях под неприятельскими выстрелами",- писал Паткуль. Но при этом
лифляндским патриотом овладевает сильное сомнение: царь - человек
необыкновенный, с ним надобно обращаться осторожнее: даром, в угоду
саксонским и лифляндским патриотам он не подставит своих солдат под
неприятельские выстрелы в траншеях.
С ним надобно делиться добычею, а со львом опасно делиться. "Надобно
опасаться,- писал Паткуль,- чтоб этот могущественный союзник не выхватил у
нас из-под носа жаркое, которое мы воткнем на вертел; надобно
договориться, чтоб он не шел дальше Нарвы и Пейпуса; если он захватит
Нарву, то ему легко будет потом овладеть Лифляндиею и Эстляндиею". А Петр
именно и хотел прежде всего овладеть двумя крепостями - Нарвою и
Нотебургом, старым русским Орешком, чтоб, получивши эти две опоры, легче
занять и укрепиться в стране, между ними лежавшей, в этой заветной стране,
где море было так близко к русским владениям. Царь направил свои полки к
Нарве, но скоро общая страшная опасность для союзников прекратила споры о
разделе добычи.
Союзники надеялись напасть на Швецию врасплох, пользуясь молодостию ее
короля Карла XII,- молодостию, которая не обещала, по-видимому, ничего
хорошего для Швеции; пол и стены королевских комнат были улиты кровью:
молодой король отсекал саблею головы баранам и телятам, пригнанным для
этой потехи во дворец; ночью в стокгольмских домах дребезжат, валятся
стекла:
это потешается молодой король. Кто едет днем по улице с шумом и гамом в
одних рубашках? - Молодой король с своею свитою. Кто охотится за зайцем в
сеймовой зале? - Молодой король. Но этот неугомонный мальчик, отличавшийся
такими дурными шалостями, явился героем, когда затрубила военная труба,
когда опасность начала грозить Швеции с трех сторон. Карл XII явился с
войском пред Копенгагеном и принудил датского короля к миру; вслед за тем
высадился на восточный берег Балтийского моря, в Пернау, чтобы идти на
помощь Нарве, осажденной русскими.
Мы видели, как Петр смотрел на войну: он смотрел на нее как на школу.
Он сделал нужные приготовления, он покончил с прежним строем и составом
войска, его армия не представляла более, как армия царей предшествовавших,
ветхое рубище с новою заплатою; но и его армия представлялась далеко не в
удовлетворительном виде. Легко сказать: преобразовать войско! Оно было
действительно преобразовано, но оно было невыучено, неопытно. Петр не
обольщал себя: он изображал свой флот в виде лодки, на которой дети учатся
плавать; и войско свое он мог изображать в виде толпы детей. Он не
бросился в войну один на один с европейским знаменитым военными успехами
народом; он вступил в нее в союзе с Даниею, которая прежде всего должна
была задержать шведов, с королем Августом, который имел военную репутацию
и который уже начал военные действия в Ливонии:
Петр начал с третьей стороны, послал значительное войско. с хорошею
артиллериею осаждать Нарву, учиться осаждать крепость, защищаемую
европейским гарнизоном. Битва не входила в его расчеты; у него не было
искусных генералов, не было главнокомандующего; он дал звание фельдмаршала
тому же Головину, генерал-адмиралу, заведовавшему иностранными сношениями,
но действительно поручать ему начальство над войском он не хотел. Ему
прислали генерала из-за границы с отличными рекомендациями, герцога фон
Круа, и он поручил ему начальство над войском для первой встречи с
шведами, для первого урока.
Первый урок был тяжел: русские потерпели поражение, потеряли много
людей, всю артиллерию. Но у них оставался Петр Великий, а великие люди
бывают сильны приготовлением к неудаче и к успеху, ибо не теряют духа при
неудаче и умеют пользоваться успехом. Неудача - проба гения, и Петр умел
выдержать страшное искушение. Кроме материальных потерь нравственное
впечатление нарвского поражения было ужасно. Известно, как ободряет первый
успех, как отнимает дух первая неудача, а теперь неудачно начинается дело,
которому далеко не все сочувствуют; в глазах многих нарвское поражение
было явным наказанием Божиим за грех нового дела.
Задав русским такой тяжелый урок, Карл XII пошел на юг преследовать
короля Августа, ибо гнаться за неприятелем слабым, оставляя в тылу
сильного, и решиться с небольшим войском во второй половине ноября идти в
глубь России было бы крайним безрассудством. Петр воспользовался удалением
Карла:
ему представилась возможность проходить со своим войском школу по
известной программе. Но прежде всего надобно было поднять дух своих после
первого тяжелого урока, заставить их идти в школу, которая так им
опротивела после Нарвы. От нарвского плена спасся бегством со своею
конницею Бор[ис] Петр[ович] Шереметев, человек очень способный, но при
Петре, сам же по себе, по природе своей, неготовый к неудаче и к успеху:
после неудачи падал духом, а после успеха - как бы отдохнуть, поехать в
Москву, повидаться с семьею, заняться домашними делами. Петру в
продолжение всей службы Шереметева было много хлопот с ним в этом
отношении. Две недели спустя после нарвского поражения Петр пишет ему: "Не
годится при несчастии всего лишаться, и потому повелеваем быть при начатом
деле, с конницею беречь ближних мест и идти далее для большего вреда
неприятелю. Да и отговариваться нечем: людей довольно, реки и болота
замерзли. Не чини отговорки ничем; а если болезнию, и та получена между
беглецами".
А между тем в пограничных местах, Новгороде, Пскове, псковском
Печерском монастыре, кипели работы для их укрепления; работали все:
солдаты и священники, мужчины и женщины,- и горе тому, кто не хотел
работать или хотел поживиться при общем деле: в Москве и Новгороде
повешено было двое людей, которые брали взятки у приема подвод. Артиллерия
была потеряна под Нарвою, надобно было как можно скорее приготовить
другую. Петр велел со всего государства, с знатных городов, от церквей и
монастырей собрать часть колоколов на пушки и мортиры. Старик Виниус,
"надзиратель артиллерии", работал по-петровски, и в конце 1701 года было
приготовлено больше 300 орудий, хотя Виниус и сильно жаловался на пьянство
мастеров, которых, писал он, ни ласкою, ни битьем от той страсти отучить
невозможно. Но в то же время надобно было приготовлять и людей; 250
мальчиков собрано было в школы, из которых, по обещанию Виниуса, должны
были выйти хорошие инженеры, артиллеристы и мастера.
Вслед за добрыми вестями от Виниуса добрые вести от Шереметева:
пользуясь превосходством своих сил, он поразил шведского генерала
Шлиппенбаха при мызе Эрестфер; потеря шведов была втрое против потери
русских. Великое торжество: первая победа, и победа после Нарвы! В Москве
на башнях и стенах кремлевских развеваются знамена, взятые у шведов.
Шереметев сделан был фельдмаршалом, получил Андреевский орден, портрет
царя, осыпанный бриллиантами.
Победителю захотелось отдохнуть, побывать в Москве. "В начале 1702
года, хотя и быть,- отвечал Петр,- чтоб на страстной или на шестой
приехать, а на святой паки назад".
В конце мая Петр стал торопить Шереметева в новый поход в Ливонию, ибо
пришло известие, что неприятель готовит в эту страну транспорт из
Померании.
"Теперь истинный час, пока транспорт не учинен, таковой предварить",-
писал царь фельдмаршалу. Борис Петрович двинулся и в июле опять нанес
сильное поражение тому же Шлиппенбаху при Туммельсгофе. После этого
Шереметев начал "изрядно гостить" в Лифляндии, по выражению Петра, т. е.
страшно опустошал страну по совету союзника, польского короля Августа,
чтоб шведские войска не могли найти в Ливонии приюта и продовольствия.
Петр смотрел на ливонские походы как на школу для своих и как на средство
ослабления неприятеля; об утверждении в стране он не думал. Он все лето
1702 года провел в Архангельске, ибо получил известие, что шведы намерены
захватить этот город. Лето проходило, опасности для старой морской
пристани не было, и Петр стал думать о приобретении новой, на Балтийском
море. Петр явился в Ладогу и призвал к себе Шереметева, "чтоб сего Богом
данного времени не потерять". По -прибытии Шереметева Петр повел войско к
Нотебургу (Орешку) и 11 октября взял его трудным и кровавым приступом.
"Правда, что зело жесток сей орех был, однако ж, слава Богу, счастливо
разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила".
Так писал Петр надзирателю артиллерии Виниусу. Семидесятилетний старик,
съездивши по артиллерийским делам в Новгород и Псков, отправился в Сибирь,
чтоб посмотреть тамошние рудники и заводы, и писал:
"Толикое обрел я множество руд железных, что, мню, до скончания мира не
выкопаются". Жесткий орех был назван Шлиссельбургом, Ключом-городом.
Для чего же понадобился Ключ? В апреле 1703 года от него по правому
берегу Невы лесами шли русские войска под начальством Шереметева и нашли
при устье Охты в Неву маленькую шведскую крепость Канцы, или Ниеншанц,
сторожившую устье Невы. К русскому войску приехал бомбардирский капитан
Петр Михайлов и отправился на 60 лодках осматривать невское устье. 1 мая
Канцы были взяты, но на взморье показались два неприятельских судна и 5
мая подошли к устью Невы. Капитан Петр Михайлов и поручик Меншиков с
Преображенским и Семеновским полками в 30 лодках окружили их и взяли.
Первый успех на море! Обрадовались, как дети, тою живою, сильною радостию,
которая обличает горячее участие к делу, условие успеха в нем. Капитан
Петр Михайлов и поручик Меншиков получили Андреевские ленты. Добрались
наконец до Балтийского моря; завещание предков исполнено, но не совсем:
надобно укрепиться на этом море. 16 мая 1703 года на одном из островков
Невского устья рубили деревянный городок.
Юродок назвали Петербургом. Из него потом вышла новая столица, столица
Русской империи. Зачем это новая столица? На этот вопрос пусть отвечает
древняя история, пусть укажет, что новые столицы не были новостями и в
старину.
Действительно, с детства в школах узнаем мы из учебников русской
истории, что у нас переносятся столицы из одного места в другое, из
Новгорода в Киев, из Киева во Владимир, из Владимира в Москву. Откуда это
явление, отчего мы не видим его в других государствах, в государствах
Западной Европы?
Причина уясняется при первом взгляде на карту. Чрезвычайная обширность
государственной области, особенно при малочисленности народонаселения и
отсутствии цивилизации, необходимо условливала это явление. Как человек,
находящийся в очень обширном помещении, не может, оставаясь неподвижно в
одном каком-нибудь углу, ясно обозревать всего помещения, всего
разнообразия находящихся в нем предметов и потому необходимо
сосредоточивает свое внимание на одном каком-нибудь круге предметов,
особенно ему нужных, и остается известное более или менее продолжительное
время там, где они помещаются, и потом переходит на другое место,
обратившее на себя его внимание, и здесь опять останавливается: так и
правительство чрезвычайно обширной страны принуждено переносить свое
местопребывание из одной части страны в другую по мере надобности, по мере
прилива и отлива сил народных в ту или другую страну, по мере
сосредоточения народных интересов, народного внимания здесь или там;
следовательно, это перенесение правительственных местопребываний не может
являться в истории чем-то произвольным.
Так называемое перенесение столицы из Киева во Владимир Андреем
Боголюбским не было делом произвола одного князя, это явление было
следствием отлива народных сил с юго-запада на северо-восток;
доказательство слишком ясно:
этот юго-запад, эта Русь, главная начальная историческая сцена,
оказалась столь слабою, что не могла поддержать своей политической
самостоятельности, и Русь самостоятельная могла явиться только на
северо-востоке. Также не было произвольно утверждение правительственного
местопребывания в Москве, когда понадобилась средина Восточной России для
ее собрания и для обороны русской самостоятельности равно от Востока и от
Запада, от татар и Литвы, от бесерменства и латинства. Также непроизвольно
было появление новой столицы на берегу моря в начале новой русской
истории, истории по преимуществу европейской. Не Петр по своему произволу
утвердил правительственное пребывание в Петербурге, ибо новопостроенный
городок был оставлен своим основателем вовсе не в таком привлекательном,
положении, чтоб удобствами жизни заставить двор предпочесть его Москве или
какому бы то ни было другому месту. После Петра мы видим известную реакцию
против его деятельности; русские люди имели полную возможность разобраться
в материале преобразования и разбирались:
одно оставили нетронутым, другое изменили, а потом опять нашли нужным
уничтожить изменения, возвратились к петровским формам; некоторые же
учреждения, как совершенно не способные привиться к русской почве,
исчезли. Что же мешало не укреплять за Петербургом значение столицы? Ясно,
следовательно, что он приобрел это значение не по произволу Петра; это
значение дано ему ходом истории, точно так же как поднят был Владимир на
счет Киева и Москва поднялась на счет Владимира. Петру принадлежит
указание, но не насилие. И чем сильнее жалобы насчет невыгод положения
новой столицы, чем сильнее упреки, делаемые совершенно несправедливо Петру
за выбор места для столицы, тем яснее для историка необходимость явления:
ибо что же заставило сносить такие неудобства?
Один ответ: необходимость! Что касается до выбора места для Петербурга,
первого русского города при западном море,- выбора, за который упрекают
Петра, то стоит только взглянуть на тогдашнюю карту Восточной Европы, чтоб
понять этот выбор: новый город основан там, где западное море всего глубже
входит в великую восточную равнину и наиболее приближается к собственно
русской земле, к тогдашним русским владениям. Наконец, что касается
неудобств климата и почвы, то нельзя требовать от людей физически сильных,
чтоб они предчувствовали немощи более слабых своих потомков.
Петра менее, чем кого-либо, можно упрекнуть в односторонности взглядов
и направлений. Он не скажу не отнял, потому что он не мог этого сделать,
но и не обнаружил ни малейшего намерения отнять у Москвы ее значения та
пользу Петербурга; и тут не было одного, так сказать, археологического
уважения к царствующему граду: Москва не осталась только памятником
древности.
В разгар преобразовательной деятельности, в которой так резко
обозначался экономический характер, Москва по своему положению и под
особенным покровительством преобразователя приняла самое деятельное
участие в новом движении, и в то время как с таким старанием отстраивался
приморский город, долженствовавший иметь первенствующее торговое значение,
старая Москва становилась средоточием новорожденной мануфактурной
промышленности. С появлением Петербурга Москва не утратила своего
значения, и, когда при дочери Петра Великого России понадобился
университет, место ему было указано в Москве. Москва не потеряла своего
значения ни для своих, ни для чужих, ни для друзей, ни для врагов.
Враги почтили ее своею враждою, почтили ее своим посещением, вписали
новую славную страницу в ее историю. Москва по-прежнему терпела беды,
по-прежнему горела и по-прежнему росла от непрестающего прилива к ней
жизненных сил русской земли.
Научная жизнь Москвы как университетского города должна высказываться в
спокойном уяснении исторических явлений, в спокойном указании законов
народного бытия, а такая деятельность, расширяя сферу мысли, возвышая дух,
несовместима с односторонностию, мелочностию взглядов, мелким
соперничеством, завистию. Москва знает, что с появлением новой столицы
между ними произошло разделение занятий, а следовательно, и соединение
сил. Москва знает, что Петр ничего у нее не отнял, что он дал ей все то,
что дал России, и Москва воспользовалась его дарами прежде других и больше
других. Москва чтит Петра за то место, которое он дал России, ибо знает,
какое место она, Москва, занимает в России, знает поэтому, как возвеличена
Петром, возвеличившим Россию. И в день славного воспоминания деятельности
великого человека Москва должна поступить достойным ее образом: спокойно,
беспристрастно сказать свое слово и усердно сделать свое дело.
Достижение заветной цели вело к усилению труда; добыли новый морской
берег, надобно было строить новый флот, и на берегах Свири кипела работа,
ронили громадные деревья и на новой верфи, в Лодейном поле, строили
морские военные суда. Разумеется, сардамский плотник был там, но в
глубокую осень, когда по Неве уже плавает лед, он в Петербурге, около
Котлина острова, меряет морскую глубину: здесь будут укрепления, оборона
Петербурга, куда уже пришел первый иностранный купеческий корабль. А между
тем Шереметев забирал старые русские города, которые швед завел за себя в
XVII веке, Копорье, Ямы, и опустошал Эстляндию, чтоб на будущее время не
дать шведам пристанища и прокормления. Петр торжественным въездом в
Триумфальные ворота отпраздновал в Москве возвращение русских городов и
немедленно отправился в Воронеж. Чуждый односторонности, он одинаково
внимательно смотрел на Запад и на Восток: на северо-западе нужно было
работать, чтоб отбивать шведа, на юго-востоке нужно было также работать,
чтоб сдерживать турка.
Весною 1704 года Петр опять на Западе, по обычаю торопит Шереметева,
чтоб шел поскорее и взял Дерпт: "Идти и осадить конечно Дерпт, чтоб сего
Богом данного случая не пропустить, и зачем мешкаете не знаю, не извольте
медлить". Простодушно отвечает Шереметев: "Здоровье мое уже не прежнее и
не от кого помощи нет, легко мне было жить при тебе да при Данилыче
(Меншикове):
ничего я за милостию вашею не знал". Шереметев осадил Дерпт; чтобы ему
было легко, приехал сам Петр, и Дерпт был взят. "Сей славный отечественный
град паки получен",- писал царь своим. Из Дерпта Петр поехал под Нарву, и
скоро пошли от него письма: "Где четыре года тому назад Господь оскорбил,
тут ныне веселыми победителями учинил, ибо сию преславную крепость шпагою
в три четверти часа получили".
Главное на Западе было сделано. Петр не хотел ничего более, сильно
желал прекращения войны с удержанием завоеванного, готов был и уступить
часть завоеваний, только бы удержать новопостроенный приморский городок.
Но согласится ли Карл ХII на такой мир? Конечно, нет. Петр успел сделать
свое дело потому, что "швед увяз в Польше". Но швед увяз в Польше для
того, чтоб обеспечить себе тыл для действия против России, чтоб свергнуть
с престола короля Августа и возвести на его место человека, себе вполне
преданного, следовательно, враждебного России. Чтоб воспрепятствовать
исполнению этого плана, надобно было деятельно помочь Августу. Но помочь
ему было трудно. Русский посланник в Польше князь Григорий Долгорукий
писал, что "в короле крепости не много; как у короля, так и в казне Речи
Посполитой денег нет, но на польских дам, на оперы и комедии у короля
деньги есть, одним оперным певцам дано на зиму 100000 ефимков". Русского
посланника особенно должны были поражать эти издержки, ибо он знал, как
просто и бедно жил в России шкипер и капитан Петр Михайлов. Долгорукий
чрезвычайно наглядно изображает это страшное расслабление, овладевшее
польским высшим сословием, которое на словах было готово воевать, но не
было способно ни к какому движению:
"Хотят они на коней сесть, только еще у них стремен нет, не по чему
взлезть". "Надейтесь на Бога,- писал Долгорукий Петру,- а на поляков и на
саксонцев надеяться нельзя". Карлу ХII легко было при таком расслаблении
объявить Августа лишенным польского престола и провозгласить королем
познанского воеводу Станислава Лещинского.
Петр не оставил Августа: с помощью русского войска тот взял у шведов
Варшаву. Русские войска заняли Курляндию и Литву. Меншиков шел дальше и
поразил шведов при Калише; Петр запировал в своем парадизе, Петербурге,
узнав, что его любимец одержал победу, "какой еще никогда не бывало". Но
вслед за этим он узнал, что Август, чтоб спасти свою Саксонию от
вторгшихся в нее шведов, помирился с Карлом, отказавшись от польского,
престола; следовательно, швед уже не увязнет более в Польше и все бремя
войны надобно будет взять на одни свои плечи. В конце 1707 года Карл XII
двинулся на Петра, грозясь свергнуть его с престола.
Петр распорядился, чтоб в польских владениях не вступать с неприятелем
в генеральную битву, а старался заманить его к своим границам, вредя ему
при всяком удобном случае, особенно при переправах через реки. Петр
находился в затруднительном положении, потому что Карл подолгу
останавливался и неизвестно было, куда он направит путь. Петр в одно время
укреплял и Москву, и Петербург.
Только в июне 1708 года Карл переправился через Березину. После жаркого
дела при Головчине русское войско отступило, и Петр был доволен. "Зело
благодарю Бога,- писал он,- что наши прежде генеральной баталии виделись с
неприятелем хорошенько и что всю его армию одна наша треть так выдержала и
отошла". Подождав несколько времени в Могилеве своего генерала Левенгаупта
и не дождавшись, Карл повернул на юго-восток, к реке Соже, потом на север,
к Мстиславлю.
У местечка Доброго князь Михаила Голицын напал на правое неприятельское
крыло и поразил его; когда же сам король пришел на помощь, то Голицын
отступил в порядке. Петр был доволен и писал: "Я, как начал служить,
такого огня и порядочного действия от наших солдат не слыхал и не видал, и
такого еще в сей войне король шведский ни от кого сам не видал. Боже! Не
отыми милость свою от нас впредь!"
В сентябре Карл повернул к Украине; сам царь 28 сентября перехватил
спешившего к нему Левенгаупта при деревне Лесной, недалеко от Пропойска, и
поразил наголову, взял всю армию и обоз, на который так надеялся Карл.
"Сия у нас победа,- по словам Петра,- может первая назваться, понеже
над регулярным войском никогда такой не бывало, к тому же еще гораздо
меньшим числом будучи пред неприятелем: тут первая проба солдатская была".
Карл вошел в Украину. Малороссийский гетман Мазепа перешел на его сторону,
перешли на его сторону запорожские казаки, но масса народная в Малороссии
осталась верна русскому царю; Петр дал ей нового гетмана; Меншиков в виду
шведов взял гетманскую столицу Батурин, которую защищали приверженцы
Мазепы. Запорожская Сечь была разорена. Петр, по его словам, "с превеликою
радостию услыхал о разорении проклятого места, которое корень злу и
надежда неприятелю была".
Карл обманулся во всех своих надеждах: после Мазепы и запорожцев он еще
надеялся на Турцию, что та воспользуется случаем и поднимется вместе с ним
на Россию, но турки и татары не трогались; повсюду кругом было тихо; все
соседние народы отказались принять участие в борьбе за ту или за другую
сторону; все как будто притаило дыхание, дожидаясь, чем разыграется
кровавая игра между Петром и Карлом, чем решится судьба Восточной Европы.
Она решилась 27 июня 1709 года под Полтавою. "Доносим вам,- писал Петр
своим,- доносим вам о зело превеликой и нечаемой виктории, которую Господь
Бог нам чрез неописанную храбрость наших солдат даровать изволил. Вся
неприятельская армия фаетонов конец восприяла. Ныне уже совершенно камень
во основание С.-Петербурга положен с помощью Божиею".
"Превеликая виктория"! Спустя полтораста с лишком лет историк имеет
право прибавить к словам победителя, что эта виктория была одним из
величайших всемирно-исторических событий; могущество Швеции, созданное
искусственно, посредством завоеваний, было сокрушено; исчезла завеса,
скрывавшая Россию от остальной Европы, и пред изумленными народами Запада
явилось новое обширное и могущественное государство, умевшее победить
вождя и войско, считавшееся до сих пор непобедимыми. При громе Полтавской
битвы родился для Европы, для общей европейской жизни новый великий народ,
но и не один народ: при громе этой битвы родилось целое новое племя, племя
славянское, нашедшее для себя достойного представителя, при помощи
которого могло подняться для сильной и славной исторической жизни. В
европейской истории наступила новая эпоха.
Чем славнее, многозначительнее победа, тем выше поднимается победитель.
Но Петр поднимается ли высоко для нас как полтавский победитель? Нет, в
глазах историка он стоит так высоко, что титул победителя, даже
полтавского, является чем-то малым и односторонним. В этом победителе мы
не видим ничего воинского, ничего геройского в тесном смысле военном,
никакого пристрастия к войне, никакого стремления к военной славе. Мы
видим великого человека, народного героя, сознательно удовлетворяющего
известной народной потребности; раз начертал он свой преобразовательный
план и выполняет его неуклонно; война, военный успех входят в этот план
только как средство. Мы видели это необыкновенное спокойствие и ясность
взгляда при оценке каждого военного действия; эти спокойствие и ясность не
покидают Петра и при оценке Полтавской победы. Война начата как тяжелая
необходимость для произведения экономического переворота в народной жизни,
для приобретения моря; после долгих, тяжких трудов и опасностей одержана
блестящая, решительная победа, сокрушившая все силы врага, изумившая
Европу. Как же победитель смотрит на значение победы? Она, по его взгляду,
кладет камень в основание приморского городка, дает средство закрепить для
России, берег западного моря. Война, победа исчезают в своем
самостоятельном значении, исчезает полководец, победитель, но тем выше
поднимается великий человек, вождь своего народа в великом движении,
обхватившем весь организм народной жизни.