Вершовский М. А другого глобуса у вас нет?

ОГЛАВЛЕНИЕ

Орлы криминала и прочая живность

Опять–таки и тут зануда из читателей, которого мы уж не раз и не два поминали, недовольным остаться может. Нетипично, дескать, и непоказательно. И все–то этот народ воровской мелкий да невзрачный – то соседа обворовал, то вон машину раздербанил, то вообще в наглую из магазина при большом стечении народу трусы попер. Такой, дескать, несерьезный контингент и должен гореть. Что с преступником высокого полета если и случается – то неизмеримо реже.
Мог бы я, конечно, на то хотя бы сослаться, что толковали мы тут не раз и о самых что ни на есть орлах преступного мира – наркодельцах, по сейфам специалистах, и так далее. Но и то понятно, что для критика нашего с хроническим его гастритом это как бы и не аргумент. Ему статистику подавай чуть не Госкомстатом заверенную. Чтобы, значит, ряд с серьезным таким коэффициентом корреляции. По серьезному же уголовному элементу.
И даже на то не буду ссылаться, что никакого социологического исследования я тут под этой обложкой не затевал. А делал, как мы уже договорились, калейдоскоп, шкатулку и табакерку для вящего читательского удовольствия – да вот хоть под кружечку того же не раз упоминавшегося выше пивка. (Не говоря уже о том, что социологию эту я не просто за лженауку держу, а за лженауку бессовестную и зловредную – так что их это, социологов, счастье, что и меня не Иосифом кличут, и папу Виссарионом не звали.) Но поскольку даже и язвенник этот зловредный, что нам вечно запятую поставить пыжится, тоже – как ни крути – читатель, имеет и он право на свою индивидуальную сатисфакцию.
Ему надо орлов от уголовщины – значит, дадим орлов. Тем более, что их у нас есть. Чтобы, значит, не тот гаврик, что тети Нюрину квартиру вверх дном перевернул, пока сама дворничиха тетя Нюра двор мела да бутылки безхозные в сумку складывала старательно. И не тот забулдыга, что в двух шагах от милиционера кирпичом водочный ларек поперек витрины взламывает. Чтобы элемент импульсивности и решений, принятых под влиянием коварного случая, свести до минимума.
И остается нам в таком случае – банк. Хоть мы уже там и сям орлов, что на банки ходят, упоминали. Но оно и то верно, что такое заведение под влиянием импульса все–таки не берут. Даже при общей и тотальной зараженности планеты бациллой идиотизма, все–таки эпидемия до такой степени не дошла, чтобы какой идиот, по улице идучи, вдруг сказал себе: о, банк. Это тут, что ли, деньги лежат–то? Тогда зайду, пожалуй – да и возьму все, что берется.
Так оно, конечно, почти никогда и не бывает. Да вот хоть роман уголовный любой возьмите – и там тоже. Сидит эта банда и полкнижки планы хитроумные чертит, секундомеры свои раз за разом сверяет, сверла победитовые в чехольчики укладывает. А уже потом идет, грабит и попадается. И даже если не о банде речь, а об отдельно взятом индивидууме, то и он – на те же полкнижки в состоянии полной сосредоточенности и задумчивости. Потому что – банк.
Так что мы тут, лупой вооружившись, сейчас и глянем на них попристальнее. На тех орлов, что аж на такое дело ходят.

И начнем мы с тех, что поначалу провернули все как надо, в самом ограблении честь по чести преуспев. Как вот Джеральд Диксон, который вполне элегантно и профессионально эту часть своей работы проделал, с оружием в руках взяв в канадском городе Ошава отделение Монреальского Банка. И тут речь не пойдет о том, что якобы он, пока грабил, бегал по залу да отпечатки пальцев своих печатал в самых удобных для полиции местах. Ничего такого не было, поскольку, как я уже сказал, работа была проделана чисто, быстро и вполне профессионально. Хотя и работал без маски, будучи уверенным в том, что ни черта до него не доберутся.
Взял, он, значит, свои деньги – и испарился. Не такие уж, между прочим, жуткие деньги взял, всего 2600 долларов. (Не знаю, может, сумели ему кассиры голову заморочить, что больше у них наличности как бы и не водится. Это уже все теории, и не они нас здесь интересуют.) Ну, он пару дней с этими деньгами посидел – но делать–то что–то надо, не в чулке же их держать, на самом–то исходе нашего тысячелетия. И решил он так, что надежнее всего их будет в банк положить – несмотря даже на то, что сам же два дня назад такую теорию надежности с пистолетом в руках сомнению подверг.
Ну, и пошел, конечно, в банк. В какой? Во–о–от, умный читатель уже над своей кружечкой улыбается понимающе. Все правильно. Поволок он свои денежки в отделение Монреальского Банка в канадском городе Ошава. Два, повторяю, дня после того как. Ну и, пока ему счет открывали да бланки заполняли всякие, вызванная полиция и подоспела. Так что на подготовку следующей операции у него теперь время есть – все шесть с половиной годочков.

И говорить о каком–то совсем уж исключительном идиотизме здесь у нас не получится. Поскольку картина эта если чем и поражает, то своей прямо–таки хрестоматийной типичностью. В Сиэттле, штат Вашингтон, такой же вот точно – и тоже ведь через два дня после ограбления! – так же спокойно в то же отделение, им же, недоумком, ограбленное вперся, чтобы те же деньги и положить.
А Трой Дарбен из Калифорнии – тот аж целых шесть дней с собой боролся. Но не превозмог. И так–таки притащился с деньгами в ограбленный им же банк, чтобы деньги в соответствии с теориями Кейнса к работе пристроить и уже дальше спать спокойно.

Какой–то тут для меня совсем таинственный психологический механизм работает. Это ж все–таки не трижды помянутые Острова Кука, где, может, и всего–то полтора отеля да полсберкассы. Это ведь, как–никак, Северная Америка (будь оно Канада или же Штаты), где, ежели тебе деньги в чулок сложить совесть – или там, скажем, чувство эстетическое – не позволяет, так все–таки по части банков выбор совсем и не маленький. Но нет, безошибочно прутся туда, откуда только что поперли.
Оно, кстати – ну совсем уж на минутку от главной темы отвлекусь – не только с банковскими грабителями происходит, но и с прочим разбойным элементом. Как вон с Милтоном Бердом, например, вышло.
Он, этот Берд, в августе 1993 года супермаркет в Бостоне ограбил, "Пьюрити Суприм". Солидно ограбил, кассу взял, ушел чисто – профи. Нет, дальше не так было, как вы себе подумать могли – что он, дескать, пошел там чего–то в тот супермаркет покупать, и... Ничего такого не было. А и было бы – вряд ли такое дело можно верхом идиотизма назвать. Все–таки народ толчется в супермаркете тысячами, можно и проскочить под шумок, коли очень уж приспичило.
А с Бердом этим так вышло, что решил он через месяцок после ограбления вдруг ни с того ни с сего начать новую и уже трудовую жизнь. С чем и пошел на работу устраиваться. И вот здесь улыбка читательская уже на месте. Потому что в городе с населением в два миллиона человек (а количество магазинов тут соответствующее – раз уж тебе так загорелось именно в торговую сеть) выбрал Берд все тот же супермаркет – не иначе, глянулся он ему во время ограбления–то – и в нем свое заявление на стол положил. После чего беседа с менеджером оказалась для обеих сторон очень и очень неожиданной.

Но абсолютным рекордсменом по этой части в моих файлах получается Джей Стэнтон Либеноу, который ни месяцев, ни даже дней каких–то дожидаться не стал. Он в 1995 году в Бетезде, штат Мэриленд, ограбил аптеку. Причем, будучи, скорее, профессиональным наркоманом, чем грабителем, взял не деньгами, а велел персоналу свалить ему в сумку таблетки да ампулы из покруче. Ну, те – таблеток много, а жизнь одна – все как велено и сделали. С чем Джей Либеноу и исчез.
И вот урыл он квартала эдак за два, а там уже в радостном предвкушении сумку и растопырил. Душа, конечно, поет, и вена от возбуждения надувается, а... А шприцов–то по запарке и не взял. И что тут делать? Не метаться же по всему городу в поисках другой аптеки, когда настрой таким мажорным дыбом стоит, что твоя Девятая имени Бетховена.
В общем, в ту же самую аптеку Джей и вошел стыдливо. Сказал, чтобы не беспокоились и не нервничали, потому как за шприцы он и заплатить может. И за кошельком даже в карман полез – но того во внимание не принял, что персонал этот уже после первого его визита в полицию не то что мог, а обязан был позвонить. Как–то эта мелочь от его внимания ускользнула. Что в результате не только самого грабителя изумило, но и приехавших по вызову полицейских.

Вернемся, однако, к нашим баранам. (Понимаю, что не шибко фигурально тут эта фраза звучит – но что поделать. Другой как–то не подвернулось.) К тем, что на банках специализируются. К той самой элите, что своими непревзойденными качествами от прочей шпаны – в теории – отличаться обязана, как день от ночи.
К этим качествам, я полагаю, и хладнокровие относится – не в последнюю очередь. Но идиот, о котором тут, в книжке этой, в целом речь, если чем и характерен, так это тем, что либо недодает чего–то катастрофически, либо, наоборот, по какой–то части так пережимает, что гаси свет.
Потому, может, и казался себе Джефри Томас, грабитель банковский, эдаким невозмутимым Юлом Бриннером, Чарлзом Бронсоном и Джеймсом Кобурном, вместе взятыми, но перед всеми прочими – меня и полицию считая – предстал он как идиот полный и законченный. Джефри этот в Балтиморе ограбил отделение банка Сигнет – и ограбил, как и те его коллеги, о которых речь выше была, вполне профессионально и хладнокровно.
А выйдя из банка, тут же у дверей его самых остановился – и столь же хладнокровно деньги стал пересчитывать (ну, не знаю, может, конечно, и считал, выходит ли у него на заначку, чтобы от супружницы спрятать – но я и того не знаю, имелась ли она у него вообще). Полиция, конечно, примчалась мгновенно – она на страже банковских капиталов вообще стоит яростно – и обнаружила В ДВУХ МЕТРАХ (так оно и в полицейском рапорте было) от входной двери человека с толстенной пачкой зеленых банкнот, которые он одну за другой пересчитывал. И до того увлеченно, что появление полиции его от этого занятия ни на секунду не оторвало.
Причем, как очень оно скоро выяснилось, Джефри Томас этот конкретный банк и месяцем раньше брал. Тут, видимо, как у рыбака – кой же черт место менять, когда оно и здесь клюет эвон как славно. Так что теперь кассиры в том банке ждут, когда Томас свое в местах не столь отдаленных отбарабанит. Потому как потом – просто обязан снова пожаловать. При его–то хладнокровии и упорстве.

Не следует только думать, что так уж я издевательски к хладнокровию и упорству – пусть даже к разбойному делу применительно – отношусь. Я ж говорил: с мерой тут проблема. А того же хладнокровия недостаток в такой–то напряженной работе тоже еще каким боком выходит.
Как вон в 1995 году в Эдмонтоне, столице канадской провинции Альберта, случилось. Залетел там в банк Нова Скошиа некий гражданин с весьма типичным канадским именем Кевин Кришна Ниранджан. И залетел очень даже грозно – шляпа на глаза, воротник поднят, руки в карманах. А залетев, заорал с самого порога: "Всем оставаться на местах! Ограбление!"
Ну тут все, понятное дело, застыли – и кассиры, и клиентура. Застыли – и стоят. И Ниранджан на месте, так же на пороге, и топчется. Потоптался, и опять орет: "Ограбление! Всем оставаться на местах!" Тут ему кто–то из особо нетерпеливых и говорит: да мы ж и так никуда не девались, а дальше–то что? Причем весь прочий народ, конечно, на него смотрит с выражением самым вопросительным.
Ну, тут он голосом отчего–то севшим прокукарекал что–то вроде "чего уставились", да и... удрал. Хотя в тот же день его, болезного, и повязали. Видимо, прятался он так же ловко, как грабил.
Интересно было бы мне поглядеть, как самый даже мастеровитый автор романов детективных такую его подготовку на полкнижки бы растянул...

А то вот как еще в другом случае нервозность сработала. Оно и мирному населению хорошо известно, что банки грабить следует с оружием в руках. Как–то оно солиднее. Хотя опять–таки не секрет, что иной раз вполне даже и без оружия обходится. Некоторые умники – из тех, что на зоне в виду обилия досуга уголовный кодекс наизусть выучили – так даже вообще специально с собой оружия не держат. Исключая из игры – при неблагоприятном для них раскладе – этот крепко отягчающий элемент. А кассиров и прочий персонал берут на "пушку" – которая тут справедливо закавычена, ибо состоит из пальцев, соответствующим образом в кармане сложенных. Кстати, почти всегда работает. Если человек на ограбление банка решился, то только совсем уж героическому кассиру придет в голову на своей шкуре проверять, пистолет там у него карман плаща оттопыривает или же просто кукиш.
Вот с таким именно расчетом и шагнул в 1997 году Стивен Ричард Кинг (опять же не путать с тем Кингом, что ужастики тоннами выпекает) через порог облюбованного банка в городе Модесто, Калифорния. Так вот пальцы – большой и указательный – и сложил, чтобы максимально близко оно к силуэту грозного пистолета выходило, направившись неспешно (хотя, как мы увидим, и не без нервозности) к столику менеджера данного банковского отделения. Так мол, и так, сказал, чтобы немедленно мне отсчитали такую–то сумму и такими–то купюрами.
Менеджер, конечно, удивился. С какой, говорит, такой стати я это делать буду? А иначе, Кинг говорит, пуля в лоб. Менеджер еще больше удивился. И откуда, говорит, эта пуля вылетит? Прямо, что ли, из вот этого пальца?
Тут уже Кинг на свою руку посмотрел. И вот сделал–то он по большей части все как надо – я говорил уже, большой палец оттопыренный, указательный выставленный. За вычетом, правда, того, что всю конструкцию забыл суровый грабитель в карман плаща сунуть. Отчего если и напоминала она пистолет, то уж очень и очень отдаленно.
Ну, матюкнулся он, конечно – несправедливо, если по адресу менеджера ядовитого – и смылся. Последнему в память врезавшись накрепко. Так что он нашего Кинга в полицейских фотоальбомах очень быстро – с хохотом жизнерадостным – обнаружил.
И тут, честно говоря, чисто в плане общей композиции и, так сказать, завершенности сюжета, у меня к менеджеру эстетическая претензия есть. Все–таки стоило ему в ответ на ту конструкцию, что Кинг вывалил грозно, и свою конструкцию из пальцев предъявить. Международную. Из трех.

Вот вам и нервозность. И подготовка на пол–романа. И я вам сейчас еще один случай расскажу, а вы мне объясните, какую такую домашнюю работу грабитель в городе Коламбия, штат Тенесси, мог проделать. Хотя ведь не сказать, чтобы совсем уж палец о палец не ударил до того как. И пистолет смазанный блестел, и маску в карман сунул, из дома выходя. Вроде как постарался.
И вот оно вам, его старание, планы его наполеоновские в действии. Вошел он в намеченное помещение в апреле 1995 года, маской физиономию прикрыв и пушку на присутствующий народ наставив – а народ этот почему–то не столько испугался, сколько удивился. А уж когда он заявил, что это ограбление и посему следует тут же выложить бабки на кон – народ так даже откровенно смеяться стал. Пока кто–то себя по лбу не хлопнул и не сказал: так ты, наверное, банк грабить пришел? Грабитель и говорит: банк, конечно. Так банк, ему говорят, еще в прошлом году летом отсюда съехал.
Ну, тут разбойник совсем растерялся. Так что, говорит, это уже и не банк? Ну, ему говорят: не веришь – пойди табличку у входа прочитай. Страховое мы, говорят, агентство. И кроме договоров на предмет защиты населения от пожара, наводнения и таких же, как ты, ничего в наших сейфах взять не получится.
Ну, тут он с горя всех заставил хотя бы карманы повывернуть – сто двадцать семь долларов его куш сказочный оказался – и, плюнув, ушел. Хотя с плевком, честно говоря, мог бы и до ближайшего зеркала подождать.

Вот так они, орлы эти, и готовятся. Чтобы потом уж все, как по нотам. Как вот оно у Чарлза Робертсона прошло – хотя, ежели у него действительно по нотам было, то уж очень авангардная мелодия в результате получилась, куда там твоему Шенбергу.
Намылился этот Чарлз банк в Вирджиния Бич – штат, между прочим, тоже Вирджиния – взять. И как намылился – так и взял, так что первая часть, если в виду иметь непосредственно процесс изъятия денег, действительно как по нотам прошла. Потом, конечно, дал деру, но еще до своей машины не добежав, что, как мы дальше увидим, существенно, вспомнил, что записочку, которую кассиру сунул – что так, мол, и так, я вас граблю, а потому ну–ка быстро мне отсчитать такую–то сумму, и так далее – так вот, записочка эта так у кассира и осталась. А это, как вы понимаете, вещдок – уже материал для графологии и прочей лабораторной активности.
Ну, он снова в банк влетел, к кассиру кинулся и записку назад потребовал. Кассир попался нескандальный, так что очень скоро разбойный Чарлз снова к машине своей несся. Где его ждала еще одна неучтенная неприятность. Он–то, в первый раз из банка выбежав, уже почти у автомобиля оказался – я на этом факте ваше внимание заострил – так что и ключи у него в руках уже были. А пока он, снова в банке будучи, у кассира цидулку свою взад требовал, ключи эти на стойку положил. Где по запарке и оставил, конечное дело.
Стало быть, на машине удрать уже никак не получалось – и дернул он, понятно, на своих двоих. Уйдя, между прочим, от уже нагрянувшей в банк полиции. Ну, прибежал домой, и тут с еще одной неприятностью что–то делать надо было – поскольку машина была не самого Чарлза, а его подруги, которая с ним временно проживала. Она говорит: а где ж машина? Украли, говорит. Нынче народ какой пошел – сама, дескать, знаешь.
И это, надо сказать, было самой гениальной его на тот день идеей. Потому что подруга, как оно и положено, позвонила в полицию, а уже через несколько буквально минут полицейский по имени Майк Кох эту же искомую машину в квартале от банка и обнаружил. И, поскольку ключи бандитские, забытые на стойке, теперь были у Коха в руках, он и решил попробовать – а не подойдут ли. И, конечно – с чего бы им было не подойти...
Ну, а уж дальше осталось только по адресу жалобщицы приехать – и Чарлза взять совсем тепленьким. Больше–то он никуда уж не дергался – видно, идеи начисто иссякли.

Но даже в той череде, что выше, Рональд Альберт Зидельман лидирует – и с отрывом немалым. Этот прямо как из клуба тех самых джентльменов за кассой отправился. Он в 1994 году в столице штата Айова, городе Де Мойн, двинул на ограбление Северозападного банка. Пришел, в очередь встал – все вежливо, все чин–чином. Подошел уже к окошку кассирскому и записочку положенную – ну, в смысле "это ограбление, деньги в таком–то количестве сложить в конверт или там мешок", и так далее – кассиру и сунул. А потом спокойно... к выходу направился.
Кассир кричит: Стой, дескать, разобраться надо. А Рональд ему приветливо рукой помахал и говорит: вы уж, пожалуйста, работайте пока, а я сейчас, мол, покурю – тогда и разберемся. С чем из банка и вышел.
Ну, полиция примчалась, когда Роберт как раз последнюю затяжку делал, у дверей банка стоя. Взяли его, конечно, руки за спину, наручники на запястья. Потом уже стали интересоваться: с чего это он вдруг, когда ограбление, можно сказать, в полном разгаре, от своей же работы вдруг на улицу выкатился? Рональд удивленно на полицейских посмотрел – как на чокнутых – и говорит: Так, пардон, знак же тут. "Курить в помещении банка запрещено." И под таким знаком курить, сказал, было бы крайне неучтиво.
Кстати, не думаю, что там так уж тюрягой и кончилось. Там, видимо, все–таки другое заведение было на повестке дня (хотя, честно говоря, и по всем прочим героям оно тоже плачет). Вы ж помните, как кассир Рональда окликал, перед тем, как тот пошел свою порцию никотина принять? Проблема была в том, что хотелось кассиру все–таки с требуемой суммой разобраться. Потому что в записке, где Рональд Альберт Зидельман писал про ограбление и все такое прочее, он от кассира потребовал выложить сумму... девятнадцать ТРИЛЛИОНОВ долларов. (Хотя и интересно... Что же все–таки ему кассир сказать жаждал? "Сэр, вы тут указали – триллионов. Так вы, наверное, миллиардов имели в виду?")

Вот эта вот еще, кстати, записка – что уж дважды нам встретилась. Целый отдельный мотив, в основную нашу тутошнюю тему контрапунктом вплетающийся. Чрезвычайно популярный момент очень и очень многих банковских ограблений.
Я так думаю – удобно потому что. Да вы и сами посудите. Приходит человечек наш в банк – а там же народу тьма. И тут либо всем им орать "Руки вверх", рискуя на какого–нибудь камикадзе нарваться – либо, как в случае с записочкой, тихонько свое отстоять и записочку кассиру сунуть. Внимания всех остальных нимало не привлекая.
Потому что кассир в подавляющем большинстве случаев понимает – начнись шум да гам, и первая бандитская пуля вполне может быть и его. Так что в общем и целом записка такая – очень даже эффективный рабочий инструмент.

И вот хотя сам инструмент хоть куда – но сбои дает, потому что на то же и человеки, чтобы даже таким надежным прибором, как, скажем, молоток, себе пальцы отшибать.
Вы ж помните, как Чарлз Робертсон обратно в банк за своей записочкой кинулся. Так он хоть там на предмет почерка, графологии и прочих премудростей переживал, не желая полицейским даже такого скромного шанса давать. В отличие от него Ли Уомбл, ограбивший в 1993 году банк Лафайет в штате Коннектикут, за своей запиской не возвращался. А вот ему–то как раз очень даже стоило.
Записка–то такая, она как чаще всего пишется – берется обычный приходно–расходный ордер, он же бланк, якобы вы там что–то такое хотите снять с якобы имеющегося у вас счета. И такая активность ничьего внимания привлечь не может, потому как вокруг вас масса народу тем же занимается. Ну, а уже написав всю требуемую информацию – дескать, ограбление, и чтобы мне тут же щас же столько–то и столько–то в пакет сложить – уже двигаетесь со скоростью очереди в окошко, где записку и вручаете.
Это опять же если лень дома такую загодя заготовить – а я так думаю, оно ведь труд, спины не ломающий. Причем именно из того разряда, которым бы лучше не пренебрегать, поскольку в экстремальной ситуации – в самом, то есть, виду ограбления – человеческий организм имеет склонность неожиданные штуки выкидывать и всяческие сбои давать.
Как вот оно, видимо, с Ли Уомблом и получилось. Видимо, не очень решительно он был настроен на работу – а, может, с планом действий добросовестно не посидел. И вот взяв этот бланк, он долго и задумчиво в него глядел. Написал было что–то – и опять задумался. Опять написал. Снова затормозился.
Ну, в общем, чтобы долго не рассусоливать – добил он таки злополучную свою записку. И дальше уже как в сказке – в окошко сунул, деньги взял и исчез. Тут бы и написать "бесследно", но не получается. Поскольку приехавшая полиция записку в руках повертела и обнаружила, что, помимо требования денег и прочей необходимой для грабительского процесса информации, содержала она в двух местах четко написанные имя и фамилию, которые, как выяснилось, в полицейском компьютере не на самом хорошем счету числились. Так вот, видимо, в моменты своей внезапной задумчивости – и в виду отсутствия продуктивных мыслей – стоял наш грабитель и писал привычное: "Ли Уомбл... Ли Уомбл..." Что, как вы можете догадаться, сэкономило массу хлопот довольно–таки занятым людям.

Или такой Фернандо Ривера, в 1993 году банк в самом популярном для такого занятия городе – Нью–Йорке – ограбивший. Тоже вот зарулил в заведение – и принялся записку писать. И уж не знаю, на чем он там ее писал, но вряд ли на бланке, потому что на бланке среди прочего и графа "сумма прописью" имеется. Что могло бы сеньора – или там мистера – Риверу от определенного огорчения избавить.
Он–то – всякую пропись похеривши – цифирями свое требование изложил. Дескать, так мол и так, происходит здесь ограбление, и... И тут намеревался он потребовать одну тысячу долларов – то есть 1000 получается, но то ли по запарке, то ли по недостатку образования один нолик и упустил. После чего кассир, записку изучив внимательно, ему сотенную на стойку и вывалил.
Принялся было Ривера брови сердито хмурить и глазами грозно вращать, но кассир плечами пожал и молча ему его же записку продемонстрировал. Дескать, уж извините, а я под требование сотенного не могу всякими тысячами разбрасываться, потому как у нас тут банк и, соответственно, отчетность.
Тут, конечно, крыть было нечем – и Ривера, сотенную зажав в ладони вспотевшей, из банка вылетел. Но поскольку уже пребывал в решительном и рабочем настроении, тут же в соседний банк влетел и с ходу – прямо в очереди – попытался какую–то совсем уж индивидуальную бабушку ограбить. На чем и был схвачен и повязан даже еще и не полицией, а разгневанными посетителями. Полиции уже только и оставалось, что оба ограбления на него повесить.

А от кассирской зловредности да скрупулезности очень много неприятностей возникает для грабящего народа. Не всегда, правда, без этого народа вины – но все ж... Вот, например, как оно в октябре 1993 года в городе Балтиморе вышло.
Там целых даже два грабителя в очередь в банке Харбор встали и кассиру записку сунули. Текст был такой: "У меня тут пистолет. Быстро деньги на полку, а то хуже будет." (Буквальный, кстати, текст – никакой ни на щепотку литературщины.) Кассир этот записку покрутил – и видит, что она на бланке Мэрилендского Национального банка написана. Э, говорит кассир. Так не пойдет. Как же я могу деньги отпускать по квитанции совсем даже чуждого нам финансового заведения? Они было в амбицию поперли – какое такое, дескать, заведение? Но он им объяснил: вот, говорит, видите – "Мэрилендский Национальный" написано. А у нас банк – Харбор.
Так эти двое до того от всей этой неразберихи очумели, что только и нашлись, что спросить у него – далеко ли до этого Мэрилендского Национального? Кассир им опять–таки на их же записку и указал: так вот же он, дескать, адрес, на бланке. С чем они и ушли. (И то ли у них ума хватило в том, втором, злополучном банке все–таки не нарисовываться – а полиция–то их там уже ждала – то ли стыд их заел небезосновательно, но так вот с концами и ушли, более нигде в тот день не разбойничая.)

И в Лейкленде, штат Флорида, тоже вот явившегося на дело профессионала в кассе обидели. Грабитель этот все, как положено, вроде, проделал – и очередь отстоял, и записочку кассирше сунул, ничьего внимания не привлекая. Стала она эту записку читать – и ничего понять не может. Что–то, говорит, не пойму, что у вас тут написано. Вы, говорит, конечно, извините, но очень уж у вас почерк корявый. Это вот какая, говорит, сумма указана? А это вот еще – что за слово, "ограбление", что ли?
Ну, грабитель, понятно, тут взвился, записку у нее из рук выдернул, обругал дурой – и удрал. А кассирша потом объяснила полиции, что никакая она не героиня – а просто почерк его разобрать действительно никакой возможности не было. И вот тут грабителю тому сказать хотелось бы, что не она, кассирша, дура – а он, извиняюсь, лоботряс и двоечник. Ежели знал за собой такой грех с почерком – так не царапал бы текст прямо в банке и без того дрожащей рукой, а посидел бы дома, пусть даже и потея, и с высунутым языком, и печатными буквами – но уж чтобы записка была не из одних египетских иероглифов состоящая.

Хотя в некотором непрофессионализме, может, кассиршу ту и следует упрекнуть. А то ведь подумать можно, что в ихнем банке все как один клиенты прямо–таки из общества любителей каллиграфии. Вроде среди них, клиентов, и другого народа нет – как вот, скажем, тех же врачей. Ни за что не поверю. Ежели бы у врачей денег не было в банке держать, так откуда они – за вычетом, конечно, адвокатов – у прочих смертных возьмутся? А тогда так: если уж ты у врача почерк разбираешь без особых скандалов, то почему ж по отношению к грабителю такая социальная несправедливость происходит?
Так что какую–то долю вины, пожалуй, следует и на кассиршу взвалить все–таки. А случается и так, что вина такая, считай что, целиком на ихнего брата ложится.
Вот какая история – с переменой полов – в городе Буффало, в той же Америке, случилась не так давно. Там кассир как раз мужчина был, а грабить Локпортский сберегательный банк явилась, напротив, женщина. Решительная, динамичная – и нетерпеливая.
Сунула она кассиру записку свою. Тут он и принялся ее мусолить. Одел очки, снял очки, к носу записку поднес, потом на расстоянии читать тщился. Дошел постепенно смысл. Стал деньги из ящичка выгребать. Не тот ящичек открыл, с мелкими уж очень купюрами. Пересчитал их, сложил обратно. Стал другой ящичек открывать.
Тут гангстерша эта взвилась – она уж Бог знает сколько времени на всю эту крайне нескоординированную активность взирала, а в ее положении время не только деньги, но вполне возможно что и свобода драгоценная – вырвала у растяпы записочку и из банка выбежала. Нимало, кстати, не смутившись по поводу происшедшей неприятности. Поскольку тут же заглянула в другой банк, по соседству, который с большим успехом с этой же самой записочкой и ограбила. До сих пор полиция ищет.

Вот они вам – орлы криминального мира. Последний случай тут, как вы понимаете, из ряда выпадает несколько – так что пусть и работает, как то самое исключение, что наше правило подтвердить обязано, что оно и делает. К тому же речь все–таки о даме шла, об орлице, так сказать – а они, дамы то есть, вообще все и всегда проделывают с изяществом и упорством, каковые нашему брату в штанах и не снились.
Так что считаю я, что с гастритчиком тем занудным, что всю эту разборку затеял, мы точки над "i" расставили. В том смысле, что никакой такой выдающейся роли конкретная специальность преступного элемента не играет и играть не может, поскольку процент идиотов – пугающий, естественно, как оно на всей планете в целом имеет быть – абсолютно одинаков среди налетчиков, домушников и тех, что на краже сигарет в киосках специализируются. Ну в самом–то деле – чем такой, скажем, Кришна Наранджан так уж возвышеннее того бедолаги, что по части нижнего белья проходил?
Все они, голубочки, одинаковым синим пламенем горят. Исключительно по собственной глупости. И при всем том, что разновидностей этой глупости аки звезд на небесех, все они прекрасно к общему знаменателю – к ней, то есть, о которой еще Эразм Роттердамский так похвально отзывался – сводятся.
А о разновидностях идиотизма я не просто так упомянул. Говорил я о том и в начале книжки этой, но считаю необходимым со всей энергичностью подчеркнуть еще и еще раз: многие из вещей, нами по другому совсем ведомству проводимых, на деле есть не что иное, как того же идиотизма производные. Мы тут поминали в этой связи среди прочего и жестокость, и жадность, и прочие малосимпатичные черты человеческого характера. Однако любое – и я так понимаю, действительно любое – качество при откровенном недоборе или, наоборот, явном пережиме точнехонько в рамках все той же непроходимой глупости приземляется.
Любое – еще раз и скажу. Я, например, к религиозным чувствам – своим собственным или ближнего – с полной серьезностью и полагающимся пиететом отношусь. Но ведь не вчера народ подметил – "заставь дурака Богу молиться, он себе и лоб расшибет". То есть, если уж такая высокая духовная потребность в состоянии в совсем даже недружеский шарж на себя саму трансформироваться – что ж о других–то говорить...
Так вот и вертится колесо по раз заведенному порочному кругу. Где религиозность превращается в фанатизм, человеколюбие в абстрактные гуманистические теории (доходящие на практике до жестокости чудовищной), вера во всеобщее братство в презрение недоумка к собственному народу, почтение к закону в преклонение перед тираном – за пол всего оборота, где, с высшей своей точки съехав, все это в самом надире оказывается, уже оттуда безусильно соскальзывая в общепланетарный отстойник тысячелетиями копящегося дерьма.
И даже в оценках всей этой ситуации мы точно так же со всем колесом и движемся. То визжим от восторга, как бабуины себя в грудь кулаками дубася, о том, что человек есть мера всех вещей – то, уставши от этого занятия, начинаем на небеса косо поглядывать, злобствуя по поводу того, что вот, дескать, не планету нам подсунули, а сплошное отхожее место.
Ну да ладно. Совсем уж мы в метафизику рухнули. Пущай уж лучше этим делом мошенники–философы занимаются, все эти шеллинги–дюринги–виттгенштейны. (Последнего–то, честно говоря, я тут больше для рифмы приплел. Он вообще–то из них всех самый, пожалуй, что и порядочный. Он, Виттгенштейн этот, между прочим, как–то собратьям своим ткнул прямо в морду: ни хрена, сказал, ваша философия не говорит и сказать не может. Ты, сказал, прежде чем на предмет бытия и что там чего определяет, разобрался бы с наипростейшей мыслишкой своей. Типа "Маша ела кашу". И то, сказал, шестеренки у тебя встанут со скрежетом. А туда же, вашу мать – космос, человек, категории... И с прочими, говорят, после этого даже пиво пить не ходил – а это у них святое, что нам и автор "Материализма и эмпириокритицизма" подтвердил бы, когда с другом Цедербаумом кружечку за кружечкой в Цюрихе засаживал. На партийные, между прочим, деньги.)
Так что ну ее нахрен, всю эту философию. Мы–то собрались – ежели кто еще помнит – поразвлечься. Вот это самое – всем эмпириокритицизмам вопреки – делать и будем, переводя наши глобальные рассуждения на рельсы конкретности, к тому же применительно все к тому же сегменту нашего биологического вида, о котором у нас речь и шла. К уголовному, то есть, элементу.
Вот и у него, у элемента этого, как мы уже заметили, единство и борьба противоположностей по полной программе катят. Как оно, к примеру, в случае с тем же хладнокровием обстоит. Пока оно себе тождественно, то все, вроде, как–то и ничего. А как только в пережим да в карикатуру пошло, как только переход количества в качество обозначился, так оно тут же в собственную противоположность сигает – и ну само с собой бороться. В полном соответствии со строгими законами диалектики. (Нет, ну что ты скажешь! И сам зарекался, и Виттгенштейн вон советовал как настойчиво – а оно все вот это вот, годами накопленное, так и прет... Хватит, в самом–то деле. "Маша ела кашу" – вот она, истина, с которой бы расколупаться. А все остальное и вправду от лукавого.)
Так вот, о хладнокровии все том же. Как только понесло его за рамки золотой уравновешенной середины, так и получаем всевозможные варианты неколебательного похренизма. (В смысле, "меня не колебает, потому как мне по хрену".) В каких–то житейских ситуациях оно для такого за рамки вышедшего индивида и ничего – как в политике той же или даже и на рабочих каких местах (хоть бы у тех же врачей – в конце концов, помирать–то не им, а пациенту). Но уголовнику нашему это если боком выходит, то сугубо персонально.

Например, в городе Кентон, штат Массачусетс, такой неуловимый вор обретается, что у полиции и газет даже прозвище получил – "Мягкоступ". Он у них там в одном только 1995 году с десятка полтора квартирных краж провернул – что, конечно, для "Книги рекордов Гиннесса" никакой не результат, но тут речь не о том. А о том речь, что он, Мягкоступ этот, до того собственным хладнокровием упивается, что ведет себя на работе своей уже прямо–таки и по–хамски.
Мало, что жилища он обворовывает в полном пристутствии ничего не подозревающих хозяев (дело обычно глубокой ночью происходит, так что они, как и положено, спят). Так ведь еще, собрав вещички изъятые в мешок, всегда этот "человек без нервов" (тоже из газетных восторгов) направляется на кухню, где устраивается перекусить. И опять–таки не так, чтобы полез в холодильник, вынул там колбаски, съел да и ушел – нет, ему, видите ли, надо горяченького. Так что он себе то яичницу какую с беконом сообразит, то чайку свеженького запарит. Хладнокровный очень.
Так вот, не выловили его пока. Так себе все и ходит по острию, ступая мягко. И всем прочим подавая крайне дурной пример, потому как на такой работе ни расслабляться, ни отвлекаться категорически нельзя. Ты ж в конце концов, домушник, а не авиадиспетчер какой. И при неожиданном, а тем паче огорчительном раскладе только твоя задница на кону, и ничья больше.

Потому никакой жалости к Брету Вули, например, от меня и не ждите. Залез он, этот Вули, в 1995 году в дом один в Сакраменто, в Калифорнии. Ну, залез правильно, ничего не скажу – момент выбрав, когда хозяев в дому том не было. Сгреб, значит, все вещички приглянувшиеся – стереосистему дорогую, видеокамеру, еще там чего–то. Сгреб – и даже уже у дверей сложил. А потом и остановился.
Возжаждалось ему вдруг по воровской его дерзости да лихости еще и ублажиться чуток телом и душою. И отправился он в ванную комнату, где устроил себе ванну с пеной душистой розовой, да в нее и залег. Дескать, иной другой, такое дело провернувши, уже бы в норе какой сидел да зубами лязгал. А я вон каков ферт – весь в ароматной пене.
С каковой мыслью приятной и заснул.
Хозяева вернувшиеся, конечно, с удивлением вещички свои кровные на пороге обнаружили. Но с еще большим удивлением узрели они в своей собственной ванне совершенно незнакомого им субъекта, отдыхающего от трудов праведных с легким даже подхрапываньем. Но сразу будить не стали. Пускай еще поспит чуток – пока полиция подъедет. Что через пяток минут и случилось.

Или вот вам еще один, Хуан Тамалатксе из Калифорнии. Залез, значит, в квартиру одну – и давай шурудить. А тут как раз хозяйка, Мора Лейн, с сыном своим малолетним стала ключом своим законным свою же дверь открывать.
Ну, Тамалатксе (заррраза, знать бы еще, как он сам фамилию свою произносить умудряется) под кровать нырнул быстренько – и затаился. Что вполне нормально и, как вы понимаете, за рамки рабочего кодекса пока никак не выходит.
В общем, он себе под кроватью лежит, а мама с сыном – тут же на диване расположившись, квартирка–то маленькая – телевизор глядеть настроились. Полчаса глядят, час. Сами знаете, как оно увлекательно бывает – думать–то ни хрена не надо.
И стало Тамалатксе все это очень обидно. Они себе, дескать, отдыхают – а я что, хуже? (И без той ведь даже мысли, что они–то у себя дома ввечеру сидят, заслуженный, можно сказать отдых – но ты ж, лоботряс, на работе!) В общем, свернулся клубочком поудобнее – и заснул себе. Сладко заснул. С храпом даже богатырским.
От которого мадам Лейн с сыночком подскочили тут же – и шепотком в полицию звякнули. А те, приехав, уже разбудили. И, как газеты писали – не без труда.

Между прочим, с этим делом у них – спать на работе – прямо какая–то эпидемия. В порушенном Нерушимом такой народ обычно в пожарники шел, если помните. На Западе с этим делом похуже, поскольку у них в пожарниках отоспаться сложно. У них мало что тренировки, почитай, каждый день, так еще и выезжают не только на пожар как таковой, но и на любое происшествие – типа даже дорожно–транспортных (в том числе и не из самых великих). Ну это ладно, тут не о них, собственно, речь. А о том лишь, что не отоспишься там при пожарной–то каланче.
Казалось бы, оно и воры по тому же ведомству должны проходить. Даже вот и строки народом сложились: "Кому не спится в ночь глухую". В том смысле, что вору, разведчику и всякому там прочему профессионалу того же ночного профиля. И вот по теории так оно, вроде, и должно быть – а на практике процветает все тот же неколебательный похренизм.
Да вот хоть один даже год наугад выдернуть – 1993–й. Вот она вам, россыпь.
В январе: в Глендейл, штат Калифорния, полиция, приехавшая на вызов, арестовала – предварительно разбудив! – Даниэля Маркоса Санчеса. Залез он в гараж один, машину вскрыл, на сиденье забрался – и заснул. В почетном окружении отмычек, хомок и прочего воровского инструментария.
В марте: Чед Эрик Филлипс в штате Огайо забрался в кабину грузовичка – чужого, понятно – с целью его банально угнать. Пошурудил там под рулевой колонкой, чтобы, значит, провода зажигания обнажить на предмет завести – да видно притомился за такой–то изнуряющей работой. И – заснул. Снова полицейские будильниками работали.
Опять же в марте: в городе Анахейм в Калифорнии. И того веселей история вышла. Там Брайан Мэйн в дом влез – с целью, конечно же, грабежа. Но прокололся довольно быстро. Соседи, что–то такое подозрительное заметив, тут же сообщили куда надо. Полицейские, поскольку не без оснований предполагали, что Мэйн этот вооружен, дом окружили и стали его через мегафоны попеременно то пугать, то уговаривать. Ну, он там тоже чего–то отгавкивался да грозился. А потом устал... да и залег спать. Так что стражи порядка еще себе в мегафоны порыкали, пока им такой монолог не осточертел и они в дом не вошли. А уже войдя – разбудили хором.
В июне: в городе Грин Форест, штат Арканзас, два бандита ресторан ограбили. Взяли, то есть, кассу. Приехала, конечно, полиция. Стали, как положено, вокруг смотреть. Пока один из работников ресторана этого на паркинг, к ихнему же ресторану относящийся, не глянул. А на паркинге том, в автомобиле, те же отработавшие свое два бандита – Эдди Леон Спенсер и Майкл Шеннон Брэдли – с добычей на коленях и спали крепким себе сном. И это, конечно, сюрреализм и все такое прочее, но сидят они теперь очень даже реально.

Интересно, что не только воры да грабители прямо из объятий Морфея за решетку летят. И с наркотиками который народ – по теории вроде как серьезный да башковитый – еще даже и как. В упоминавшемся уже городе Лафайет, что в штате Индиана, заснул один типчик за рулем автомобиля – прямо у окошка заказов в ресторане одном. Ну, полицейский подъехал на предмет перекусить – а машина впереди ни мычит, ни телится. Он и вышел глянуть. И видит, что спит себе, значит, гражданин за рулем, на полу автомобиля бычков – окурков, в смысле – из–под косяков с дурью валяется с десяток. И запах, который в тренированный полицейский нос с ходу шибанул. (В завершение композиции обнаружила еще полиция и целый кирпич все той же дури – прессованной – в багажнике.)
А в Ист Провиденс, штат Род Айленд, утомленный уж я не знаю каким там солнцем Брайан Коста тоже за рулем к Морфею отлетел. Но в месте еще более несуразном – на самом въезде на скоростную трассу, где, если кто знает, машины как раз скорость до своей положенной сотни и набирают. Тут, конечно, полиция не приехать просто–таки не могла. А приехав, увидела, что действительно спит индивид. С... пятью солидного размера пакетами кокаина ПРЯМО НА КОЛЕНЯХ.

Вот вам и похренизм. И "меня не колебает". Интересное у нас дельце выходит. А кого ж он колебает, твой срок тюремный – меня, что ли?
Конечно, не в одном только настойчивом желании вздремнуть похренизм этот проявляется. Суть–то его в общем выражении такая, что – а хрен ли мне трудовая всякая дисциплина, когда очень хочется? И мне ли при моей крутизне кого и чего бояться?
Может, конечно, что и некого. Разве что – в таком–то раскладе – себя любимого. Который для себя же в силу лихости, дерзости, насыпанного сверх меры хладнокровия и суммирующего все идиотизма – врагом еще тем может оказаться.
Как оно во всем блеске проиллюстрировано в истории грабителя одного – из туманного Альбиона родом. (Ну ладно, уже и повыпендриваться нельзя. Из Англии, короче – теперь нет вопросов?) Залез он, значит, в городе Сэйлсбери в больницу Одсток. Нет, не за дурью – наркоманом не был, зачем мне на человека наговаривать. Ну, залез – и не без ловкости, между прочим, под носом у охраны в служебные помещения проникнув.
И вот натаскал он там по мелочи – аппараты сотовые телефонные, пейджеры, прочие технологические штучки–дрючки из не особо тяжелых. Оно бы пора и домой, а тут... А тут наткнулся вдруг на аппарат ультрафиолетовый. Для загара.
Тогда–то, на месте прямо, хош его и обуял. Дескать, ни за что не уйду, порцию загара не приняв. Потому как где же тут, дескать, в туманном моем Альбионе (да в Англии, Боже ты мой, я же уже объяснял!) я хоть мало–мальски бронзового оттенка добьюсь? С чем оголился – и под машину с желанным ультрафиолетом сиганул.
И так ему сладко эта процедура пошла, что валялся он под кварцем этим, что на твоем пляже – целых сорок пять минут. При том, что аппарат, как выяснилось, был весьма специфический, предназначенный для регенерации кожи у ожоговых пациентов. Мощный такой – профессиональный – аппарат. С максимально допустимым сроком пребывания под ним – в... ДЕСЯТЬ СЕКУНД.
В общем, представляете, что за порцию грабитель наш отхватил. Встал, потягиваясь. Стал было одеваться – больно что–то свитер–то натягивать. И уже не просто больно – а даже и очень больно. Накинул кое–как халат врачебный, тут же висевший – и деру.
Кое–как доехал до другой уже больницы, в Хэмпшире. Шкура вся в пузырях, орет благим матом. Ну, пока врачи с ним возились, один–то и заприметил, что явился этот бедолага в медицинском халате на голом теле. Отчего на всякий случай в полицию и позвонил.
Конец истории такой, что и шкура слезла к чертовой матери – да как еще слезла, кусками да лохмотьями – и полиция его уже в свою спецклинику препроводила на предмет отлежаться до того как. Но шрамы, врачи сказали, от ожогов этих ужасающих – это уже на всю жизнь. Даже на ту ее часть, что на свободу придется.

На близкую вполне тему и в Бразилии солнечной случай случился – в ноябре 1993 года. Там на фабрику клея в городе Бело Оризонте забрался вор. Если кто интересуется, что такого можно попереть с клеевой фабрики, то ответ может оказаться и несколько неожиданным: клей. Понятно, что вор этот, Эдильбер Гимараэш, бидоны синтетическим клеем наполнить полез не от того, что клеить ему что–то там в огромных тем более количествах приспичило. Будучи токсикоманом – из тех, что в виду отсутствия доходов, позволяющих на более светский кокаин сесть, от клея тащутся – он клей этот слямзить предполагал на предмет личного употребления. Ну, и не без того, чтобы с корешами поделиться – а равно и на излишках заработать копейку–другую.
Конечно, кража такая не чета тем случаям, когда, скажем, урановое топливо для последующей перепродажи тянут – но кража тем не менее. Работа, иными словами. И вот русский народ на эту тему высказался категорически: "Кончил дело – гуляй смело". Уверен, что и в закромах бразильского – или уж хотя бы португальского – фольклора тоже что–нибудь на этот счет сыщется. В смысле, дотащи свои бидоны куда ты их тащил – а там уже хоть убалдейся.
Но о какой такой трудовой дисциплине может идти речь, когда – хош. И ведь понять воришку где–то, пожалуй, и можно. Прет они свои два ведра кайфу, а вокруг–то того же кайфу – море разливаное! Поставил, значит, бидоны на пол – и нюхнул. От всей, то есть, души.
Отчего и разобрало довольно скоро и довольно круто. Повело, зашатало, вдарило по аппарату вестибулярному – и приземлился Эдильбер на четвереньки, оба свои контейнера перевернув. А клей этот синтетический был из разряда суперклеев – тех, что и сохнут молниеносно, и схватываются что твой цемент. Так вот – на карачках – грабитель и застыл.
В таком не самом достойном положении его и застали поутру рабочие, в цех явившиеся. Да и полиция тоже, потому как, когда она приехала, отодрать Эдильбера еще не поспели. (Тут, конечно, иной читатель, на двусмысленность с еще додемократических времен ориентированный, по поводу последней фразы зубы оставшиеся скалить примется. Ну и пусть себе скалится, а переписывать все равно не стану. Пусть каждый себе и судит. В меру своей индивидуальной испорченности.)

А в том же 1993 году в Сан–Франциско вора одного арестовали. За мелочевку, в общем–то – но закон есть закон. Деймон Вашингтон взят был с поличным на том, что поволок было несколько кассет с любимой музычкой из музыкального магазина. Ну, взяли его, значит – и стали персональные данные проверять, компьютер запрашивать. И выяснилось, что находился этот мистер Вашингтон на момент своей кражи в довольно таки серьезных бегах, только что дернув из своего исправительно–трудового заведения, где ему было еще сидеть и сидеть.
Полиция, конечно, задумалась. Беглый зек – он ведь по магазинам особо не ошивается, он поскорее стремится до норы знакомой да укромной добраться и в нее же залечь. Что, как выяснилось, Деймон Вашингтон и собирался сделать – и даже автомобиль для такой цели угнал. Но когда подумал он, что предстоит ему ехать до родного Лос–Анджелеса под одно радио только – кассеты в угнанной тачке эстетическим его потребностям не совсем соответствовали – так и возмутилась жаждущая высокого искусства душа. Отчего и двинул в магазин – по велению души и ввиду полной заторможенности всего прочего организма, включая, естественно, и головной мозг.

Вот он вам, эстетизм, который еще пан Гашек на чистую воду вывел, объяснив, что с ним и как. Горят и на нем, как мотыльки на свечке. Как Вашингтон этот сгорел. Или как Эрик Уилсон из Роанок, штат Вирджиния. У того такой эстетический задвиг был, что ни за что не мог он в неначищенных штиблетах передвигаться. И я не говорю, в грязных там. Нет, именно сиять должны были башмаки – и сиять ослепительно. И никаких компромисов в этом деле мистер Уилсон не терпел.
Надраивал он свою эту обувь по нескольку раз на дню. Ну, тут что скажешь – имел право. (Хотя газеты и умолчали на предмет того, с какой частотой он, скажем, нижнее свое белье менял.) Право, повторяю, имел – кабы не шло это занятие вразрез с его же профессиональной деятельностью. С воровской, то есть, работой, поскольку был мистер Уилсон убежденный и классический домушник.
Ведь до того эстетизм его дошел, что и на дело он всегда отправлялся с баночкой ваксы и тряпочкой. Чтобы, значит, если в процессе какая муха на какой–нибудь из башмаков какнет, тут же это дело опять до зеркального блеска исправить.
И дочистился, понятное дело. Один дом взявши и после очередной зловредной мухи порядок с башмаками наводя, оставил, конечно, и тряпочку свою, и баночку ваксы. Что было бы потерей и не такой великой – сколько там такая вакса стоить–то может – не будь на той же баночке полного набора отпечатков его же, мистера Уилсона, пальцев.
Зато теперь раздолье. Хоть сутками надраивай – у них там в тюрьмах распорядок на этот счет вполне гуманный.