Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Эпоха Ренессанса

ОГЛАВЛЕНИЕ

3. Любовь и брак

Иметь счастливого соперника — такова неизбежная судьба мужа. А раз это так — ибо каждый день случается, что "девушки, когда-то нравственные и целомудренные, превращаются под конец в похотливых женщин, ведущих себя так, как будто хотят вознаградить себя легкомысленной жизнью за то, что ими упущено было благодаря стыдливости", — то сатирики советуют мужьям примириться с этим и ко всему отнестись добродушно. "Верь ей даже тогда, когда увидишь ее на ложе с любовником!"
— саркастически советует Мурнер мужьям в своем "Gauchmatt". И совету этому буквально следовали сотни мужчин, так что Себастьян Брант вполне прав, когда восклицал: "Ныне легко переносят позор, которым покрывает нас женщина. У мужчин крепкий желудок, и они могут многое вынести и переварить". Или в другом месте: "Прелюбодеяние не доставляет ни горя, ни страданий, ибо его не принимают близко к сердцу".
Но если женщину бранят за то, что в ее верности можно быть уверенным только в момент, когда она "отдается", как это грубовато и остроумно символизировано в рассказе "Кольцо Ганса Карела", и если с женщиной нужно поступать по насмешливому выражению французов "Qui voudrait garder une femme
— n'aille du tout a 1'abandon. II faudrait la fermer dans une pipe; Et en jouir par Ie bondon"*, то женщины ловко парируют подобные обвинения. У них не одна, а сотни серьезнейших причин не соблюдать верности. В литературе новелл и шванков эти причины подробно изложены и выяснены.
Первый и главный мотив, приводимый женщинами для оправдания их неверности, — это право мести за неверность мужа. Жена заявляет: "Тело мое еще прекрасно, и грудь моя еще не увяла, а ты пасешься на чужом лугу". При таких условиях мужу нечего удивляться, что и в его огород ворвется чужой и примется "обрабатывать его поле".
Второй мотив, которым жены оправдывают свою неверность, — это неспособность к брачной жизни их мужей. У мужа в голове дела и заботы, он ночью нуждается в покое и не думает о любви,
"Тот, кто хочет уберечь женщину, — не должен все оставлять. Следовало бы упрятать ее в трубку и наслаждаться ею через "втулку". Ред.

273

или он стар и бессилен, или он долго путешествует — все эти жены, которым "холодно в постели", нуждаются в друге, который разогнал бы их скуку, "всегда охватывающую одиноких женщин". Клеман Маро поет: "Если у женщины плохой муж, она всегда будет печальна! — промолвила девушка. — Для нее было бы лучше спать одной". Однако ее кроткая сестричка воскликнула: "Против плохого мужа существует хорошее средство. Надо взять себе друга дома".
Частое, долгое отсутствие мужа дома — начнем с этой последней причины — делает женщину больной, так что она видимо худеет, ибо ничто так не истощает женщину, как "неудовлетворенная любовь". Когда одинокая хозяйка скрашивает своей любовью гостеприимство, оказываемое симпатичному гостю, когда она посылает украдкой любовное письмецо молчаливому любовнику, приглашающее его на ночное свидание, то она делает это всегда исключительно из любви к отсутствующему мужу. "Она не хочет доставить ему огорчение встретить по возвращении вместо упитанной кобылки, которую он оставил, изнуренную клячу в конюшне". И так как жена редко хочет отстать от других в таком самоутверждении, то исключение только подтверждает правило. "Когда мужья отправляются на ярмарку, в доме не остывают постели для гостей". Последствия не заставляют себя ждать. В одном стихотворении говорится: "Многие удивляются, что мещане красивее благородных. Но это имеет свою причину. Часто благородные господа приезжают к ним и надолго остаются в городе, между тем как бюргер заседает в городском совете или отправился с другим купцом в далекие страны. Его жена не боится господ, они ей милее мужа. Одна откажет, другая согласится. Вот почему ныне бюргеры выходят более благородными, чем господа".
То же самое случается, когда мужья отправляются в Рим или на паломничество. В таких случаях сами представители церкви стоят за справедливость: пусть каждый, муж и жена, удостоятся благодати по-своему. "Когда мужья паломничают в Рим, монахи их женам дают отпущение на двести семьдесят дней". Когда паломники возвращаются домой, они могут воспользоваться "благословением, не затратив труда".
Там, где "муж вечно в отсутствии" ввиду старости и дряхлости, жена также совершает благочестивое дело, если "простаивает домашнюю обедню с юношей", ибо нет высшего греха, как легкомысленно обращаться с жизнью. Вечный "пост на ложе"

274

приводит к "ранней смерти". Женщина, вышедшая за старика, имеет вдвойне причину изменить ему, так как старики первые нарушают данную клятву и даже в первый день не исполняют того, что обещали. Поэтому и жена не обязана держать своего слова и имеет право позабавиться с юношей, который может ей дать то, чего не может дать муж и без чего ее жизнь была бы одной беспросветной печалью. В сатирических листках и рисунках юноша, любовник молодой женщины, всегда носит гордую шпагу или кинжал — символ неизношенной силы.
Впрочем, по мнению каждой жены, ее муж — все равно, старик или нет — никогда не на высоте положения. Антуан де ла Саль написал целую книгу о судьбе, ожидающей мужчину в браке, — "Пятнадцать радостей брачной жизни". В седьмой говорится: "Какова бы ни была жена, существует одно правило брачной жизни, в которое каждая верит и которое каждая соблюдает,
276

а именно: мой муж худший из всех и совершенно неспособен к любви. Так говорит или так думает о муже каждая жена".
На самом деле все это, однако, лишь дешевый предлог, чтобы скрыть главнейшую и истинную причину женской неверности: огромный любовный аппетит многих женщин, не довольствующийся одним мужчиной или жаждущий новизны. Положим, в последней причине часто повинны мужья, расхваливающие друг другу тайные прелести и любовное искусство своих жен, создающих им на земле земной рай. Почему один говорит: "Тело моей Лизочки бело, как снег, бедра ее подобны двум гордым колоннам, а грудь ее тверда, как мрамор". Почему другой отвечает: "Руки моей Варварочки мягки, как бархат, а любовь ее сладка, как мед, смешанный с бальзамом". Так как мужья это делают так охотно и так часто, то сатирики основательно отвечают: кто расхваливает свою жену публично, тот сам виноват, если его друзья начинают ластиться к ней и если тщеславие побуждает жену доказать, что муж говорил правду и не преувеличил ее красоту и ее искусство любить.
Однако на такое самооправдание женщин моралисты возражают: большинство женщин все равно берут себе любовника из врожденной похотливости, так как последний доставляет им больше опьяняющей радости и такие наслаждения, которых они тщетно ждут от мужей. И действительность, заявляет и доказывает Антуан де ла Саль, подтверждает их предположения. Любовник гораздо лучше удовлетворяет жажду любви, нежели муж. Объясняется это тем, что все мысли любовника сосредоточены на достижении своей цели. Он всегда надеется на то, что его мольбы будут услышаны. Его любопытство никогда вполне не удовлетворено, и потому он горит огнем каждый раз, когда предстает перед возлюбленной. Так как он вынужден использовать каждый удобный момент, то он всегда предприимчив и никогда не упускает случая доказать свою способность любить. "Если раньше жена считала мужа слабым и плохим, то теперь она уже убеждена в его полной негодности" и считает себя вдвойне вправе изменить. Все это Антуан де ла Саль обосновывает детальнейшим образом.
Любовник имеет в глазах женщины, по словам де ла Саля и других, еще целый ряд преимуществ. Во все стадии ухаживания он более пылок, чем муж, он обыкновенно также и менее деликатен, чем тот, он научает ее утонченным удовольствиям, которые доставляют проститутки, и он прежде всего смелее и дерзче. А как раз смелость возбуждает женщин и повышает наслаждение их любовных предприятий. С презрением относятся поэтому к любовнику, который протягивает руку к желанному плоду лишь тогда, когда нет решительно никакой опасности. Напротив, чем более дерзок любовник, тем больше у него шансов на

277

осуществление своих надежд. Жена найдет средства удовлетворить его желание даже в присутствии мужа, дать ему возможность восторжествовать над ним, стоя рядом с ним. Антуан де ла Саль пишет об этом следующее: "Случается, что любовник хочет с ней говорить и не желает ждать. Тогда он приходит украдкой ночью и прячется где-нибудь в погребе или в конюшне или же, не в силах удержаться, врывается в спальню, где спит ее муж. Некоторые женщины не могут отказать в чем-нибудь таким любовникам и воспламеняются к ним еще большей любовью, хотя бы им и грозила гибель".
Подобная смелость часто служила новеллистам материалом для сатирических шуток, например, Боккаччо, Морлини, Адельфусу, Фрею и многим другим. Соль этих новелл заключается обыкновенно в том, что любовник по недоразумению наталкивается на мужа, а не на жену и подвергается изрядной встрепке, или в том, что жена в критический момент не только спасает себя и любовника смелой выдумкой -- "это домовой возится в комнате" и т. д., но даже доставляет любовнику таким образом возможность и впредь наносить ночные визиты алчущей любви даме. Подобная смелость послужила также сюжетом многих картин. Что такие случаи были не редкостью, доказывает уже то обстоятельство, что в одном собрании французских законов XVI в. таким именно образом символически изображена глава о прелюбодеянии.
Самым основательным, быстро успокаивающим все ее угрызения совести мотивом в глазах женщины нарушить данную клятву является ее убеждение в необычайной физической силе известного мужчины. Если эта причина побуждает девушек выходить замуж предпочтительно за таких людей, хотя бы они и были низшего происхождения, то она же заставляет замужних женщин забывать все клятвы верности, все свои обязанности, все правила приличия и все классовые предрассудки. Необычайная физическая сила облагораживает раба в глазах княгини, носильщика — в глазах аристократки, заставляет монахиню забыть свой обет, подчиняет самую гордую женщину самому грубому извозчику и окрыляет дух женщин, становящихся неистощимыми на хитрости, чтобы добиться своей цели. Поджо, Морлини и Корнацано доказывают справедливость этого наблюдения относительно итальянок, Бебель, Фрей и Линденер — относительно немок, Брантом и другие — относительно француженок, английские хронисты — относительно англичанок. Вот несколько заглавий таких рассказов: "О паразите, в которого влюбилась благородная дама", "О монахине, отдавшейся извозчику" (оба рассказа принадлежат Морлини), "О герцогине, возалкавшей мужской любви" (из хроники графа Фробена фон Циммерна), "Умному достаточно не-

278

скольких слов" (Корнацано), наконец, укажем на описания английских придворных дам в мемуарах Граммонта. Кроме того, этот взгляд довольно своеобразно обнаруживается в целом ряде поговорок, пословиц, загадок и стихов на всех языках.
Указанная главная причина женской неверности служит также частым сюжетом для сатиры. Достаточно привести для примера сатиру Ариосто на похотливых женщин, распространенную также в виде иллюстрированного летучего листка, притом, как часто бывает в таких случаях, на двух языках — итальянском и французском. Основная мысль этой сатиры вкратце следующая. Дворянин Джокондо призван ко двору. Грустно прощается он с женой, которую считает настолько же верной, насколько она пре-

279

красна. Не успел он отъехать, как ему вспоминается, ;то он забыл на постели амулет, подаренный ему женой на прощанье. Он возвращается назад, неслышно входит в спальню и ие верит своим глазам. Он видит жену, которую считал образцом супружеской верности, в объятиях одного из слуг. Так как они заснули, то они и не замечают дворянина, который так же неслышно покидает комнату. Печаль его не знает границ, к он не может забыть нанесенного ему позора.
Но вот однажды он видит королеву в объятиях безобразного карлика шута. Убедившись, что и королей ждет та же судьба, он снова проникается жизнерадостностью, и так как король тоже покидает жену, то оба принимаются странствовать по свету в сопровождении подруги, любовью которой они пользуются сообща. Они устраивают дело так, что им не приходится бояться ее измены. Однако их ожидает и здесь разочарование... Убедившись наконец в ее обмане, король и дворянин приходят к убеждению,

280

что каждая женщина готова изменить, когда искушение велико, и оба возвращаются домой.
В результате в календаре рогоносцев не осталось такого дня, когда бы у них не вырастали рога.
Если свободная любовь противоречила интересам как мелкобуржуазной, так и крестьянской и пролетарской семьи, если в этих классах обоюдная неверность при всей своей нередкости была индивидуальным несчастным случаем и обыкновенно и ощущалась таковым, то иначе обстояло дело с браком в купечестве и в примыкавших к нему городских слоях, а также в придворной аристократии.
Как уже указано выше, увеличившаяся торговая прибыль освободила женщину от домашней работы. Женщина получила таким образом возможность заниматься и другими предметами, литературой, наукой, искусством. Так появился тип virago — женщины, живущей для науки и искусства, тип ученой женщины. Так как человек, освобождаясь экономически, стремится прежде всего к тому, чтобы понять себя и свои отношения к обществу, то естественно, что в первую голову подвергли критике, контролю и ревизии половые отношения, что стали охотно размышлять над любовью как самоцелью. Неизбежным последствием было то,

281

что в этих классах возникли и распространились также более свободные половые отношения. "С юношеской отважностью опрокинуло революционное крупное бюргерство устои патриархальной семьи, единобрачие" (К. Каутский). Свободная любовь стала в этих классах возможностью, а потом и естественным явлением, так как не представляла уже опасности для семьи.
Так как эмансипация женщины в этих классах (она затронула сравнительно небольшие слои населения) покоилась исключительно на том, что женщина превратилась из необходимой участницы в производственном процессе "в ненужный, и притом эксплуатирующий, элемент", то новая половая свобода отражала в этих классах не столько общее освобождение и рост умственного и нравственного развития, а в гораздо большей степени принципиальную разнузданность.
Женщина прежде всего эмансипировалась от священнейших материнских обязанностей. Не потому она так поступила, что ставила культ науки и искусства выше материнства, а потому, что материнство и его обязанности плохо влияли на ее качества предмета роскоши, следовательно, исключительно в интересах неограниченной возможности наслаждения. "Другая женщина кормит ее ребенка, чтобы ее грудь и тело оставались чистыми и нежными".
Если нравственная разнузданность на этом полюсе общества, на его вершине, была неизбежным явлением, то не менее неизбежным явлением была она и на противоположном полюсе, у тех классов, которые находились в процессе разложения или преобразования, и у тех, которые были осуждены на гибель. Классы, потерявшие свое историческое право на существование и превратившиеся в простых социальных паразитов, а также классы, находящиеся в состоянии полного брожения, всегда предрасполагают своих членов к половой разнузданности, ибо процессы брожения и гниения обнаруживаются одинаковым образом. Мы уже выяснили в первой главе причины этого явления и потому отсылаем читателя к этой главе.
В процессе разложения и преобразования в конце Средних веков находились два класса: рыцарство и крестьянство.
Было уже указано, что рыцарский культ любви был процессом не только обновления, но и гниения. Он и вошел в жизнь прежде всего как процесс гниения. Разумеется, если смотреть на этот процесс под углом зрения вечности, то он представляется нам в очаровательной дымке поэзии. Художественные документы, созданные рыцарской любовью, так своеобразны, что во всей

283

литературе трудно найти что-нибудь аналогичное. Наиболее характерными и важными произведениями являются столь основательно прославленные провансальские альбы*, немецкие "Песни утра", в которых изображается прощание рыцаря со своей дамой, осчастливившей его своей любовью. Страж на башне — патрон обоих тайных любовников. Стоя на башне, он трубит в рог, приветствуя утро, и звуки его песни должны пробудить ото сна утомившихся влюбленных, чтобы осчастливленный любовник мог вовремя покинуть гостеприимное ложе дамы обманутого феодала и последний
Альбы — в поэзии трубадуров утренние песни. Ред.

284

не накрыл обоих прелюбодеев in flagrant! (на месте преступления. — Ред.).
"Пора, пора, настало время. Так пел нам на заре страж. Все, кто влюблены, слушайте и запомните себе: то поют птички в роще. Соловей и другие птицы звонко поют и будят нас своим пением. Я вижу, как занимается день".
Даже тот, кто лишен поэтического чутья, согласится, что от этих песен веет благовонным утренним воздухом, весенней порой обдающим виски. И в самом деле, в них веет утренним воздухом только что родившейся в мир индивидуальной половой любви, высшего завоевания человеческой культуры.
Однако только это художественное зеркало отличается такой кристальной чистотой. Стоит только снять с этого явления поэтический покров и прозреть за ним действительность - - и перед нами предстанет иная картина и мы увидим только гниение

285

и больше ничего. Какой стереотипный факт скрывается за этой идеализацией? Брак беспрерывный обман — вот смысл этих песен. Обманывать мужа — высший закон любви. Правда, рыцарский брак, как брак всех господствующих классов, покоился исключительно на условности. Однако только открытое возмущение и мужественное освобождение от безнравственных оков может наполнить нашу душу восторгом и уважением. Однако такой поступок не приходит в голову ни одной тогдашней женщине. Месть природы выражается в коварном обмане, в систематическом желании сделать мужа отцом чужих детей.
Если во всех поэтических произведениях и говорится только о награде любви, но решающим все же является всегда конечный результат. В большинстве случаев этот конечный результат — незаконная беременность женщины, позволившей рыцарю служить ей. Большинство дам рыцарей не только разрешали это, но их высшим честолюбием было, если рыцарь носил их цвета. Объятия дамы — вот та награда, которой домогаются и которая обещается. Это высшая награда, которую можно предложить,

286

так как примитивная культура эпохи видит в половом акте высшее наслаждение, которое может даровать жизнь.
Но если торжество обеих сторон и заключалось официально в том, чтобы обмануть мужа дамы и доставить друг другу тайные наслаждения любви, то самое это торжество будет полным только в том случае, если дама забеременеет от своего рыцаря. Оставить после себя такое доказательство любви составляло, без сомнения, гордость осчастливленного рыцаря и, вероятно, тайное желание многих дам. Таково было бы и логическое требование индивидуальной половой любви. Женщина хочет стать матерью от того мужчины, которому принадлежат ее симпатии. Во всяком случае, она часто считается с этими последствиями как с естественными. У нас есть данные, подтверждающие это, хотя и относящиеся к более позднему времени. Случается, что дамы жалуются на любовника, исполняющего "обязанности мужа". В этих жалобах обнаруживается, без сомнения, прежде всего нормальный чувственный аппетит. Женщина недовольна таким суживанием ее права на наслаждение, принадлежащего ей, когда она дарит мужчине свою любовь. Здесь

287

сказывается, однако, и то, на что мы выше указали, — торжество над учреждением, против которого поднято возмущение, остается неполным, если любовь не приведет к последствиям. Если подобное настроение и было бессознательным, то это ничего не меняет. Итог рыцарского культа любви гласит: законный супруг очень часто не является в этих кругах истинным отцом своих детей, и этому обману, достижению этой цели в продолжение целых лет посвящается все остроумие дамы и ее рыцаря.
В художественных документах эпохи "миннединста"* дело никогда не заходит так далеко, и, однако, только здесь обнаруживается истинный характер явления — процесс гниения. Но и самый культ дамы очень далек от идеализма. Достаточно вспомнить об одном его параграфе, о котором у нас имеются многократно подтвержденные сведения. Рыцарь сражается в турнире за даму, ему совершенно неизвестную, позволяет восторжествовать ее цветам и получает за это награду любви, "миннезольд". Взяв ванну и утолив голод, он имеет право разделить ложе дамы, и на другое утро он отправляется дальше, как неоднократно описано у Вольфрама фон Эшенбаха.
Однако еще более странно-смешным является в наших глазах тот случай, когда рыцарь терпит поражение. В таком случае он
Служение прекрасной даме, культ дамы (нем.). Ред.

288

лишается своей награды. Но только он один уходит с пустыми руками. Дама, за которую он сражался, всегда получает свое, т. е. всегда получает возможность незаконного наслаждения. Ибо вместо рыцаря, который носил ее цвета, право на ее ложе получает теперь его победитель. Он должен доказать, что способен выйти победителем из борьбы не только с мужчинами, но и с женщиной. Другими словами, право произвести ребенка предоставляется теперь тому, кто еще недавно стоял враждебно лицом к лицу с ее другом.
Нельзя сказать, чтобы подобные воззрения отличались особенной возвышенностью. То же самое надо сказать— и это совершенно, логично — о всей семейной жизни рыцаря, так как этот систематический обман был, разумеется, взаимным: как мы уже заметили, весь рыцарский класс представлял как бы общество содействия обоюдному прелюбодеянию. Это должно было, естественно, отражаться обратно на всей семейной жизни. Дети, семейное чувство — все это лежало в стороне от идеального мира рыцаря, не вдохновляло его, семья была для него лишь чисто внешней организационной формой его будничной жизни. Мы не должны поэтому создавать себе романтического представления о нравах, господствовавших в этой среде.

289

Женское помещение в замке — помещение, где работали женщины, — было в большинстве случаев вместе с тем и гаремом рыцаря. Таково же и его отношение к своим женским вассалам. Помещик-рыцарь имел право делать с женами и дочерьми своих вассалов все, что он хотел, и он так и поступал. Если они ему нравились, ю ничто не могло ему помешать удовлетворить свое желание. Так называемое jus primae noctis (право первой ночи. - Ред.}. существование которого столь часто подвергалось сомнениям, было не более как совершенно "естественным правом", вытекавшим из понятий собственности. Мы к нему еще вернемся. Все до сих пор сказанное касается, однако, только одной части рыцарства, и притом самой незначительной. Поэзия "миннедипста" была всегда связана только с высшей и богатой аристократией. Большая масса рыцарства принадлежала, однако, к мел-

290

кому дворянству, которое жило не в пышных замках и крепостях, а в конурах, жалких и отвратительных, чуждых всякой поэзии. Достаточно вспомнить описание родного замка Гуттена Штекельберга, сделанное им, хотя его замок и принадлежал к числу сравнительно более завидных. Да и вся жизнь низшего дворянства была лишена всякой поэзии. Так или иначе, большинство из них занималось разбоем и грабежом. Сегодня их ожидала добыча, завтра — удары. Последнее случалось, несомненно, так же часто, как и первое. При таких условиях нравственные воззрения этого класса должны были отличаться бесконечной грубостью и низменностью. В половой области у него могли царить только такие нравы и взгляды, какие ныне мы встречаем среди последних отбросов — профессиональных рыцарей большой дороги.
И это было в самом деле так. Любая беззащитная женщина,

291

все равно, носила ли она еще детские башмаки или уже приближалась к старости, подвергалась насилию, разумеется, всей шайки, в руки которой попадала, как господина, так и его слуг. Так же поступали и с женами и дочерьми своих же товарищей по ремеслу. И каждый старался уже заранее отомстить другому, надуть его, так сказать, авансом. Существовала характерная поговорка: "Мужики убивают друг друга, а благородные делают друг другу детей".
В оседлой части низшего дворянства, жившего исключительно трудом крепостных и не занимавшегося благородной профессией грабежа или потому, что в данной местности нечего было грабить, или потому, что там деревни и города так умели защищаться, что разбой был сопряжен со слишком большим риском, половая нравственность была менее дика, отличаясь, однако, и здесь достаточной снисходительностью. В хронике вюртембергского графа фон Циммерна приведен случай, несомненно типический, прекрасно характеризующий нравственную распущенность мелкого дворянства XV и XVI вв. Жены рыцарей, впрочем, не отличались в большинстве случаев такой требовательностью в выборе любовника, как дама, о которой идет речь в указанной хронике, изменившая мужу с другим рыцарем, так как довольствовались охотно "конюхами, виночерпиями, истоп-

292

никами и шутами , даже крепостными крестьянами, как видно из пословицы, отвечающей на вопрос: "В какой месяц мужик более всего занят?" — "В мае, так как ему приходится тогда еще ублажать жену своего господина".
Эта нетребовательность объясняет тот удивительный факт — по ядовитому замечанию Бернгарта фон Плауена, — что среди знати и рыцарства встречалось гораздо больше безобразных физиономий, чем среди городского бюргерства. Большинство знатных, по его словам, родились от грязных мужиков и последних конюхов.
Если низшее дворянство представляло класс, находившийся в полном разложении, так как стал экономической ненужностью, то крестьянство, ближе всего стоявшее к феодальной знати и имевшее с ним очень много точек соприкосновения, представляло из себя класс, находившийся тогда в процессе полного преобразования. Развившееся денежное хозяйство не сделало его лишним, но оно должно было внутренне совершенно переродиться, так как и оно всюду переходило от производства для собственного потребления и для нужд общины (марки) к производству товарному. Города нуждались все в большем количестве съестных припасов, а также сырья — шерсти, льна, кож, дерева, красящих веществ и т. д.
Производителем всех этих предметов становилась деревня. Под влиянием этого радикального переворота изменилась и половая мораль крестьянства. Стерлись прежде всего старые патри-

293

архальные отношения внутри семейного союза, и быстрее всего, разумеется, там, где росло экономическое значение крестьянства, увеличивалось число батраков и батрачек, и последние превращались из помощников и членов семьи в простых наемных рабочих.
Там, где новое дворянство само занималось производством, крестьянство, напротив, экономически разорялось, так как начался пресловутый процесс экспроприации крестьянства. Занятое производством дворянство нуждалось в крестьянской земле, и притом — в противоположность феодальной эпохе — в земле без крестьянина. С этой целью крестьянина систематически разоряли, а именно при помощи ему совершенно неведомого римского права, которым алкавшие земли дворянчики мастерски пользовались в своих интересах. Эта насильственная пролетаризация крестьянства привела его, как и городской пролетариат, к аскетизму. Там же, где его экономическое разорение не сопровождалось этим результатом, оно сказывалось в распадении семейных связей, в усилении индифферентизма в области половых отношений.
Народная мудрость выразила свой взгляд на супружескую верность крестьян в сжатой поговорке: "Попам нет надобности жениться, пока у крестьян есть жены". И этот взгляд рассказчики новелл и фацеций, авторы масленичных пьес и народные поэты комментируют сотней описаний, примеров, анекдотов и сатирических выпадов. Надо, однако, иметь в виду, что в продолжение столетий крестьянин был излюбленным предметом насмешки, что остроумие горожан — все описания крестьянской жизни принадлежат именно перу горожан — с особенной охотой подчеркивало грубость и низменность его вожделений. Такое поведение было, впрочем, совершенно логично. Тип мужика противополагался горожанину не из простого желания злословить и клеветать, ибо это желание могло остановиться и на другом

294

объекте, а потому, что крестьянство было не только угнетенным классом, но и классом враждебным: в интересах бюргерской классовой борьбы было навязать ему всевозможные пороки.
Если мужика изображали не иначе как обжорой, пьяницей, развратником и грубым идиотом, то потому, что таким образом хотели унизить своего классового противника. Но если даже принять во внимание эту общую тенденцию приписывать мужику все грехи и пороки, изображать его вечно обманываемым — и прежде всего, конечно, его собственной женой, — если скинуть с его бюджета даже половину того, что на него наговорили, то и тогда нам придется сказать, что эти описания только до уродливо-смешного преувеличивали основные линии действительности. А что крестьянство действительно отличалось дикостью и грубостью, достаточно объясняется его некультурностью, обусловленной его примитивными экономическими средствами существования. В нем не было и следов какого-нибудь образования, господствовало отчаяннейшее невежество. Столь же невежественный священник с его узким умственным горизонтом был единственным источником знания для деревни. При таких условиях разве могли возникнуть среди крестьянства более высокие этические воззрения, более утонченное нравственное чувство? Ничем не сдерживаемое подчинение инстинкту казалось ему высшим блаженством.

295

Неизбежные последствия такого положения вещей подтверждаются хотя бы немногими данными. Бесспорно известно, например, что процент незаконных рождений в деревне всегда был выше, чем в городе. Далее, не менее бесспорно, что все указы, изданные властями против "растления девушек, разврата и прелюбодеяния в деревнях", проходили бесследно, несмотря на то что постоянно возобновлялись, и обыкновенно даже самые суровые церковные епитимьи не приводили к желаемому результату. Эта неискоренимость нравственной разнузданности имела свои основательные причины.
Изнасилование девушек, например, было во многих местностях просто потому неискоренимо, что по господствовавшему наследственному праву сотни парней были лишены возможности жениться, раз старший брат, наследник двора, еще не обладал определенными средствами или если родители еще не передали детям наследство, еще не хотели удовольствоваться своей "стар-

ческой долей". Одно это обстоятельство объясняет нам в достаточной степени тот факт, что в таких местностях все указы против добрачного полового общения оставались безрезультатными, а также и то обстоятельство, что в этих местностях ни для девушки, ни для парня не считалось позором иметь незаконных детей. Надо прибавить еще и то, что в деревне не существовало проституции как суррогата брака или, во всяком случае, не в таком размере, как хотя бы в ничтожнейшем городишке. Это учреждение было деревне, конечно, не потому неизвестно, что открытая проституция не вязалась с воззрениями деревни на нравы и нравственность, а потому, что любовь — товар, который можно обменять почти только на деньги, а деньги имелись у крестьянина лишь в очень ограниченных размерах. Так, оставалось только сходиться с крестьянскими женами и дочерьми, а в более богатых деревнях, где существовала женская прислуга, с последними.
Если среди крестьянства господствовали, естественно, более разнузданные нравы, чем в городе, то по отношению к батрачкам и служанкам уже, несомненно, господствовал принцип "chacune pour chacun". Правда, о положении тогдашней прислуги у нас почти нет никаких положительных данных, так как она не нашла своего историка. Но мы знаем, в каких условиях жила прислуга лет сто тому назад и каковы эти условия во многих местах еще в наше время. Мы знаем, например, что очень часто и теперь еще батраки и батрачки спят в одной и той же комнате, что одежда их часто состоит только из рубахи и штанов, из рубашки и юбки. Если мы приложим поэтому к быту прислуги Ренессанса масштаб недавних дней или нашего времени, то придется сознаться, что вся женская прислуга находилась всецело во власти парней, батраков и, кроме того, еще хозяина-мужика. И, несомненно, лишь очень немногие служанки избежали такой судьбы, зато было тем больше таких, которые должны были в продолжение года отдаваться не одному мужчине, которые вечно бывали беременны и часто сами не знали, кто отец их ребенка, так как все мужчины, бывшие на крестьянском дворе, поочередно обладали ими. Если нелепый романтизм или реакционные классовые интересы считают подобное положение вещей неправдоподобным, то достаточно указать на упомянутые выше жилищные условия. Раз батраки и батрачки спят в одном помещении, притом чрезвычайно тесном, если комнаты в лучшем случае разделены дощатой перегородкой, так что одни постоянно должны переходить через комнату других, то говорить о стыдливости и сдержанности во взаимных отношениях приблизительно так же остроумно, как говорить о чувстве осязания у носорога. А там, где отсутствуют такие естественные сдерживающие чувства, батрач-

297
ка или служанка вынуждена сегодня разделять ложе с одним, завтра с другим и только разве личная ревность может поставить здесь преграду: ревность крестьянки, выгоняющей мужа из спальни служанки, или мускулистого парня, не желающего терпеть рядом с собой соперника у понравившейся ему батрачки.
Разумеется, здесь речь идет не о сознательном изнасиловании, да оно и не ощущалось как таковое. Все считали такой порядок просто "естественным", так как иначе и не могли его себе представить. Да и сама девушка обыкновенно думала по всем вероятиям, что иначе и быть не могло, ибо она сама была не только предметом желания и насилия, а также сама словами или жестами приглашала товарища по помещению разделить ее ложе или сама отправлялась к нему. И потому она, вероятно, сознавала это свое положение не как позор, а скорее как наиболее приятную сторону жизни.

298

Наряду с рыцарем и крестьянином необходимо здесь упомянуть еще о ландскнехте, вытеснившем в XVI в. рыцарское ополчение. Хотя наемный солдат и является, таким образом, совершенно новой социальной формацией, однако о нем необходимо поговорить именно здесь, так как сходство его жизни с жизнью низшего дворянства наложило сходную печать и на его нравы.
В глазах романтиков всех стран ландскнехт — героическая фигура. Однако он отнюдь не является ею, даже в области военного искусства. В XV и XVI вв. большинство наемников вышло не из Швейцарии, а из Германии. Немецкие наемники составляли главный контингент наемных войск всех государей мира. Они сражались в Италии, Испании, Франции, Германии — словом, везде. И притом безразлично, во имя каких интересов

299

и на службе у какого государя. Чаще всего сражались поэтому немцы против немцев. Поверхностные историки объясняли тот факт, что в продолжение столетий немцы составляли неисчерпаемый резервуар для всех наемных войск мира, прирожденной им жаждой передвижения и скитания и не менее будто прирожденным увлечением солдатской профессией. Это неверно.
Эта странная потребность в передвижении и это увлечение солдатской профессией объясняются просто экономическим положением Германии. Из-за путаницы политических отношений экономическая шаткость была особенно велика именно в Германии. Нигде обмен социальных веществ не происходил так быстро, как здесь. "Здесь всегда налицо было немало людей, которые сгонялись с насиженного места или иными путями вырывались из социальной почвы и попадали в положение авантюристов" (Гуго Шольц). Общая экономическая революция, вызванная в Германии перемещением торговых путей — под влиянием открытия Америки, — не только усилила эту экономическую шаткость, но и придала ей длительный характер. Такова истинная причина, из которой родилась пресловутая жажда бродяжничества, свойственная и теперь еще немцам, в продолжение столетий пополнявшая немцами наемные войска всех стран. Надо еще заметить, что главный контингент наемников составляли городские элементы как тогда, так и позже: подмастерья, писари, опустившиеся студенты — словом, деклассированные элементы городского населения.
Образ жизни, да и весь облик ландскнехта носит поэтому чисто городской отпечаток. Это видно уже из того, что все обычаи солдатчины, ее социальные условия, ее идеологии и символы имеют свой прообраз в организации городских цехов. На это обстоятельство необходимо здесь указать по двум причинам. Этим объясняется прежде всего последовательно и странно враждебная позиция наемников по отношению к крестьянам. Если бы наемные войска состояли хотя бы наполовину из крестьянских сыновей, мужик не третировался бы так жестоко ландскнехтами, и все источники крестьянской жизни — нивы, леса, фруктовые сады — не уничтожались бы ими так бессмысленно и без всякой для себя пользы, как это имело место в действительности. То было проявление естественной ненависти горожанина, видящего в мужике только получеловека, и эта ненависть находила свое самое грубое выражение в поведении ландскнехтов. Другая, более важная причина заключается в следующем: так как ландскнехты набирались преимущественно из среды городского люм-

301

иен-пролетариата, то их половая мораль также была продуктом этих условий существования и походила в своей разнузданности на грубые нравы разбойничьего рыцарства.
Так как условия существования как ландскнехта, так и разбойничьего мелкого дворянства отличались крайней неустойчивостью, то и наемный солдат жил исключительно одним днем. Любовь, если встречалась на пути, доводилась до разнузданности. Ибо кто знает, что сулит завтрашний день. Женщиной по той же причине завладевали всегда силой, если к тому была возможность, и не прибегали сначала к утонченному ухаживанию. Для крестьянской жены или девушки было еще честью, если ее насиловали тут же на краю дороги или за соседним кустом, а еще большей честью, если сразу претензию на нее заявляла дюжина ландскнехтов, бросавших жребий, чтобы установить очередь. Та же судьба, естественно, грозила всем женщинам, пред-

302

принимавшим путешествие без надежной мужской охраны и попадавшим в руки шайки солдат; в таких случаях последние брали аванс в счет выкупа или — если они бывали милостиво настроены — требовали от беззащитных женщин дорожную подать.

О гнусностях всадников и рыцарей XV в. один хронист сообщает следующее: "В особенности страдали женские монастыри. Не щадили даже маленьких девочек, а жен прямо вытаскивали из домов мужей". Такие же сведения имеются у нас и о поведении ландскнехтов в XVI и XVII вв. Эти последние также никого не щадили — ни девочек-подростков, ни старух, ни беременных. Все без исключения подвергались насилию. Особенно варварски, конечно, вели себя ландскнехты при взятии осажденных мест. В таких случаях "право" было ведь на их стороне, и правом этим пользовались, насилуя женщин особенно утонченным образом и потом убивая жертвы своих скотских вожделений. Вот для примера описание событий, имевших место при взятии и опустошении городка, описание, которое мы находим у одного хрониста:
"Много замужних женщин и девушек, даже беременных, подверглось насилию как в самом городе, так и за его чертой. У одной беременной женщины вырвали груди. Двенадцатилетнюю девочку растлили до смерти, изнасиловали даже почти столетнюю старуху. Одну благородную даму так обыскали, думая найти у нее золото, что та от ужаса и стыда скончалась. На глазах у мужа опозорили и увели жену и молоденькую дочку, а его самого убили и т. д."
Эта картина типична, и из истории Тридцатилетней войны можно было бы привести еще сотню подобных описаний. В этой области прогресс мог совершиться и совершился лишь очень медленно, ибо такова и теперь еще картина наших современных колониальных войн. Только самопомощь, к которой в отдельных случаях прибегали крестьяне и бюргеры, ставила некоторую преграду подобным насилиям.
Все сказанное здесь о ландскнехтах вполне приложимо и к морали большой дороги, кишевшей тогда всевозможными отбросами. О Баварии XVI в., например, сообщается: "Страна изобило-

303

вала бывшими ландскнехтами и солдатами, ставшими ворами и разбойниками, разнузданными голодными бродягами и босяками всех видов". Немало преступных элементов встречалось и среди "бродячего люда", среди тех многих людей без рода и племени, которыми тогда были полны проезжие дороги. Разумеется, в них нельзя видеть только преступников. Но, с другой стороны, не следует забывать, что среди бродячего люда находилось много разбойников, так как и эта группа еще в большей степени, чем ландскнехты, вербовала своих членов среди деклассированных. Там, где разбойники (Landzwinger, как их называли) были в большинстве, они, разумеется, не просили милостыню и не вступали в переговоры, а удовлетворяли свои желания силой — грабили, убивали, насиловали. Что даже и на улицах многих городов честь женщины никогда не была в безопасности, видно из частых и строгих указов городских властей, направленных против возраставшего числа "насилий над честными женщинами и девушками", а также из постановлений, которые запрещали женщинам с наступлением темноты выходить на улицу без света и без мужской охраны.
Не менее значительна была нравственная распущенность восходивших классов, соответственным образом пользовавшихся своими средствами. Но так как социальные причины, приводившие революционную крупную буржуазию и абсолютных князей к свободе и смелости в области половых отношений, существенно разнились от тех, которые действовали в среде низшего дворянства и крестьянства, то и самая распущенность облекалась здесь в совершенно иные формы. Богатство создавало почву для золотой жизнерадостности. По мере того как богатства достигали в этом классе чудовищных размеров — подготовленные прошлым силы выбивали теперь во всех концах света золото из камней, и это золото стекалось исключительно в карманы этого класса, — жизнерадостность здесь должна была распуститься самым пышным образом, должна была постоянно вновь торжествовать и созидать кругом свои золотые чертоги. Трудно представить себе более благоприятную почву для развития вакхического культа чувственности.
Покоившаяся па чрезвычайно повышенной жизнерадостности и возможности наслаждения жизнью чувственность характеризует поэтому нравственную разнузданность крупного бюргерства и княжеского абсолютизма. Надо принять во внимание и то, что там, где отсутствует производительный, доставляющий удоволь-

305

ствие труд, половой инстинкт получает свое крайнее искусственное развитие. Так как ни физические, ни психические силы человека не расходуются в борьбе за существование, то они находятся в беспрепятственном распоряжении чувственных наслаждений, и прежде всего наслаждений половых. Удовольствие, которого ищут у Вакха и Цереры*, не атрофирует желание и силу, а, напротив, подкрепляет их, постоянно создавая эротические мысли, представления и воздействия. Все чувства и мысли сосредоточиваются, таким образом, на эротике, все сводится к половому наслаждению.
У культурного человека любовь не только проявление инстинкта размножения, но и стремление к более интенсивной личной жизни, к индивидуальному психическому обогащению, к более успешному саморазвитию. И в самом деле, ничто так душевно не обогащает человека, как интимные отношения его с представителем другого пола. Каждая из сторон получает, так сказать, две души, каждая дополняет другую, что позволяет им стать цельными и совершенными. Этой дивной тайной жизнью разврат часто позлащал свою грязь, а Дон Жуан в мужском и женском
Вакх (лат. Бахус) — в греческой мифологии одно из имен бога виноградарства и виноделия Диониса; Церера (греч. Деметра) — в римской мифологии богиня плодородия и земледелия. Ред.

306

обличье подражал позе Креза* человеческого совершенства. Однако это не более как декорация, способная ослепить глупцов, ибо каждое явление имеет свои собственные законы. В любви не царит тот закон, в силу которого, как в экономике и политике, количество при известных условиях превращается в качество.
Человек по своему существу моногамен, поэтому он может и должен удваиваться, чтобы обогатить свою индивидуальность и достигнуть полной внутренней гармонии, но он лишен возможности таким же образом умножать себя и обогащаться до бесконечности. Человек не в состоянии любить одновременно нескольких представителей противоположного пола. Он разве способен воспроизвести во множественном числе животную видимую форму любви, распространить на многие индивидуумы технический акт. Но в таком случае любовь сведется к простому удовольствию. Везде там, где совершается эта подстановка, результатом ее как для отдельного индивидуума, так и для всего общества является уже не внутреннее обогащение, а оскудение. Из источника индивидуального и социального совершенствования любовь превращается в проблему простого наслаждения.
Крез — царь Лидии (ок. 560-546 гг. до н. э.), его несметные богатства вошли в поговорку. Ред.

307

Там, где любовь сведена к удовольствию — это происходит в систематическом виде и как массовое явление везде, где чувственное удовольствие есть результат роскоши, — на первом плане стоит принцип разнообразия. Это разнообразие достигается одновременным половым общением с несколькими мужчинами или несколькими женщинами. Тенденция эта главным образом выражается в возникновении института постоянной любовницы или постоянного любовника. Муж имеет кроме жены еще одну или несколько метресс, порой тут же в своем доме. Гейлер из Кайзерсберга пишет: "Есть и такие мужчины, которые содержат в своем доме рядом с женой еще публичную женщину". Жена часто не только супруга, но и метресса другого, порой третьего и т. д. Большинство сексуал-психологов ошибочно называют это "прирожденной склонностью женщины к проституции", потому что исходят из отдельных индивидуальных случаев. На самом деле это социальное и потому заурядное явление, обусловленное вышеприведенными экономическими причинами. Уже в романе о Розе говорится поэтому, правда грубовато, но не без основания: "Estes ou futes, g'effet ou de volonte putes"*.
Бесчисленное множество мужчин в таких классах и в такие эпохи находят совершенно естественным, что их жены имеют любовников или являются метрессами других. Надо, впрочем, заметить, что чаще всего здесь сказывается рафинированность мужей, а не их снисходительность или справедливость, предоставляющая другим те же права, какие они сами присвоили себе. Мужчина находит у проститутки больше наслаждения — ибо она утонченнее решает проблему любви, сведенной к простому удовольствию, — и потому превращает в проститутку свою собственную жену. Молчаливым соглашением является при этом требование, чтобы жена, сходясь с любовником, избегала беременности. Только беременность дискредитирует, потому что компрометирует не самый факт, а только неловкость, неумение соблюдать правила любви, ибо любовь не более как игра.
Женская неверность ограничена, таким образом, исключительно неудобными последствиями. Вместе с тем в таком классе совершенно видоизменяются и понятия о "приличии". Приличным считается муж, уважающий права любовника и умеющий так устроить дело, что ни любовник, ни жена не попадают перед ним в неловкое положение. В нужный момент он покинет комнату или квартиру, никогда он не появится на сцене в неурочный час — если бы он поступил иначе, он нарушил бы правила приличия.
"Они есть и были, на деле или по собственному желанию, гулящими" (фр.). Ред.

308

Воплощением добродетели считается в такие эпохи женщина, отдающаяся другим только в период беременности, виновником которой является ее муж, так как последний уже не рискует в таком случае воспитать детей, принадлежащих не ему. "Беременная женщина не может-быть неверной", — гласила распространенная поговорка.
Под влиянием этого меняется и жизненная мудрость женщины. Один современник говорит: "Как только женщина забеременеет, она уже считает, что не может оскорбить мужа и сделать его рогоносцем, и ни в чем не отказывает своим друзьям". Последствия этой философии обрисовывает поговорка: "Беременные женщины отдаются тем охотнее". Однако жена не всегда становится матерью от мужа, вместе с тем она желает избежать последствий и от связи с любовником, не отказываясь, однако, от радостей незаконной любви. Как быть в таком случае? Очень просто. Не следует ограничиться одним любовником, надо их иметь несколько. "Кто живет одновременно со многими мужчинами, не может забеременеть", — гласит поговорка.
Материал, по которому мы могли бы судить об извращенности, царившей среди крупного бюргерства в эпоху Ренессанса, чрезвычайно богат, и мы можем здесь сослаться на те цитаты, которые приведены нами в других местах. В своей истории города Любека Бекер сообщает о том, как жаждавшие любви патрицианские жены, которым обстоятельства не позволяли держать официального любовника, вознаграждали себя за потерю
любовных наслаждений.
"В 1476 г. жены патрициев Любека отправлялись вечером под густой вуалью в винные погребки, чтобы в этих очагах проституции удовлетворять свои желания, оставаясь неузнанными".
Как видно, те же методы, как в императорском Риме. И в этом нет ничего удивительного: экономическая ситуация культурных наций в эпоху Ренессанса походила на экономическое
положение Рима.
Институт любовников и метресс получил наиболее ясно выраженное официальное значение при дворах и среди придворной аристократии. Каждый князь содержал фавориток, т. е. при каждом дворе существовала целая свита обворожительных проституток. Большинство из них принадлежало к придворной аристократии, но и бюргерство поставляло очень часто метресс для княжеского ложа. Генрих VIII, король Англии, по очереди пригласил двух хорошеньких дочек пекарей, Людовик XI Французский имел несколько метресс из горожанок, бранденбургский курфюрст Иоахим I жил с развратной вдовой литейщика, красавицей Сидовин. Можно было бы привести сотню имен. Придворные дамы часто составляли не что иное, как официальный гарем

309

князя. Приобщение к чину придворной дамы значило часто не более как то, что данная дама удостоилась чести украсить ложе короля или чести принять на своем ложе его или принцев. О дворе Франциска I Соваль сообщает, что здесь каждая придворная дама в любой момент была обязана удовлетворять султанские прихоти короля: "Король любил наносить неожиданные ночные визиты то одной, то другой придворной даме. Комнаты дам были так устроены, что король в любой момент мог явиться к ним, имея ключ от каждой комнаты".
И те же нравы господствовали при многих других дворах.
Так как назначение в чине придворной дамы здесь было равносильно назначению метрессы, то тем из придворных, жены которых отличались особенной пикантностью или красотой, приходилось в продолжение десятилетий делиться ими с королем, а потом в продолжение годов — с дюжиной других мужчин, принцев и фаворитов. Для дамы это не считалось позором, ибо всеми признанная логика абсолютизма гласила: "Кто разделяет ложе с королем, не совершает позорного поступка, только кто отдается маленьким людям, становится проституткой, а не тот, кто дарит свою любовь королям и знати". Мужья, естественно, имели это в виду и порой даже строили на этом весь свой брак. В таких случаях "права" жены прямо заносились в брачный контракт, чтобы потом не возникало недоразумений. Брантом рассказывает о подобном случае: "Я слышал об одной благородной даме, которая при заключении брака выговорила у мужа право свободно отдаваться при дворе любви... В виде вознаграждения она выдавала ему ежемесячно тысячу франков карманных денег и ни о чем другом не заботилась, как только о своих удовольствиях".
Если же находился муж настолько наивный, что отказывался понимать логику абсолютизма, то ему ее внушали таким убедительным образом, что он прекрасно усваивал ее себе. Доказательством пусть служит следующий случай, происшедший при дворе Франциска I. Хронист рассказывает: "Мне передавали, что однажды король Франциск хотел провести ночь с дамой, которую любил. Он встретил ее мужа со шпагой в руке: муж намеревался ее убить. Однако король направил свою шпагу ему в грудь и под страхом смерти приказал не трогать ее. Если он только посмеет хоть немного коснуться ее, король или убьет его, или велит отрубить ему голову. Он показал мужу на дверь и сам занял его место. Эта дама могла считать себя счастливой, что нашла такого покровителя, так как муж ничего ей не говорил и предоставил ей полную свободу действия.
Мне передавали, что не только эта дама, но и многие другие пользовались покровительством короля. Многие люди в годы

310

войны, желая спасти свои владения, украшают ворота королевским гербом. Так же точно многие женщины пришивали к платью королевский герб, так что их мужья ничего не могли им сказать, если не хотели лишиться жизни".
Можно было бы привести массу аналогичных случаев из жизни других абсолютистических дворов. Немало таких примеров, когда мужья, не желавшие понять своего положения, должны были в самом деле за это расплачиваться. Само собой понятно, что в таких случаях задача освободить княжескому любовнику дорогу к упорно защищаемому брачному ложу падала на какого-нибудь хорошо оплаченного браво
(бандита)...
Вторым логическим выводом из мировоззрения абсолютизма
было убеждение, что для мужа не составляет бесчестья служить ширмой для придворной наложницы и покрывать своей фирмой поступки своего господина. В этом сходились все абсолютистические дворы мира, как и в том, что эта почтенная обязанность падала не только на низкие креатуры, но и на высших сановников государства, и на представителей древнейшей знати. Так, в Пруссии, чтобы привести только один пример, ширмой для метрессы Фридриха I служил граф Кольбе фон Вартенберг, первый канцлер
ордена Черного Орла.
Само собой понятно, что абсолютные князья имели преимущество у дамы даже перед ее мужем, не говоря уже о других ее избранниках. Если высокого владельца секретного ключа охватывало желание побеседовать с дамой и если он находил место уже занятым или мужем или другим любовником, то как тому, так и другому приходилось уступить. Многочисленные исторические примеры, документально обоснованные, доказывают, что мужу красивой или почему-нибудь другому покровительствуемой дамы приходилось часто ночью оставлять ложе супруги, так как его высокому повелителю было угодно нанести ей визит или потому, что ее пригласили в его спальню. Порою получивший отставку не успевал вовремя ретироваться, и тогда ему приходилось прятаться где-нибудь в комнате и быть свидетелем подвигов своего конкурента. Из ряда подобных случаев упомянем только один, касающийся Дианы Пуатье, официальной метрессы Генриха II, и особенно характерный своим цинизмом: "Однажды вечером Генрих постучал в дверь Дианы Пуатье, как раз когда у той находился маршал Бриссак. Последнему не оставалось ничего другого, как поспешно спрятаться под кроватью. Вошел король, делая вид, что ничего не знает о визите Бриссака... Потом он попросил есть, и Диана принесла тарелку конфект. Генрих съел несколько штук и вдруг часть их бросил под кровать, воскликнув: "Ешь, Бриссак! Каждому надо жить".

311

Подобные неудобства были не единственными, с которыми приходилось безропотно мириться придворным. Они должны были молчать и тогда, когда высокий друг награждал их жен маленькими mal d'amour (болезни любви. — Ред.), которые затем передавались и им. Все эти и подобные неприятности были обычной и неизбежной расплатой за придворную карьеру. О Франциске ,1 Соваль сообщает, что он всю жизнь страдал половыми болезнями и что ими поэтому страдали и весь двор, и даже королева, которую король порой все же навещал.
Все это, однако, мелочи в сравнении с тем, что совершалось при дворах по мере роста рафинированности. Первым ее проявлением был обычай делать третьего человека свидетелем интимной сцены. Брантом сообщает о таком случае. Как ни чудовищен такой разврат, он был, однако, только началом утонченности в наслаждении. Разврат систематизировался и организовывался шаг за шагом. Индивидуальное наслаждение то и дело расширялось до наслаждения массового, до оргии. Любили не только публично, но прямо в обществе, как в обществе пировали.

312

Высшей точки этот разврат достиг, однако, не в Мадриде, Париже или Лондоне, а в Риме, при дворе различных пап, Борджиа, Ровере и других. Многие из этих высших церковных сановников, а с ними большая масса их пышной, упоенной светом жизнерадостности свиты кардиналов, архиепископов и епископов превзошли смелостью поведения все светские дворы. В Ватикане, рядом с папой, царила гордая, золотом засыпанная куртизанка, прославившаяся своим искусством любви. Таким папским любовницам, как Ваноцца, Джулия Фарнезе и дюжине других, воздвигались пышные дворцы, посвящались церкви
и т. д.
Сообщения хронистов изобилуют чудовищными пороками, бывшими здесь в ходу. При дворе папы Александра VI любовь была превращена в зрелище, в котором участвовали красивые куртизанки и крепкого телосложения лакеи, и такими представлениями любовался весь двор.
То, чему аплодировали в Риме, скоро вошло в моду в Париже и в Лондоне. Нам известно из описаний герцога Рочестерского, что при дворе английского короля Карла I почти столетием

313

позже увлекались теми же увеселениями, какими восторгался Александр VI и его придворные. Раз волны разврата шли так высоко, то неудивительно, что распространились и всевозможные противоестественные пороки. Всюду процветали содомия, гомосексуализм и т. п. Пресыщение требовало все новых ощущений, все нового разнообразия. Те пороки, которые Аретино воспел в своих "Sonetti lussuriosi" ("Похабные сонеты". — Ред.}, принадлежали еще к числу самых скромных. Порочные нравы, царившие при английском дворе в- эпоху Шекспира, Брандес характеризует следующим образом: "Вместе с чувством достоинства были откинуты и все приличия. Даже старший Дизраэли, принципиальный защитник и поклонник короля Якова I, признается, что нравы двора были чудовищны, что придворные, разделявшие время между бездельем и безумным расточительством, отличались худшими пороками. Он сам цитирует стих Драйдена из его "Mooncalf ("Дурачок". — Ред.) о джентльмене и леди этих кругов: He's too much Woman and She's too Man"*.
"Он -- слишком женщина, она — слишком мужчина" (англ.). Ред.

314

Нет ничего удивительного в том, что в этих кругах никто не хотел отказаться от своего права на разврат, обусловленного исторической ситуацией. Если обстоятельства лишали некоторых женщин — например, принцесс — возможности открыто осуществлять это право, то они вели себя тем необузданнее под покровом тайны. Если любовник такого же ранга представлял для них некоторую опасность, то его заменяли кем-нибудь другим, любовью которого можно было пользоваться без опасения. Очень часто этим другим был камердинер.
Правда, искушение в этом отношении было чрезвычайно велико, так как последнему весьма благоприятствовали обстоятельства. Так как мировоззрение абсолютизма видело равного только в человеке одинакового социального положения, то дама этих кругов никогда не стеснялась перед камердинером и могла доверять ему самые интимные поручения. Немец Форберг пишет:

315

"Благородные дамы заставляют своих рабов исполнять самые щекотливые поручения, ибо раб в глазах более высокопоставленных не является человеком, так что перед ним можно и не стыдиться, как и перед животным. По словам русских дам, надо быть одинакового с ними положения, чтобы заставить их покраснеть!"
Один французский автор сообщает: "Так как слуги помогают дамам при одевании и раздевании, как то принято при наших дворах и часто практикуется и в других кругах, то им приходится видеть их прелести и часто девушки нарочно показывают им свою красоту".
Если же и связь с камердинером была сопряжена с опасностью или если она не доставляла удовольствия, то при помощи сводника или сводни устраивалось свидание с незнакомым человеком или с иностранцем, который так и не узнавал, с кем имел дело. Устройство таких приключений многократно описано не только скандальной хроникой, но и серьезной литературой. Такое приключение пережил, например, герой известного романа Гриммельсгаузена, честный малый Симплиций Симплициссимус, в бытность свою в Париже, и автор описывает это приключение со всей обстоятельностью и очаровательной пластичностью, свойственной его стилю. Речь идет о трех принцессах, обративших случайно свое внимание на статного Симплиция, а может быть, их внимание было кем-либо на него обращено. При посредстве сводни обходным путем его приводят ночью во дворец, он принимает ванну, тело его умащивается благовониями, ему дают какие-то возбуждающие средства, разжигающие кровь, общество его составляют соблазнительные декольтированные нимфы, все делается, чтобы распалить до крайности его чувство. После такой подготовки он выступает на сцену своей деятельности. Так как в комнате царит полный мрак, то он не знает, кто с ним, знает только, что это молодая, чрезвычайно красивая дама... Это повторяется каждую ночь в продолжение нескольких недель, и каждую ночь к нему приходит другая из принцесс. Из этой венериной пещеры Симплиция отпускают, только когда он совершенно истощен и заболевает. В награду за свои услуги, в которых дамы не разочаровались, он получает значительную сумму денег.
Во многих других случаях приключение кончалось далеко не так счастливо. Когда грозила опасность разоблачения тайны, удовольствие обрывалось ударом кинжала какого-нибудь браво или сообщника, с чьей помощью герой авантюры безжалостно устранялся с пути.
Разврат был, разумеется, не только самоцелью, не только вулканическим извержением таившихся в недрах эпохи сильных

316

страстей и вожделений, но в большинстве случаев также и средством к цели. После того как любовь получила товарный характер, она стала в эту чувственную эпоху наилучше оплаченным товаром и вместе с тем наиболее ходким предметом торговли. Во всех переулках и на всех площадях стояла Венера и бесстыдно выставляла напоказ свою пышную красоту. Она стояла особенно охотно перед каждой дверью, за которой царили власть и могущество. Обладательница телесной красоты могла там получить в обмен за свою любовь не только деньги, но и власть, положение, права. И она на самом деле выторговывала все это для себя, для мужа, для братьев, для семьи.
Для большинства молодых аристократок красота была тем капиталом, который они пускали в оборот и который почти всегда приносил им ростовщический процент. В своем описании английского двора конца XVI в. англичанин Вильсон говорит: "Многие молодые аристократки, очутившиеся благодаря расточительной жизни родителей в стесненном положении, смотрели на свою красоту как на капитал. Они приезжали в Лондон, чтобы продать себя, добивались значительных пожизненных пенсий, выходили затем замуж за выдающихся и состоятельных людей, и на них смотрели как на благоразумных дам, даже как на героические умы".
Повинуясь эротическим капризам могущественного покровителя, немало дам завоевали себе и мужьям общественное положение. Ничто так не просвещало князей относительно выдающихся способностей их подданных, как любовные таланты их жен. Соблазнительная красота жены, дочери или сестры упрощала самые сложные юридические дела. Для бесчисленного множества судей не было более убедительного аргумента, более серьезного довода в пользу обвиняемого, как прекрасная грудь или очаровательное тело его жены, в особенности если она была не прочь впустить судью в этот эдем. В своей книге Брантом говорит: "Очень часто мужья оставляют своих жен в галерее или в зале суда, а сами уходят домой, убежденные, что жены сумеют лучше распутать их дела и скорее доведут их до решения. И в самом деле, я знаю многих, выигравших свой процесс не столько потому, что были правы, а благодаря ловкости и красоте их жен. Правда, в таких случаях жены потом часто бывали в "таком" положении".
Эти слова могут быть иллюстрированы целым рядом случаев из истории всех стран. Это явление вызвало к жизни немало поговорок: "В суд надо идти с женой", "Молодые женщины имеют неопровержимые доводы", "Что может быть остроумнее красивого тела женщины, оно опровергнет доводы десяти юристов" и т. д.

317

Так как разврат был не только целью, но и прежде всего надежнейшим средством к цели, то аристократия всегда считала наследственной привилегией своего класса право только ее дочерей на роль любовниц суверена. Иначе аристократия предоставила бы это право с готовностью бюргерству, а на самом деле она всегда оспаривала его у этого класса.
Чем неблагороднее были средства, пускавшиеся в ход аристократией в борьбе за место королевской любовницы, тем выше была гордость плебеев, если женщина из этого класса побеждала своих аристократических конкуренток. И не только ее семья, удостоившаяся такой чести, утопала в блаженстве, если дочь или

318

жена попадали в чин королевской любовницы, но часто и все бюргерство данного города исполнялось гордости и видело в этом честь, выпавшую на долю всего класса. В этой подробности ярко сказался характерный для эпохи и для классового развития момент. Чтобы ограничиться хотя бы одним примером, укажем на французского короля Людовика XI, неоднократно выбиравшего своих любовниц среди roturiers (плебеев). Один хронист сообщает, что буржуазия Парижа чрезвычайно гордилась тем, что "король взял себе любовницу из ее числа". А когда потом король остановил в Дижоне свой выбор на Гюгетт Жаклин, а в Лионе на мадемуазель Жигонн, то эти города также увидели в этом для себя большую честь. Из этого общего воззрения вытекает, что, конечно, и дочери мещанства беспрестанно соперничали друг с другом в желании сделать карьеру королевской любовницы.
Если, по мнению этих общественных кругов, высшим счастьем, которое могло выпасть на долю хорошенькой женщины, было стать королевской метрессой, то удостоиться внимания герцога, графа, кардинала, епископа, даже простого дворянина тоже было незаурядной честью... В конце концов на свете существовал только один король и один папа. Карьеру же сделать хотелось каждой. Так ужели же не отдать тот чудесный капитал, который представляла собою физическая красота дочери или жены, в руки какого-нибудь платежеспособного и влиятельного аристократа? Очень многие порядочные мещанки придерживались поэтому всегда того мнения, что их любовный капитал должен по крайней мере таким образом приносить как можно больший процент.

319

Эта столь обычная гордость горожан карьерой проститутки, делаемой их женами, представляла собой, впрочем, вполне естественное проявление исторической ситуации. Везде там, где абсолютизм достигал господства, например в таких городах, как Париж, Лондон, Рим, Вена, Мадрид, и, кроме того, во многих епископствах, — вся буржуазия очень быстро попадала в полную экономическую зависимость от двора и потому логически воспринимала и его "мораль". Придворная роскошь, придворная нравственная разнузданность представляли собой самую доходную статью промышленного бюргерства. Там, где процветал режим метресс, процветала и торговля, ибо он был всегда связан с самой безумной роскошью. Уже одно это постоянно связывало с развратом. Далее, очень значительная часть населения состояла на непосредственной службе у двора: все государственные и городские чиновники назначались абсолютным государем. А так как королевская власть нуждалась в антураже, то все важнейшие административные должности также были приурочены к столице.
По всем этим причинам бюргерство представляло собой не только тот резервуар, из которого двор черпал все новый материал людьми, но и тот резервуар, куда постоянно стекала придворная "мораль". Так неизбежно цитадели абсолютизма становились вместе с тем крепостями порока. Исключение составляли только те города, где мелкое ремесло было социальной и политической господствующей силой. Здесь царила всегда "сравнительная" нравственность.
Так как историческое развитие приводило в крупных городах к тому, что специфическая придворная мораль становилась обще-

320

признанной общественной моралью, то в них мы встречаем те же нравственные воззрения, те же методы разврата, те же ухищрения, которые царили среди командующей группы и которые уже описаны нами.
Многие мужчины бывали часто усерднейшими сводниками своих жен и дочерей, и столько же браков были лишь замаскированными сводническими предприятиями. Эти мужья следующим образом доставляли добычу своим женам: "Они говорят любовнику: жена моя расположена к вам, она даже любит вас. Навестите ее, она будет рада. Вы можете поболтать и развлечься".
Другие стараются объяснить своим женам ситуацию таким
образом: "Такой-то в тебя влюбился. Я хорошо его знаю. Он часто у нас бывает, из любви ко мне, дорогая, прими его ласково. Он может доставить нам немало удовольствий, и знакомство с ним может быть для нас полезно".
И когда означенный друг явится, он всегда найдет красавицу жену не только одну, но.вдобавок еще в восхитительном неглиже, которое и самого неуклюжего мужчину заставит найти подходящие слова. "Да и как могла бы умная жена лучше исполнить желания мужа?" И хитрая женщина превосходно умеет использовать ситуацию: "Как только друг (Gauch — точнее, простофиля, дурачок. Ред.) чувствует любовный жар, ему приходится оставить золото и серебро, плащ и шубу, одежду и башмаки".
Если уже приемы аристократов, продававших своих жен, не отличались особенной деликатностью, то у простонародья тор-

321

 

говля эта велась прямо в открытую. Послушаем Гейлера из Кайзерсберга: "Если у них нет денег, то они говорят женам: "Пойди и постарайся достать денег. Пойди к тому или другому попу, студенту или дворянину и попроси взаймы гульден, а без денег домой не возвращайся, смотри заработай деньги..." И вот она покидает дом честной и благочестивой женой, а возвращается публичной женщиной".
Конечно, не одни только мужчины были виновны в том, что их "благочестивые жены становились публичными женщинами", и не им одним принадлежала инициатива. Сами жены прекрасно знают, какой спрос существует у "попов и дворян" на капитал красоты, скрывающийся за их платьем, и если муж отказывается купить красивые наряды и украшения, жена грозит ему просто отправиться к "монахам и попам и позволить им полакомиться ею".

322

"Желаю, чтобы тебя лихорадка взяла! Если ты не купишь мне наряда, я побегу в монахам, к дворянам, к попам. Они купят мне платье, за которое я, как все, заплачу своим телом".
Так говорит Мурнер в своем "Narrenbeschworung" ("Заклятие дураков". — Ред.).
Если женская неверность и свободное половое общение женщин и считались тогда в этих классах самым естественным явлением, то отсюда не следует заключать, что оно было вместе с тем и самым простым и безопасным делом. Лицом к лицу с изображенными здесь кругами и индивидуумами стояло немало и таких мужей, которые с величайшей страстностью и ревностью охраняли свои самодержавные права на супружеское ложе. В этих случаях жена должна была домогаться посторонней любви на собственный риск и страх. А если она так поступала, то это очень часто грозило жизни как неверной жены, так и любовника, ворвавшегося в чужую собственность. "Отсутствию предрассудков" у одних вполне соответствовала жестокая мстительность других, когда они застигали виновника на месте преступления. В нашем распоряжении немало описаний, рассказов и пластических изображений, знакомящих нас с такими актами мести. Здесь налицо

323

все виды мести и кары со стороны оскорбленного в своих правах мужа.
Наиболее распространенное наказание заключалось, как и во все времена, в том, что муж избивал обоих провинившихся. Часто он призывал соседей, чтобы выставить обоих прелюбодеев на публичное посмеяние, но так поступали только глупцы, забывавшие, что они тем выставляют напоказ свой собственный позор и сами же ставят себя в неловкое положение. Такого позора муж избегает только тогда, когда убивает обоих. Циники мстят так, что сначала подвергнут любовника на глазах неверной жены гнусному наказанию, а потом уже убивают его. Такие акты мести рассказаны нам многими новеллистами. Другая разновидность циничной мести состояла в том, что муж кастрировал любовника, а жена должна была присутствовать при этой ужасной процедуре, о чем у нас также имеется немало сообщений. Самое дьявольское наказание, какое только мог придумать обманутый муж, приписывается одному итальянскому дворянину, который имел право считать самого себя чрезвычайно сильным в любви. Так как его жене и этого было мало и она все-таки отдавалась любовникам, то он заметил цинично: "Надо дать ей возможность хоть раз в жизни насытиться" — и предал ее в руки двенадцати оплаченных носильщиков и гребцов, пока несчастная не скончалась, что произошло на третий день.
Жестокой мести обманутого мужа соответствовал не менее жестокий прием предусмотрительного мужа искусственно обеспечить себе находившуюся в опасности верность жены. Мы имеем в виду механические средства защиты физической верности жены, которыми пользовались мужья в эпоху Ренессанса.
Как ни высоко ставила вся тогдашняя жизненная философия действие моральной проповеди, прославляя на все лады целомудрие, все же более хитрые мужья думали: "Чем безопаснее, тем лучше". И это "лучшее" находили в том, что дьяволу — в данном случае дьяволу разврата — ставили ножку, портили ему игру. А этой цели лучше всяких моральных принципов и восторженных похвал целомудрию достигали, по мнению предусмотрительных мужей, прочные механические средства, "запиравшие вход в эдем земной любви". Раз жена знала, что она лишена возможности удовлетворить просьбы любовника, то она могла из необходимости сделать добродетель, отвергнуть с гордым выражением лица нашептывания алчного ухаживателя и с более спокойной совестью победить собственные дурные мысли.

324

Эта философия привела к изобретению железного охранителя целомудрия, известного под названием "пояса целомудрия" или "пояса Венеры". Он был устроен так, что носившая его на себе женщина могла исполнять свои естественные потребности, но не половой акт, и запирался очень сложным замком, ключ от которого находился в руках мужа, жениха или любовника.
"Пояс целомудрия" был, бесспорно, не единственным техническим средством, которым пользовались против неверности женщин. В народных низах, по всем вероятиям, были в ходу приемы, аналогичные тем, которыми еще теперь пользуются на Балканском полуострове, некоторые из которых описаны Фр. Штраусом, лучшим знатоком нравов этих стран, в его "Antropophytheia". Эти приемы заключаются в том, что в женский половой орган вводятся предметы, которые нелегко изъять, или впрыскиваются разные кислоты, вызывающие длительные воспалительные процессы и доставляющие женщине при малейшем прикосновении самые ужасные боли. Об употреблении таких средств в эпоху Ренессанса у нас более подробных сведений не имеется, и только косвенно, исходя из внутренней логики явлений, мы вправе заключить, что ревность господского права отличалась тогда не меньшей продуктивностью и жестокостью, чем теперь.
Безусловно достоверные сведения имеются у нас об употреблении "пояса Венеры", а также о распространенности этого средства. Установлено, что им пользовались во всех странах, и притом в продолжение целых столетий. Правда, вплоть до последнего времени существование этого технического средства обеспечения женской верности подвергалось сомнению. Романтики, идеализирующие прошлое, ни за что не хотели допустить возможности подобной жестокости или в крайнем случае относили его употребление к Средним векам, к эпохе крестовых походов. Поступая так, можно было оправдать применение этого средства тем, что рыцарь пользовался им поневоле не только для того, чтобы обеспечить себе верность жены во время своего отсутствия, а главным образом для того, чтобы обезопасить ее от возможного изнасилования. Нелогичность такого взгляда, а также мысль, что мы имеем перед собой изобретение именно эпохи Ренессанса, мы уже выяснили и обосновали в другом месте, в нашей "Die Geschichte der erotischen Kunst" и ссылаемся поэтому на сказанное там (с. 161 и 185).
Сомнение в фактическом существовании "пояса целомудрия", утверждение, что мы имеем здесь дело с придуманной более поздними эпохами эротической мистификацией, находили себе пищу в том обстоятельстве, что при ближайшем исследовании

325

хранящихся в разных коллекциях и музеях поясов многие оказались более или менее рафинированными подделками. Но рядом с ними имеется и не меньшее количество настоящих, а, кроме того. в последнее время удалось найти немало литературных свидетельств в пользу их существования. Еще гораздо более важно следующее обстоятельство: новейшие раскопки, история которых нам достоверно известна, несомненнейшим образом доказывают истинное существование этого средства. Последнее относится, например, к поясу коллекции Пахингера из Линца. Этот пояс был найден его владельцем на скелете молодой женщины, относящемся к XVI в., вырытом на одном австрийском кладбище случайно в его присутствии. Установить имя и социальное положение этой женщины оказалось невозможным. Что женщина эта принадлежала к высшему классу, видно было из того, что скелет находился в оловянном гробу.
Безусловно настоящие пояса находятся, далее, в Мюнхенском национальном музее, в Венеции, в королевских коллекциях в Мадриде, в музее Toussaud (Тюссо. — Ред.) в Лондоне, в музее в Пуатье. Следует заметить, что все эти пояса относятся к эпохе Ренессанса, среди них нет ни одного экземпляра, который восходил бы дальше начала XV в.
Для оценки этого инструмента с точки зрения истории нравов важно знать, какие классы употребляли его и в каком размере они им пользовались. На первый вопрос необходимо ответить, что это были господствующие и имущие классы: купеческая крупная буржуазия и круги, связанные с княжеским абсолютизмом. Что же касается второго вопроса, а именно распространенности этого средства, то нужно думать, что оно было значительно в этих классах и в особенности в кругах абсолютизма и в группах, экономически и социально с ним связанных, что это далеко не было единичным явлением. Из этого, разумеется, еще не следует, что большинство женщин и тем менее все женщины этих кругов были таким образом "заперты и застрахованы".
Если сфера распространения "пояса целомудрия" определяется убедительнейшим образом их драгоценностью и артистической обработкой — очень многие такие пояса сделаны из серебра, даже из золота, и многие отличаются красивой чеканкой и инкрустацией, — то распространенность этого средства подтверждается немалым количеством литературных ссылок. Другим доказательством служат многочисленные изображения, сохранившиеся до нас и иллюстрирующие его употребление.
Если большинство изображений немецкого происхождения, то литературные данные встречаются во всех странах и рассеяны

326

повсюду: в новеллах, стихотворениях, поговорках, пословицах, загадках, шванках, масленичных пьесах, а также в хрониках и современных сообщениях.
Благодаря такому сравнительному изобилию литературных данных мы довольно точно осведомлены о возникновении этого обычая в разных странах и городах, о внешнем виде этого инструмента, о его конструкции, способе применения, отношении к нему женщин и т. д. По наиболее распространенной версии, первым изобретателем этого пояса был падуанский тиран Франческо II, по другой версии, большинство поясов изготовлялось в Бергамо, поэтому они назывались не только "венецианскими решетками", но и "бергамскими замками", и было в ходу выражение "запереть свою жену или любовницу на бергамский лад". По всем вероятиям, изобретение было сделано одновременно в разных местах.
Что "пояс целомудрия" был до известной степени официальным средством, видно из того, как о нем упоминается. Молодому человеку, просящему руки дочери, мать с гордостью заявляет, что та уже с двенадцати лет носит днем и ночью "венецианскую решетку". Другой, которому важно жениться на нетронутой девушке, касается бедер невесты и, когда под платьем нащупывает железный пояс, объявляет себя удовлетворенным. Молодожен получает в тот момент, когда приводят его жену к его ложу — свадьба обыкновенно справлялась в доме родителей невесты, — от ее матери добросовестно годами охраняемый ключ к искусно сделанному замку и становится отныне его единоличным обладателем. На "замок целомудрия" обращены прежде всего взоры молодого мужа, и, торжествуя, заявляет он несколько мгновений спустя ожидающим перед дверью родителям и друзьям, что "замок и ворота оказались невредимыми".
Иногда "изящная решетка Венеры" — первый подарок, подносимый молодым мужем своей молодой жене на другое утро после свадьбы. Она так наивна, что не знает, что делать с этим подарком. Муж объясняет любопытной, для какой цели она должна носить это своеобразное украшение, и сам опоясывает ее им. "Отныне закрыта возможность преступной любви", и жена носит эту "лучшую защиту добродетели почтенных женщин" всегда тогда, когда не покоится рядом с мужем. Когда патриций или феодал отправляется в далекие страны, он заказывает для своей "похотливой жены друга, который лучше всего сумеет защитить ее верность". Этот надежный друг — "узда из железа, которой можно укрощать похотливых женщин" даже тогда, когда муж находится на чужбине.

327

Обо всех этих подробностях современная литература и искусство дают более или менее детальные сведения. Внешний вид и конструкция "пояса Венеры" явствуют из одного диалога Меурзиуса между невестой и молодой женщиной: "О к т а в и я. В последнее время я слышала не одну беседу между Юлией и моей матерью о "поясе целомудрия". И, однако, я не представляю себе, что это за пояс, который делает женщин целомудренными.
Юлия. Я тебе скажу... Золотая решеточка висит на четырех стальных цепочках, обвитых шелковым бархатом и искусно прикрепленных к поясу из того же металла. Две цепочки приделаны спереди, две сзади решетки и поддерживают ее с двух сторон. Сзади поверх бедер пояс запирается на замок, отпирающийся совсем крошечным ключиком. Решетка приблизительно шесть дюймов вышины, три дюйма ширины и покрывает таким образом все тело между бедрами и нижней частью живота".
Из этого описания видно, что существовали еще и другие конструкции, кроме тех, которые нам известны по дошедшим образцам.

328

На распространенность "пояса Венеры" в Германии указывает следующая надпись, выгравированная на поясе, хранящемся в замке Эрбах в Оденвальде: "Мы хотим вам нажаловаться, что нас — женщин — изрядно замучили этими замками". Эта надпись служит пояснением к изображению, также находящемуся на поясе: на коленях мужчины сидит женщина, которая не прочь помочь ему достичь обоим желанной цели. О распространенности "пояса Венеры" во Франции сообщает Брантом: "Во времена Генриха II торговец привез на ярмарку в Сен-Жермен дюжину инструментов, служивших к тому, чтобы запирать половые части женщины. Это были железные пояса, снизу надевавшиеся и запиравшиеся на ключ. Они были сделаны так искусно, что опоясанная таким поясом женщина была лишена возможности доставить себе любовное наслаждение, так как в нем находилось только несколько маленьких отверстий для мочи".
Нечто аналогичное сообщает об Италии Морлини: "С той поры и по ею пору знатные люди Милана опоясывают своих жен золотыми или серебряными, искусно сделанными поясами, запирающимися у пупка на ключ и имеющими только

329

несколько маленьких отверстий для естественных потребностей, и затем предоставляют им жить свободно и без надзора".
В новеллах Корнацано встречается рассказ о том, как купцы, уезжающие на продолжительное время на чужбину, обеспечивают себе таким образом верность своих жен: "Был там и купец, муж прекрасной женщины. Так как он должен был ехать за море и не был уверен в жене, которую многие любили и желали, он решил сделать так, чтобы она не могла впасть в грех, даже если бы сама этого захотела. И вот он приказал сделать пояс ассирийского типа, изобретенный Семирамидой. Он опоясал ее этим поясом, взял ключ и спокойно решил ехать на Восток".
О "поясе Венеры" как предохранителе против женской неверности упоминает и Рабле, указывающий на то, что его следует надевать на женщин каждый раз, когда выходишь из дома: "Да возьмет меня черт, если я не запираю свою жену на бергамский лад каждый раз, когда покидаю свой сераль".
Вот несколько документов, свидетельствующих об употреблении "пояса целомудрия" в разных странах и у разных классов. Из них мы узнаем еще нечто — нечто более важное, а именно

330

о злой иронии истории, обнаружившейся в данном случае. Эпоха, изобретшая "пояс целомудрия", сейчас же напала и на мысль о воровском ключе. Мы узнаем, что тот же торговец, который продавал мужьям за дорогие деньги "пояс целомудрия", в то же время продавал их женам за не меньшие деньги второй ключ — "противоядие против морали". Пословица выразила фатальную мораль истории в следующих сжатых словах: "На женщину, которая не желает защищаться, ты тщетно наденешь пояс".
Если такая "Гименеем на замок запертая" дама сама не имела второго ключа, то для могущественного человека, который натыкался у снисходительной к нему дамы на такое препятствие, не было особенно трудно найти ловкого слесаря, способного в несколько часов открыть сложный замок и соорудить другой ключ, при помощи которого любовник мог впредь по своему усмотрению отпирать мешавшие его предприимчивости врата и снова их запирать, не возбуждая в муже дамы ни тени подозрения. В предисловии, которым Клеман Маро снабдил свои эпиграммы, подобный случай описан очень подробно. Соблазнителем является в данном случае французский король Франциск I, этот второй царь Давид, а Урией — вассал короля барон д'0рсонвиллье. Новая Батсеба*, прекрасная баронесса д'0рсонвиллье, так же уступчива по отношению к своему соблазнителю, как и ее исторический прообраз, и охотно отдает себя в руки ловкого слесаря, который должен устранить замок и открыть ее любовнику врата эдема.
Аналогичные случаи часто рассказаны в форме новелл, причем преступная любовь всегда достигает своей цели, ибо Амур** всегда в союзе с силой, домогающейся исполнения своих желаний. Сюжет этот часто служил мотивом и для художников. "Любовь моя на замке, о Амур, приди и раскрой ворота!" — и Амур появляется услужливо со связкой ключей, чтобы исполнить желание дамы. Превосходный политипаж в красках "Неравный любовник", приписываемый, быть может, не без основания Петру Флетнеру, воспроизводит тот же мотив. Более молодой из двух мужчин гордо заявляет: "У меня ключ к подобным замкам". И красавица дама охотно покупает этот ключ за деньги, которые она полными пригоршнями вынимает из кармана старого ревнивого мужа. Эта великолепная картина
Батсеба (Вирсавия) — в библейской мифологии одна из жен израильско-иудейского царя Давида (10 в. до н. э.), в которую тот влюбился, увидев ее купающейся. Ред.
* Амур (греч. Эрот) — в римской мифологии божество любви. Ред.

331

допускает двоякое толкование. При помощи денег, на которые не скупится муж, жена может подкупить самого ловкого золотых дел мастера, но ближе к истине, вероятно, второе толкование: жена отдает любовнику не только свою любовь, но и деньги, которые муж в изобилии тратит на нее. В таком случае ключ, который она покупает, имеет еще другое, аллегорическое значение.
Большинство женщин, как упомянуто, однако, сами обладали вторым ключом, который и передавали вместе с любовью избранному мужчине.
Такой случай изображался и иллюстрировался чаще указанного. На одной гравюре Альдегревера красавица дама, опоясанная "поясом целомудрия", протягивает изумленному юноше-любовнику ключ в тот момент, когда он ее обнимает. На гербе Мелхиора Шеделя опоясанная "поясом целомудрия" женщина держит в одной руке ключ, а в другой, протянутой искушающим жестом, — полный кошелек: здесь, следовательно, также любовника ожидает за любовь, которой он домогается, еще и звонкая награда.
Всем этим, однако, не исчерпывается ирония, о которой мы выше говорили. Что эпоха, создавшая "пояс Венеры", изобрела и второй ключ, так что защита против женской неверности становилась не более как иллюзорной, — это только одна, и притом далеко не самая крупная фатальность. Главная ирония заключалась в том, что "пояс целомудрия", усыпив бдительность ревнивых мужей, сделался главным виновником неверности их жен. Муж уже не боялся галантных шуток, которые позволяют себе с его красавицей женой гости или друзья, и потому чаще и дольше отсутствовал дома, чем делал бы при других условиях. Так создавались сотни ранее не существовавших возможностей для измены. И вполне в порядке вещей, что жены в большинстве случаев старались использовать все эти сотни возможностей. Или, как говорила пословица: "Пояс девственности с замком только усиливает неверность жен". И таков в самом деле итог всех сообщений и описаний, посвященных применению "пояса целомудрия". В небольшом сочинении "Le miroir des dames de notre temps"* говорится: "Я знал несколько женщин, славившихся во всем городе как образцы супружеской верности и целомудрия и, однако, всегда имевших одного или несколько любовников и часто менявших их в течение года. Некоторые из них имели детей от этих любовников, так как известно, что немало женщин
Дословно: "Зеркало дам нашего времени". Ред.

332

предпочитают забеременеть от друга или любовника, даже от незнакомого человека, чем от мужа. Репутация этих женщин, вне всякого сомнения, в глазах их мужей стояла высоко. Это происходило оттого, что они носили те самые венецианские замки, которые считаются надежнейшей опорой против неверности жен".
Такова высшая ирония, постоянно скрывавшаяся в обычае "пояса целомудрия". Он искусственно создавал из женщины проститутку. Трудно придумать более странно-смешную иронию!
Какой же вывод должен сделать историк нравов из изобретения и из, по-видимому, значительной распространенности "пояса целомудрия" в среде господствующих классов в эпоху Ренессанса? Ответ гласит: Применение механической защиты целомудрия в виде сооружения искусственной преграды для женской неверности, вызванное недостаточностью естественных тормозов стыдливости, служит прямо классическим подтверждением всех точек зрения, приведенных нами пока для характеристики половой физиономии Ренессанса и служит, в частности, важнейшим заключительным аккордом для этой главы. Применение "пояса целомудрия"

333

вполне подтверждает наш взгляд на чисто чувственное представление Ренессанса о любви и служит положительно классическим доказательством в пользу господства в сфере галантерейности и любви грубых жестов, в пользу предпочтения, которое давалось при взаимном ухаживании возможно более сокращенному методу, и, наконец, не менее красноречивым доказательством в пользу наиболее главного факта: чрезвычайной эротической напряженности эпохи Ренессанса.