Алексеев С. С. Право. Азбука. Теория. Философия. Опыт комплексного исследования

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА

Глава третья. ДВА ПОЛЮСА

3. ИСТОРИЧЕСКИЙ ИТОГ. ПРОТИВОБОРСТВО.

1. Антагонисты - соперники. Прежде всего - соображения общего характера. По-видимому, будет уместным сначала остановиться на некоторых сопоставлениях двух основных, полярных по своей сути направлений философско-правовой мысли - коммунистической и гуманистической философии права.
Гуманистическая правовая философия (философия свободы) и коммунистическая, марксистская философия права - две принципиально различные мировоззренческие системы, находящиеся на противоположных полюсах развития человеческого духа и социальной действительности.
При подытоживании характерных черт той и другой философско-правовых систем уже обращалось внимание на то, что по своим существенным характеристикам они представляют разные юридические миры.
Однако одни лишь такого рода зеркально-сопоставительные сравнения далеко не полно и не точно отражали бы действительные особенности рассматриваемых направлений философии права, которые - еще раз следует обратить внимание на этот момент - являются не просто некими умозрительными построениями, а идеями, которые живут, развиваются, модифицируются в органической связи с действительным правовым развитием, метаморфозами национальных правовых систем, сложными путями и поворотами правового прогресса.
И с этой точки зрения в высшей степени важно:
во-первых, исходить из глубинных основ того и другого направления и в этой связи -
во-вторых, видеть в качестве центральных те правовые идеи (идеи "в праве"), которые определяют суть реальных правовых систем тех или иных стран, и отсюда все другие их принципиальные черты.
Глубинной основой гуманистической правовой философии являются естественно-природные начала бытия людей, которые на современной стадии развития цивилизации выражаются в идеях высокого достоинства и неотъемлемых прав человека, приобретающих непосредственно юридическое и притом основополагающее значение в самой сути и содержании действующей юридической системы демократического общества.
Отсюда - такие черты развитого гуманистического права и правозаконности, как концентрация внимания в юридической сфере на правах, свободах людей, их юридических гарантиях, отторжение насилия, придание приоритета правосудию, юридическим процедурам.
Глубинную основу коммунистической, марксистской философии права образует обосновываемое "подлинной наукой" (самим же марксизмом, большевистской идеологией) высшее, не принадлежащее больше никому революционное право определенных классов, групп людей, а фактически находящегося вне юридической регламентации и судебного контроля политического объединения - политической партии, реализовать свое мессианское, будто бы историческое предназначение (построить коммунизм, совершенное и разумное общество всеобщего благополучия и счастья для всех людей труда), - право, которое воплотилось в идеи всесильного государства, защиты социализма, допустимости и оправданности использования любых мер и средств для достижения и охраны высших социальных целей.
Отсюда - такие черты социалистической юридической системы и социалистической законности, как создание видимости использования развитых юридических и правосудных институтов и вместе с тем, по существу, концентрация внимания на обеспечении порядка, дисциплины, юридической ответственности (в духе и по канонам коммунистической идеологии), возможность неправового воздействия на поведение людей, допустимость использования жесткого вооруженного насилия "во имя социализма".
Если гуманистическое право, правозаконность - обобщенный образ, лишь частично, в большей или меньшей мере реализованный в развитых демократических странах, то социалистическое право и социалистическая законность в условиях сталинского тиранического и неосталинского брежневского режима стали реальным и адекватным выражением коммунистической, марксистской философии права в ее ленинско-сталинском, большевистском понимании и практическом осуществлении.
Конечно же, необходимо иметь в виду, что философии свободы и правозаконности в области права противостоит не только марксизм. Существовали и ныне существуют также и другие идеолого-философские воззрения, которые основываются на идеологических постулатах могущества власти, унижения личности.
Тем не менее, в современную эпоху в качестве идеолого-философской системы, противостоящей философии правозаконности, выделился именно революционный марксизм, особенно в его ленинско-сталинском, большевистском понимании и практическом применении. Почему?
Три обстоятельства имеют здесь определяющее значение.
П е р в о е. Именно коммунистическая марксистская классовая идеология, по многим характеристикам имеющая религиозно-догматический характер (потом к ней примкнули национал социалистические воззрения), создала видимость действительной, подлинной научности, и тем самым дала мировоззренческое обоснование социалистическому праву и социалистической законности со всеми их характеристиками, в том числе идеологии всесильного партийно-идеологизированного государства, возможности использования любых средств для достижения высших коммунистических идеалов.
Марксизм, следовательно, через образ своей научности придал определенной группе стратовых, классовых этико-догматических воззрений, сердцевину которой образует идеология социальной справедливости, классовой ненависти и борьбы "на уничтожение" классовых противников, самостоятельную значимость, образовав (в противостоянии с философией свободы, правозаконности) основу, стержень особого направления в философии права.
В т о р о е. Марксистским партийным идеологам с помощью марксистского обществоведения, социалистической правовой науки удалось создать привлекательный, респектабельный образ социалистического права и социалистической законности, будто бы представляющий собой высший, беспрецедентный по преимуществам образец юридических достижений, которые служат трудящимся, обеспечению высшей социальной справедливости, созиданию высшего социального строя - коммунизма.
Т р е т ь е. Марксизм (в ленинско-сталинском, большевистском истолковании) тем самым дал научное обоснование использования на данной стадии цивилизации, при признании ее основных ценностей и при иллюзии существования развитых юридических форм, дал при всем этом современном антураже обоснование возможности применения насилия, причем насилия - самого жесткого, в том числе путем использования вооруженного насилия.
Что ж, тут, в философии права, проявилась своеобразная уникальность марксистского коммунизма, сочетающего в себе истинно научные элементы с фанатичной, религиозного типа идеологией - идеологией насилия, ненависти и обмана. И именно в силу этого своего своеобразия, уникальности коммунистической идеологии марксистского типа удалось то, что не в силах были сделать этика и этико-религиозные идеологические представления прежних (и сохранившихся поныне) традиционных обществ. В отличие от иных идеологий, относящихся к неразвитым идеологизированным юридическим системам, связанным с традиционными цивилизациями, коммунистическая правовая идеология объективно добилась, в сущности, невозможного. Она стала своего рода особой философией права, которая - пусть и на ограниченных пространственных пределах и в исторически краткое время - стала духовно-идеологической силой, противостоящей действительной философии права - философии правозаконности, свободы, достоинства и неотъемлемых прав человека.
И в заключение - замечание несколько иного свойства, отличающееся от духа предшествующего изложения.
Философия правозаконности и марксистская философия права потому и должны быть выделены и рассматриваться в сопоставлении, что они в нынешнее время, начиная с 20-х годов, существуют и пребывают в противоборстве. И что особо характерно - не только во взаимном неприятии, во взаимном отторжении, но в таком (каждая в своем) внутреннем развитии, когда состояние и развитие одной из них в какой-то мере влияет на состояние и развитие другой.
Это отчетливо прослеживается на содержании того варианта современного либерализма, который связан с именами Хайека и Фридмена. Наиболее наглядно такой ракурс во взаимодействии теорий-антагонистов виден в области экономических и философских воззрений. Так, на мой взгляд, известная гиперболизация категории "рынка", по сравнению с другими основополагающими категориями свободной товарно-рыночной экономики (такими прежде всего, как категории частной собственности и конкуренции), произошла во многом по той причине, что именно рынок с его достоинствами мог быть с наибольшей наглядностью и очевидностью противопоставлен центральному звену социалистической экономики - плану, плановому регулированию.
К счастью, в классических трактовках Хайека и Фридмена не упущен из поля зрения также и правовой аспект, что и привело к формулированию самой идеи правозаконности. Идеи, которая оказалась своего рода научной находкой, которая с наибольшей точностью концентрированно выражает саму суть современных представлений о праве современного гражданского общества.
Вместе с тем, именно здесь по вопросам правозаконности, философии гуманистического права есть основания для дальнейшей работы, в том числе - и для постановки вопроса о месте и роли идеи правозаконности в общей теории либерализма (об этом и пойдет речь в главе седьмой).
Что же касается рассматриваемых двух направлений философии права, то внимательный анализ позволяет увидеть в их развитии такие повороты, когда они происходили как бы "в ответ" на впечатляющие шаги и акции "другой стороны". Во всяком случае, восприятие в марксистской теории в 1930-х годах когда-то безапелляционно заклейменных формально-юридических институтов, связанных с правами людей (пусть и по-марксистски обработанных), произошло, по всем данным, вследствие того престижа, который эти институты все более получали в Западном мире.
По ряду других пунктов в развитии рассматриваемых направлений философии права можно наблюдать известные заимствования, перехват идей и подходов, впрочем, думается, не всегда достаточно оправданные. Например, само употребление в конституционно-правовом лексиконе термина "социальное государство" (воспринятый, несмотря на ряд возражений, в тексте действующей российской Конституции) - это не что иное, как своего рода аналог идеи социалистического государства, который в некоторые периоды послевоенного времени приобрел известную популярность.
Так они и ныне (пусть и в менее очевидных формах и проявлениях) живут и пребывают - "две философии" в области права - во взаимном неприятии, отторжении и одновременно - во взаимном, далеко не всегда популяризируемом и не всегда очевидном, восприятии известных идей и ценностей.

2. Итог. Противоборство двух, претендующих на господство социальных систем - системой свободного демократического общества и общества коммунистического - в соответствии в логикой перехода человечества к либеральным цивилизациям к концу Х1Х века завершилось. Коммунизм как социальная система и тотальная идеологическое мировоззрение обанкротился. Факт, ставший ныне достоянием истории.
Вместе с коммунизмом рухнули и основы коммунистической философии права, само ее существо как идеологии, принципы и постулаты.
Но здесь - как впрочем и по некоторым другим сторонам идеологии и практики коммунизма - не все так просто. Пусть не явно, не в лобовом столкновении, но противоборство по двум полярным философско-правовым системам продолжается и ныне.
Факты здесь многообразны. Наиболее существенные из них - это
некоторые стороны правового развития и правовой мысли в передовых демократических странах;
сложные, противоречивые тенденции реформирования России (и соответственно - других былых социалистических стран).
Сначала вкратце о первом из упомянутых фактов.

3. Тревожное равнодушие. Здесь прежде всего представляется важным отметить две противоречивые особенности современного правового развития и правоведения демократических стран с развитой политической и правовой культурой, проявляющиеся, впрочем, не более, чем тенденции.
Одна из них заключается в том, что сообразно общему благосостоянию людей в потребительском обществе, достигнутому уровню правопорядка и озабоченности в их сохранении для современного правового состояния и правовой мысли многих развитых, "благополучных" стран Запада характерно превращение либеральных правовых ценностей в само собой разумеющееся "общее место" - такие очевидные реалии и постулаты, которые не требуют ни особой озабоченности, ни каких-либо утонченных научных обоснований, ни сколько-нибудь значительного научного развития, тем более - борьбы.
К таким реалиям и постулатам относятся в общем благополучное по утилитарным соображениям фактическое состояние законодательства и правосудия, а также - правовые идеи и правовые критерии поведения, относящиеся к частной собственности, правам и свободам человека, парламентарной демократии, независимому правосудию. Складывается впечатление о том, что в отношении этих реалий, идей и критериев порой проскальзывают настроения равнодушия и даже утрачивается своего рода гражданственная бдительность - широкое хождение получают рассуждения о необходимости преодоления "абсолютизации" указанных идей и критериев, потребности их "ограничения", большего учета социальных факторов, социалистических начал, - соображения, ведущие при потере должной духовной щепетильности к принципиальной смене мировоззренческих координат. Не случайно, как уже подмечено в литературе "понятие права (говоря точнее: тема строгого права и правового государства) в последние десятилетия не выдвигалась в странах Запад на первый план крупных и длительных философских дискуссий"1.
Другая тенденция в развитии правовой мысли "благополучных" западных стран выражает общий настрой рыночной идеологии - коммерциализацию науки, ее прямую подчиненность потребностям рынка и оплачиваемым запросам государственных инстанций. Следствием этой тенденции является дробление юридических знаний, концентрация внимания на сугубо практических вопросах того или иного довольно узкого участка деятельности или правовых интересов, нарастающее смешение юридических и неюридических (социологических, психологических и иных) знаний и отсюда - утрата ощущения и понимания своеобразия права, его мировоззренческой и практической ценности.
Не означает ли эти явления в западном мире отражением в общественном мнении и в юридической науке одного из не очень радостных итогов развития либеральных цивилизаций, названного Ф. Фукоямой "концом истории"? Тем концом, когда, по словам философа, вместо дерзновения, идеализма и мужества возобладает "экономический расчет, бесконечные технически проблемы, забота об экологии и удовлетворение изощренных запросов потребителя"1?
Если такого рода оценки справедливы, то подобная ориентация в состоянии общественной жизни и мысли, поскольку они приводят к равнодушию по вопросам права, правозаконности, - факт тревожный. Ибо опасность коммунизма (иных движений, оправдывающих насилие, терроризм), которая конечно же беспокоит демократически настроенных граждан, замыкается по большей части, так сказать, на макроуровне - на том, чтобы не возродилась "империя зла" - экономически и военно могущественные военизированные государственные монстры типа СССР и страны "варшавского договора"? И невдомек многим людям и деятелям, что беззаботные академические заигрывания с идеями "социального государства", с "социалистическими" ценностями, необходимости учета "социалистических начал" и т. д. - без одновременного четкого отсечения от такого рода формул идеологии коммунистического права (органически с ними связанной) - на известных поворотах жизненных проблем ведет к возрождению идей и практики внеправового насилия, террора. Что - кстати сказать - нет-нет, да и прорывается в практике казалось бы самых передовых развитых демократических обществ.
Ну, и попутно выскажу предположение о том, что, быть может, оптимальным вариантом возвышения жизни людей в современном мире, обогащения ее дерзновением и энергией является такое развитие общества и человеческого духа, в соответствии с которым право станет высшим принципом в обществе, открывающим простор для активности и творчества, утверждения высоких духовных начал человека, его суровой, трудной, счастливой жизни. А в этой связи уместно заметить, что для проверки упомянутого предположения, обоснования и признания оптимального варианта нашего будущего нужна как раз высокая теория. В том числе (а возможно, и прежде всего) - в науке права.

4.Центральное звено преобразований. Обратимся теперь к философским проблемам права в связи с реформами в России.
В современных условиях характер некоего непререкаемого постулата приобрело мнение, в соответствии с которым преобразование былых социалистических стран - переход от коммунистической системы к свободному демократическому обществу (от социализма к капитализму) - сводится к внедрению двух фундаментальных начал - "демократии" и "рынка".
Но "демократия" и "рынок", стыдливо прикрывающих тот строй, который "держится в уме" - капитализм, формулы общие и по многим параметрам неопределенные, противоречивые Причем - настолько, что в понимании и в практических действиях отдельных реформаторов, особенно из числа - наиболее решительных, радикальных (увы, далеко не всегда основательно теоретически подготовленных, точных и аккуратных в своих действованиях), формулы "демократия" и "рынок", проводимые без надлежащих мировоззренческих ориентиров, приводят на практике к неудачам в преобразованиях и дают, пожалуй, один реально значимый результат - стихию свободы и тотальное разрушение основ "империи зла" - социалистической плановой экономики.
Между тем возьму на себя ответственность сказать, что решающим звеном, своего рода "золотым ключиком" в неимоверно сложном процессе возвращения былых социалистических стран на путь естественного цивилизационного развития, перехода к либеральным цивилизациям, к свободному демократическому обществу является именно фактор мировоззренческого и одновременно правового порядка - решительный разрыв с философией и практикой коммунистического права и обретение ценностей и идеалов философии гуманистического права.
Неудачи в реформировании социалистических стран, прежде всего - России, претендующей на миссию некоего "передового отряда" в таком реформировании (и по-прежнему "великой державы"), объясняются как раз недоучетом или, точнее сказать, игнорированием этого фактора, относящегося к философии права, что и стало главной причиной слабой результативности реформ, провалов, нередко жестких кризисов, новых бед, обрушившихся на людей.
Характеристике этих неудач и связанных с ними обстоятельств и условий социального и правового развития и посвящены последующие страницы этой главы. Особое внимание при этом будет уделено сохраняющимся и даже со временем усиливающимся в России рецидивам идеологии и практики коммунистического права, противоборству в этой сфере полярно противоположных мировоззренческих начал.
Впрочем прежде всего - о тех тяжких экономических и социальных условиях, при которых в России стали осуществляться реформаторские меры.

5. Тяжкие реалии и возможности. Сейчас, задним числом, когда многое уже очевидно, находится на поверхности, не очень-то сложно лихо, с претензиями на умудренность, рассуждать о причинах неудач в российских реформах, - о том "что надо было делать" и "кто виноват".
И тем не менее, отдавая отчет в такого рода опасности и по мере возможности избегая в этой связи безапелляционных оценочных характеристик и категоричности в суждениях, важно уже сейчас, по горячим следам попытаться извлечь уроки из нашего отечественного реформаторского опыта. Во всяком случае (в рамках данной работы) - те из них, которые относятся к праву, философским проблемам его развития и судьбы.
Самое главное, наиболее существенное, на что в рассматриваемом отношении нужно обратить повышенное внимание, заключается в том, что с самого начала перемен (и, увы, до настоящего времени) недооценены степень, масштабы и глубина разрушенности общества и человека, наступившие в результате чудовищного коммунистического эксперимента, проделанного над обществом, народом, человеком. Самое тяжкое в таких тотальных разрушениях (которых История еще на знала) - это изничтожение и замена искусственными фантомами естественных, жестких, противоречивых и все же - нормальных, хотя и чреватых известными негативными последствиями, условий и механизмов жизнедеятельности, построенных на частной собственности, экономической свободе, конкуренции, и способных - единственно способных! - раскрыть и развить человеческую активность, инициативу , предприимчивость, обеспечить персональную ответственность за свои действия и в итоге успех экономического и социального развития.
И вот при таких губительных, беспрецедентно тяжких последствиях многодесятилетнего коммунистического господства сама логика необходимых перемен и надежд требует не столько "реформ" в общепринятом их понимании (многие коммунистические фантомы вообще не поддаются такого рода реформированию), сколько в первую очередь в о с с т а н о в л е н и я нормальных, естественных условий и механизмов жизнедеятельности. Такого восстановления, ключом к которому является беспрецедентно сложное, многотрудное дело - воссоздание свободной частной собственности, причем - собственности не в социалистически-потребительском и криминальном варианте и не в виде некоторых преобразовательных акций в сложной инфраструктуре государственной собственности (как, увы, случилось при официальной приватизации), а в виде основы производительного дела - конкурентно-состязательной рыночной экономики, стимулов к напряженному труду, ответственности за дело, импульсов вложений своих доходов в модернизацию производства.
И такого рода восстановление естественных условий и механизмов жизнедеятельности имело и какие-то - как это ни странно - благоприятные объективные предпосылки, которыми историческая судьба России как бы стремилась компенсировать обрушившиеся на людей беды. Это, во-первых, существование материальных предпосылок для первичных капиталов в виде работающих производств общенародной собственности (что давало возможность при надлежащей приватизации избежать хищнически разбойничьего "первоначального накопления"). И во-вторых, это, как показало время перехода к НЭПу, время эрхардских реформ в Германии, иные аналогичные исторические факты, взлет активности людей, гигантская энергия, высвобождающаяся при разрушении тоталитарного строя, "общества-монолита", у нас - тотально-огосударствленной социалистической системы.
Последнее из указанных обстоятельств вообще представляется довольно существенным в принципиальном отношении. Ведь в социалистическом обществе (особенно - таком, как советское, где идеологизация и огосударствление охватили также и экономику, первичные условия жизнедеятельности, частную жизнь людей), индивидуальная энергия и инициатива, частные импульсы к активности и персональному творчеству оказались загнанными, зажатыми, заглушенными монолитно-социалистической системой. И в обстановке, когда такого рода монолит разрушается из него исторгается вся накопившаяся, затаившаяся энергия. И вот тогда в высшей степени важно, чтобы эта энергия устремилась в реальное дело, в экономику, в производительный созидательный труд. Такую направленность мощному потоку человеческой энергии как раз и способна придать частная собственность, "завязанная" на производстве, на производительном труде (хотя - как мы увидим дальше - не одна только частная собственность). Здесь воссоздание частной собственности и потребности быстрого развития, модернизации экономики безукоризненно, точка-в-точку совпадают.
Проведенные в России, начиная с 1992 года, кардинальные, как это было объявлено, "либеральные преобразования" в экономике пошли по иному пути. Они с самого начала - во многом, увы, в силу нашего неистребимого нетерпения и во имя быстрого политического успеха в сложных перипетиях борьбы за власть - были целеустремлены на то, чтобы как можно быстрее перейти к передовым формам и институтам современной рыночной экономики динамично развивающегося модернизированного капитализма, притом - "лучше всего" по образцу наиболее "крутого" его варианта - современной американской капиталистической системы.

6. Идол всевластия. К несчастью, при определении сути и направлений реформирования России и осуществлении намеченных мер дала о себе знать также и само существо коммунистической философии права, ее стержень - некое "суперправо", которого в нынешнее время - как уже говорилось ранее - реализуется в идоле всесильного государства, в неком неконтролируемом "праве" властвующих лиц решать судьбу страны, идти по своему усмотрению на "решительные", кардинальные преобразования, по сути - на новые эксперименты над обществом, над людьми.
Этот тезис может показаться по меньшей мере спорным. Ведь сейчас повсеместно идут разговоры об "эрозии государства", "утрате управляемости", "необходимости восстановления и укрепления государственности", "порядка в государстве", "вертикали управления" и т. д. И в этой связи одним из наиболее престижных идеологических постулатов выдвигается идея "крепкой государственности", которая становится чуть ли не объединительной платформой для политических сил различной мировоззренческой ориентации. "Государственная идея", не так давно во многом негласная, преимущественно жившая в сознании, в головах и делах людей, причастных к власти и к коммунизму, в настоящее время все более и более находит прямое отражение в общественном мнении, в печатных публикациях, в средствах электронной информации и - что особо настораживает - в законодательных документах российских законодательных учреждений, практике их применения.
Между тем тезис об идоле всевластия как главном выражении коммунистической философии права характеризует не состояние государственности, не ее способность выполнять исконные государственные дела (ситуация здесь, действительно, неблагоприятная, тревожная и здесь, действительно, требуется упрочение демократической государственности, существующей в органическом единении с демократическим правом), а совсем другое. Речь идет об идоле (непререкаемом постулате, нерушимом принципе), - о том, что государственная власть по-прежнему нацелена на то, чтобы утверждать себя методами и средствами силового господства, и о ее будто бы оправданном "праве" идти на любые, угодные ей шаги, не беря в расчет "настроения населения", понятно, "отсталого", не способного понять радикальных реформаторов. Причем - так, что она во многом остается продолжением власти диктатуры пролетариата, идеолого-партийного социалистического государства. И самое главное - то, что само это "всевластие" понимается как безусловное - пусть и прикрытое красивыми демократическими и правовыми декорациями - господство власти в отношении человека, личности.
Понятно, в современных условиях - это уже не то крайнее властное всемогущество, которое было характерно для сталинской тирании, когда карательно-репрессивная, чиновничья машина делала все, что во имя коммунизма заблагорассудится вождю. Но это всё же - всевластие, по-прежнему достаточно мощное, когда отдельный человек, личность оказывается перед властью, властными учреждениями и чиновниками, решительно идущими на "кардинальные реформы", немощным, фактически бесправным просителем - подданным, в отношении которого может без особых препятствий приведена в действие мощная государственная сила.
В чем же оно проявляется?
Во-первых, в том, что и после проведенной официальной приватизации ключевые рычаги командования экономикой (в виде основной массы финансово-кредитных ресурсов, контроля за основными финансовыми потоками, природными богатствами и др.) остаются, при плотном взаимодействии с господствующей финансовой олигархией, у государственной власти, ее высших эшелонов, центров государственного управления.
Во-вторых, под контролем государства остаются основные СМИ - средства массовой информации, которые - особенно в ходе и после избирательной компании 1996 года - твердо, хотя и с сохранением некоторого антуража "независимости", обслуживают в основном действующую власть.
В третьих, реально господствующая власть настроена так, что считает себя действительно всевластной - такой, когда она - по канонам высшего революционного права - "вправе" при необходимости идти на самые крайние насильственные меры и акции При том не упустим из поля зрения то обстоятельство, что в том, что карательно-репрессивные учреждения, регулярная армия, чиновничий аппарат находятся в прямом и беспрекословном подчинении высшего должностного лица - главы государства, который (и по формальным установлениям Конституции и по практике реализации своих полномочий) не очень-то связан законом в их использовании.
Главное же - власть и на федеральном , и на региональном уровнях, как и в прежнее время, остается гигантской ("Большой") по своим количественным характеристикам и возможностям, - настолько значительной, что она в принципе не может оказаться "под" правом, вписаться в систему отношений и порядков правового государства.
Факты российской действительности последнего времени свидетельствуют, что указанные механизмы и средства, призванные обеспечивать государственное всевластие, в различном их сочетании и "дозировке", в немалом числе случаев приводились в действие, срабатывали. И не только в критических ситуациях (при противоборстве с Верховным Советом в 1993 году, в Чеченской войне, на президентских выборах 1996 года) , но и в ходе осуществленных с 1992 года реформаторских акций, когда за образец преобразований сразу же берется современный передовой процветающий капитализм (в основном - американский, Но порой и иной, скажем - чилийский или аргентинский).
В этой связи, возможно, будет оправданной такая их оценка. Если создание безупречно действующей машины сталинской тирании является по своему замыслу и исполнению поистине гениальным свершением, то, быть может, такая же или близкая к такой оценка окажется уместной в отношении искусных государственно-властных построений правящей элиты современного российского общества, создавшей не менее впечатляющую систему всевластия, да - притом при действии общепризнанных демократических порядков, установленных в общем-то демократической Конституцией.

7. Вот и результат - что получилось в реформами в России. Сейчас, по прошествии более чем шести лет после начала в 1992 г. экономических реформ, объявленных "кардинальными" и одновременно "либеральными", можно подвести некоторые итоги о результатах этих реформ.
Главный итог. С горечью приходится признать, что несмотря на все ожидания, не состоялось главного в демократических преобразованиях - полного разрыва с системой коммунизма и формирование свободного демократического общества с утвердившимися институтами либеральной демократии, со свободной конкурентной рыночной экономикой, обеспечивающей устойчивое, динамичное, восходящее экономическое и социальное развитие общества. В России утвердился экономический и социальный строй, в котором, вопреки расчетам и ожиданиям, восторжествовала не свободная динамичная рыночно конкурентная экономика с доминирующим средним классом, а система номенклатурно-кланового государственного капитализма с господствующим положением лидирующих олигархических групп крупного финансового капитала.
Только в нынешнюю пору, в 1998-1999 гг., когда все более обнаруживаются тупики в экономическом и социальном развитии общества, а в конце лета - осенью 1998 года разразился жестокий кризис, и на людей обрушиваются новые беды, предпринимаются со стороны государства некоторые, увы, нескоординированные, порой полярно разноплановые попытки, которые, по новым расчетам, призваны изменить нынешнее положение дел, сломать существующие тенденции - по-новому определить стратегию экономического и социального курса.
Думается, однако, что действительно назревшее изменение курса социально-экономического развития современного российского общества состоит не только и, пожалуй, даже не столько в том, чтобы наметить и провести те или иные "шаги" реформирования экономики и социальной сферы, сколько прежде всего в том, чтобы наконец-то определиться с пониманием фундаментальных л ценностей, которые необходимо утвердить на российской земле.
Здесь два коренных вопроса. Это, во-первых, о главном звене преобразований в обществе, в том числе и в экономике, а во-вторых, о мере и характере участия в таких преобразованиях государственной власти.
В отношении звеньев экономических преобразований в России получилось так, как это в основном и вытекает из доминирования "рыночных представлений" в понимании либеральных ценностей, причем - таких, которые сосредоточены вокруг макроэкономических категорий в их современном развитом виде (акционерного и банковского капитала, денежной и кредитной политики).
И это в какой-то мере понятно. Бедственное экономическое положение страны ко времени начала реформ, действительно острая необходимость создать в экономической жизни нормальные денежно-финансовые условия, да стремление добиться максимально быстрого успеха, обостренное сложной политической обстановкой и борьбой за власть, настроили инициаторов реформ и политических лидеров страны на проведение в ускоренных темпах решительных преобразовательных мер, рассчитанных на быстрый впечатляющий успех..
В такой обстановке конца 1991 - начала 1992 гг. "шоковая" акция (в наших условиях - далеко не "терапия", а болезненное "хирургическое вторжение" в живой, пусть и умирающий, экономический организм), действительно, оказалась неизбежной мерой. Отмена государственных дотаций на товарном рынке и вытекающее отсюда "освобождение" цен стали тем жестким действием власти, которое открыло простор -по макроэкономическим оценкам - для регулирующих функций "рубля", а в реальном экономическом бытии, к счастью, оказалось и толчком к активизации инициативной предприимчивой деятельности людей. Впрочем, в основном - в области денежных, валютных операций, и частично - в непосредственно хозяйственной работе, приносящей быстрый доход, в первую очередь - в торговле, в том числе в торговой деятельности по реализации природных ресурсов на западных рынках и во встречных потоках потребительских товаров в Россию.
А вот другая широкомасштабная властная мера - приватизация, которая единственно могла раскрепостить созидательный потенциал собственности и на этой основе открыть простор для активизации инициативной предприимчивой деятельности людей уже непосредственно в производстве, дала совсем другой эффект, нежели это предполагалось, будем верить, по либерально ориентированным расчетам реформаторов.
Эта мера не только запоздала (по логике рыночных реформ "освобождению цен" должно было бы предшествовать появление в значительных масштабах собственника-хозяина в производстве). И она не только вновь, как и в социалистические времена, отдавала утопическими расчетами и, более того, несла в себе известные гены большевизма (подогреваемое разного рода политическими страстями намерение, отвергая все "старое", решительной акцией "сверху", одним броском, красногвардейской атакой путем распределения части государственного имущества по ваучерам и сплошного акционирования предприятий разом перейти к развитым формам процветающей капиталистической экономики). Но, плюс к этому, и в реальной хозяйственной жизни такого рода широкомасштабная мера своей направленностью "сразу же" на высшие формы развитого капиталистического хозяйствования - акционерные общества - сама по себе оказалась не способной дать ожидаемый эффект по активизации производительной деятельности людей, деятельности по производству товаров и оказанию услуг. Тем более, если преобразование предприятий - как это случилось в нашей стране в 1992-1995 гг. - проводится в порядке "сплошного акционирования", приобретающего по этой причине по большей части формальный характер и сохраняющего по сути дела общую инфраструктуру государственной собственности - собственности "одной фабрики", неотделимой от власти.
Вот почему преобразование предприятий в акционерные общества, преимущественно - открытые, неизбежно свелось по большей части к смене вывесок, да к тому еще, что прежние государственные управляющие-директора стали бесконтрольными властителями имуществ предприятий. Лишь в ходе дальнейших коммерческих процессов, связанных со скупкой акций, как правило, зарубежными и отечественными обладателями "большого денежного мешка", на акционированных предприятиях появляется действительный хозяин-собственник, впрочем, далеко не всегда предприниматель-профессионал, подвижник хозяйственник, заинтересованный в развитии и модернизации производства, а делец, стремящийся за короткий срок извлечь максимум выгод из доставшихся ему богатств. Да и здесь сохранилась незыблемой общая инфраструктура государственной собственности, основными компонентами которой остались денежные потоки, "завязанные" на бюджет, природные богатства и власть.
Беда российской приватизации 1992-1995 гг. состоит, кроме того, и в том, что проведенное по-большевистски, в быстрых темпах сплошное акционирование государственных предприятий сопровождалось свертыванием или даже полным упразднением арендных и кооперативных предприятий - действительно продуктивных институтов, связанных с формированием в самом процессе хозяйственной деятельности, в основном в сферах малого и среднего предпринимательства, собственников-товаропроизводителей, но не во всем соответствующих, по представлениям радикальных реформаторов (впрочем - ошибочных), эталонам высокоразвитого капиталистического хозяйствования.
Но как бы то ни было, настойчивое проведение в России указанных мер по преобразованию экономики, объявленных "либеральными" (отчасти - успешных, в области приватизации - в основном неудачных), помимо всего иного, привело к серьезным неудачам, потерям, новым бедам.
На состояние экономических и социальных дел в России повлияло и другое обстоятельство. Это - высокая степень властно-государственной деятельности, ее возрастающая императивная интенсивность, что как раз и стало выражением сохранившегося доминирования идола всевластия. Ведь все указанные ранее преобразовательные меры представляют собой императивные решения и действия государственной власти, крутые инициативы "сверху". Причем - такие решения и действия, которые и после их совершения - как это характерно для большинства акционированных предприятий - нуждаются в продолжающемся интенсивном государственном воздействии. Да и сама "приватизация" оказалась такой, при которой формальное акционирование ничуть не устранила общую инфраструктуру государственной собственности, что сохранило также и необходимость постоянного участия властных учреждений в хозяйственных делах. Думается, вовсе не случайно некоторые либерально настроенные деятели в России ныне сделали своим кумиром всемогущего "царя", а среди иных персонажей, например, таких авторитарных правителей, как российский Столыпин и чилийский Пиночет).
Что ж, при проведении серьезных экономических и социальных преобразований в стране, оказавшейся после многодесятилетнего господства коммунизма деформированной, а после его крушения разрушенной, без решительных акций государственной власти не обойтись. Но эти акции должны служить первым толчком, всего лишь стартовой фазой такого последующего развития, которое затем на базе отработанных законов основывается на собственной свободе и собственной инициативе людей и поэтому происходит само, по интересу, инициативе и действиям самих участников экономических отношений, непосредственных производителей. Словом, если исходить из фундаментальных либеральных ценностей, последующее развитие после "первого толчка", стартовой фазы, открывающей узаконенный и гарантированный простор для собственных инициативных действий людей, должно и в области производства реализоваться так, как это после 1992 г. произошло в области торговли.
Увы, в России в результате неудачной, хотя и внешне эффектной, приватизации этого не случилось. Свобода и инициатива в экономических действиях оказалась в руках небольшого слоя финансовой олигархии - главным образом выходцев из былой партийно-комсомольской номенклатуры. Большинство же участников непосредственной хозяйственной деятельности, работников с "синими" и "белыми" воротничками, так и осталось на положении пассивных исполнителей, соискателей "рабочих мест", людей, ожидающих наступления эры благополучия, теперь - со стороны не только власти, но и финансовых магнатов, иностранных инвесторов. И это, помимо всего иного, еще более укрепило в обществе тенденции, связанные с господством финансовой олигархии, нравами дикой, базарной рыночной стихии, криминализацией экономической жизни1.
В современных условиях тревожным становится факт все более возрастающее значение элементов и тенденций авторитарно-олигархического бюрократического типа, при которых в условиях доминирования государственного капитализма возрастает господство кланово-номенклатурной верхушки ново русской буржуазии, кругов крупного банковско-торгового капитала, нередко сливающегося с коррумпированным государственным аппаратом и криминально-теневыми слоями экономики.
И если отмеченная тенденция останется неизменной, то тогда упорно выдвигаемый в последнее время в качестве символа нынешнего этапа реформ лозунг стабилизации, по сути дела, будет означать, что кардинальные меры по преобразованию, объявленные "реформами", завершены, и теперь дело за тем, чтобы закрепить, сделать незыблемым, твердо защищенным побеждающий авторитарно-олигархический строй, укрепить и расширить источники его богатств и могущества. И тогда, надо добавить, при подобного рода "стабилизации" отдельные демократические институты, элементы свободного предпринимательства и конкурентной экономики не только не получат развития, но под мощным авторитарным, бюрократическим, налоговым прессом и криминальным разгулом будут все более терять свои позиции, все более отодвигаться на периферию экономико-политической жизни.
И вот что представляется важным оттенить в данном месте.
Утверждающийся в России авторитарно-олигархический строй не есть "нормальный" промышленный и тем более не модернизированный капитализм со всеми его минусами и одновременно с его нарастающей динамикой, созидательными качествами (тем более - как это грезилось в оптимистически либеральных прогнозах - не капитализм со свободной конкурентной рыночной экономикой, характерной для развитых демократических стран).
Это - строй-гибрид, мутант, в котором нашли себе "новую жизнь" некоторые черты капитализма. К тому же, преимущественно номенклатурного государственного капитализма, во многом близкого к строю, свойственному странам - сырьевым придаткам капиталистической системы, с порядками и нравами, отвечающими интересам паразитирующей элиты этих стран.
Вместе с тем этот строй-гибрид одновременно выступает также и в качестве известного преемника коммунизма - близких, родных для него свойств и порядков государственного социализма (к тому же - советского образца), в том числе - таких, как всесильное государство, инфрастуктура государственной собственности - собственности "одной фабрики", господство государственно-монополистических, бюрократических начал, всемогущество старой и новой номенклатуры, подчинение рыночных механизмов корыстным интересам правящих элит, ориентация при решении экономических проблем на массированную эксплуатацию природных ресурсов, всевластие силовых структур, неконтролируемые паразитические траты в интересах номенклатуры, новорусской буржуазии, верхушки господствующего политического класса. И что особо вызывает тревогу, - этот строй, порвав по ряду позиций с коммунизмом, воспринял идол (идеологию) всесильной государственности, словом, важнейшие начала коммунистической философии права в ее новом осовремененном обличии.
И потому выход из нарастающих трудностей и бед (таких как финансовый и экономический обвал случившийся в конце лета - осенью 1998 г.) видится немалому числу деятелей, обладающих властью или претендующих на нее, не в утверждении либеральных, истинно демократических форм и методов, а в дальнейшем прямом усилении государственного вмешательства в экономическую и социальную жизнь, вплоть до того, чтобы установить в стране режим диктатуры (пусть пока и именуемой "экономической диктатурой").

8. А что же действующая юридическая система? В самом деле быть: быть может, в решении задач по реформированию российского общества существенную роль должно было сыграть действующая юридическая система? Быть может, именно она должна была дать оптимальные юридико-органзационные формы преобразований? Предупредить или свести к минимуму недостатки, потери, новые беды? Определить позитивные результаты преобразований?
Да, - как показала практика реформ - при всех своих особенностях (о них уже говорилось и будет сказано дальше) и действующее советское право, демонстрируя регулятивное, интеллектуальное богатство права как особого социального института, на первых этапах реформ, даже на подступах к ним, дало в руки реформаторов некоторые поистине блестящие юридические формы для действительного преобразование самой основы реформируемого общества - для восстановление частной собственности, причем не в ее социалистическом, спекулятивно-потребительском и криминальном варианте, а в ее исконном качестве - предпосылки и механизма созидательной производительной деятельности.
Речь в данном случае идет не только и, пожалуй, даже не столько о кооперации и индивидуально-трудовой деятельности, которые вообщем-то тоже связывали преобразования собственности с активизацией труда, его производительностью и на ряде участков хозяйственной жизни заложили основу производительной - в то время! - частной собственности, сколько об уникальном, на мой взгляд, экономическом и правовом институте - институте аренды.
Причем - и это опять-таки является свидетельством регулятивной, интеллектуальной ценности права - представляется важным сразу же обратить внимание на то, что выработанный в 1989-1991 годы экономический и правовой институт, именуемый "арендой", выступал не а своем обычном юридико-традиционном значении, т.е. не в качестве формы временного возмездного пользования имуществом (хотя такой момент в нем присутствует), а в качестве способа приватизации государственной собственности. Да к тому же - такого способа приватизации, когда частная собственность по максимуму раскрывает свой созидательный потенциал в п р о и з в о д с т в е , а именно - мощного стимула к активизации труда, импульса ответственности за дело и - главное - фактора, стимулирующего собственные инвестиции - вложение доходов от экономической деятельности в модернизацию производства. Скажу с полной определенностью - "такого" же или близкого к "такому" экономического и правового института практика экономических преобразований в России, на мой взгляд, больше не дала.
Ведь собственность со строго экономических позиций - это не столько некое благо, сколько активное хозяйское дело, труд, бремя и ответственность (и именно в таком качестве оно выступает как важнейшее "неотъемлемое право человека"1). И вот институт аренды, выработанный в первые годы демократических перемен и закрепленный в 1990 году законом, давал именно такой эффект. Это связано с двумя принципиальными новшествами, которые были включены при отработке соответствующих юридических конструкций арендных отношений. Во-первых, с тем, что субъектами арендных отношений становились не трудовые коллективы как таковые, не какие-либо иные "штатные" подразделения государственных предприятий (как это случилось при официальной приватизации), а новые самостоятельные хозяйствующие субъекты - организации арендаторов, отдельные граждане-арендаторы, настроенные на собственную хозяйскую деятельность. И во-вторых с тем (и это решающий момент), что вся продукция, произведенная на арендованном у государства имуществе, становилась собственностью - частной собственностью! - самого арендатора.
Таким образом, при помощи рассматриваемого института на основе государственной собственности, и - как это ни поразительно - "внутри" ее и с ее использованием создавалась частная собственность в производстве. Именно - в производстве! И что особенно существенно, перспектива получения "своей" собственности и плюс к тому предусмотренная законом перспектива выкупа у государства всего арендованного имущества, - все это настраивало арендатора на напряженный, интенсивный труд, на собственнически-хозяйское отношение к делу и - вот оно, самое главное! - на модернизацию обретаемого имущества путем вложений своих доходов в производство1.
В целом же, однако, действовавшее в конце 1980 - начале 1990 гг. советское право, особенно на стадии "кардинальных" реформ, не оказало - а главное, и не способно было оказать - сколько-нибудь существенного влияния на процессы преобразования существующего социального - экономического и политического - строя.
Ведь советская юридическая система представляла собой органическую часть "социалистического общества" - всего коммунистического строя. По своему содержанию, своей природе, "органике" советское право ни в чем, ни в самой малости не препятствовало "свободе" - произволу, своеволию, вольным фантазиям - высших партийных инстанций и государственных властных учреждений при осуществлении партийной коммунистической политики. Значение официально существующей юридической системы сводилось в основном к тому, чтобы "юридически легализовать" партийные решения, постулаты коммунистической большевистской идеологии, придавать им видимость, лоск и шарм некоего демократического права, не только по каким-то внешним приметам и лексике соответствующего мировым стандартам, но будто бы превосходящего их, а также под именем "социалистической законности" обеспечивать безусловное подчинение всех людей "порядку и дисциплине", выражающих партийные директивы и произвольные государственные решения1.
Между тем при крушении коммунизма, при проведении реформаторских мер нужны - и нужны до крайности остро - именно развитые юридические формы - право, отвечающее требованиям современного гражданского общества.
Еще раз вспомним Канта, его мысль о том, что устранить отрицательные стороны "полного антагонизма" и достигнуть развитие положительных задатков, заложенных в человечестве, возможно лишь при "самом точном определении и обеспечении" границ свободы, или - по Шеллингу - при обеспечении "игры свободы". Иными словами, - при развитом современном праве. Примем во внимание и суждениям русского философа И. А. Ильина, справедливо полагающего, что "свобода не просто "даруется" сверху, она должна быть принята, взята и верно осуществлена снизу"; и такое восприятие свободы людьми, предупреждающее ее употребление во зло, превращению ее в произвол, в войну всех против всех, состоит как раз в том, чтобы была правильно понята правовая форма свободы, "ее правовые пределы, ее взаимность и совместность"1.
Такого правового опосредствования "антагонизмов" и такого определения правовой формы и правовых пределов свободы не оказалось в России, когда после крушения партийно-государственной системы коммунизма на общество накатился гигантский вал вольницы , а с 1992 года были открыты шлюзы для широкого, произвольного неконтролируемого экономического поведения.
И именно отсутствие надлежащих и действенных правовых форм, наряду с отсутствием частной собственности в производстве, и плюс к тому - в обстановке финансового хаоса и ваучерно-акционерной приватизации, как раз и позволило активным деятелям из правящего слоя общества (в первую очередь, выходцам из актива партийно-комсомольской номенклатуры) через коммерческие банки, некоторые институты непроизводственного бизнеса - рекламного, шоу-бизнеса и др. - приватизировать ключевые звенья финансовой инфраструктуры, финансово-бюджетных потоков, "выходы" на природные богатства, льготные условиях их реализации за рубежом. Все это и привело к формированию основы и ядра финансовой олигархии, овладевшей центральными позициями в разрушенной огосударствленный экономике, а затем - и в области государственно-общественной жизни.
Да, с глубоким огорчением приходится констатировать, что в реальной правовой действительности России в годы начавшихся перемен, наряду с идолом всевластия, сохранилась в основном юридико-фактическая инфраструктура прежней юридической системы. В те годы и в немалой мере до настоящего времени продолжают действовать прежние юридические акты, "настроенные" на функционирование бесконтрольной военно-коммунистической власти и планово-распределительной экономики. Другие акты, принятые в годы перестройки и в более позднее время, несут на себе печать социалистических порядков и нравов. Практической юриспруденцией (да и подготовкой юристов в системе правового образования) занимаются в основном специалисты, воспитанные в духе догм и традиций социалистического права.
Но главное всё же не это. Самое существенное из того, что отрицательно влияет на всю правовую жизнь современного российского общества, - это сохранившая свою силу и действие "сама" коммунистическая философия права. Те выражающие эту философию правовые идеи и императивы, которые образуют стержень, сердцевину правовой системы, действующей в условиях господства коммунистической идеологии. Идеи и императивы - подновленные, обставленные осовремененным словесно-демократическим антуражем. Ныне - все более обретающие "национально-патриотическую" окраску. Но как-никак по своей основе - именно коммуно-философские правовые начала, выраженные в идолах всесильного государства и просоциалистических категориях (таких, как "социальная справедливость", "социальное государство").
И в этой связи - еще один, быть может, самый существенный момент.
Коммунистическая правовая философия, базирующиеся на ней правовые идеи, императивы и порядки находят себе опору не только, а порой - и не столько, в прямых наследниках коммунистического режима, в том числе в существующем коммунистическом движении, укрепившемся в результате неудач в реформировании общества, но чувствующем себя, кажется, неуютно под грузом прежних революционно-коммунистических догм (и потому, в частности, выдвигающего на первый план "патриотические" лозунги, лозунги просто "крепкой государственности", "социальной справедливости", "социального государства" и по самой своей сути вс больше обретающего традиционное социал-демократическое содержание). Они теперь в большей степени находят себе опору в утверждающемся в господствующем строе номенклатурном государственном капитализме, в крепнущих авторитарно-олигархических тенденциях, воспринявших известные элементы государственнической коммунистической идеологии, государственного социализма и соответствующих им порядков и ориентаций.
И произошло все это в связи причинами двоякого рода. Как по причинам известных экономических просчетов, во многом вызванных невероятно сложной обстановкой разрушенного общества, борьбой за власть и нашим нетерпением - стремлением решить проблемы, требующие исторически длительного времени, одномоментной по-большевистски красногвардейской атакой; так и по той причине, что, казалось бы, новаторские по замыслу реформаторские меры осуществились в чуждой для них политико-правовой среде, в которой господствует коммуно-правовые начала (в идеях, в существующих порядках), пришедших к нам из эпохи пролетарской революции, диктатуры пролетариата, сталинизма и брежневского неосталинизма1.
Поразительным, невообразимым (по самой своей сути) парадоксом, выражающим влияние коммунистических философско-правовых традиций, стало и такое вольное использование действительно передовых юридических институтов, которое резко противоречит их природе и назначению (но внешне производит впечатление будто бы "передовых" рыночных подходов).
Это - использование в ходе официальной приватизации такой юридической формы совместной деятельности, как акционерные общества.
Между тем акционерные общества по самой своей природе и сложившимся организационно-правовым отношениям не являются способом приватизации - способом перехода от "общенародного достояния", являющегося частью бюрократической коммунистической системы, к частной собственности. Акционерные общества призваны быть эффективной организационной и правовой формой деятельности уже существующих частных собственников, приспособленной к тому, чтобы привлекать в общества новых собственников или служить легальной ареной борьбы между собственниками, их группами (а в этой связи - в наших условиях, как выяснилось позже, способом пополнения государственного бюджета путем "продажи акций", принадлежащих государству).
Конечно, ныне после уж проведенной официальной приватизации, уже существующие акционерные общества - свершившийся факт и из него, хочешь-нехочешь, приходится исходить при определении действительных преобразовательных мер в экономике. Однако, при этом нужно твердо знать, что само по себе использование акционерной формы не дало ожидаемых результатов, не привело к действительной приватизации государственной собственности и к сколько-нибудь существенному улучшению дел в области производства. И что теперь - с учетом самого факта существования акционерных обществ - потребуется целая система новых, возможно неординарных, мер для того, чтобы реальная приватизация в производстве действительно состоялась (только тогда, надо полагать, институты акционерного права могут по-настоящему "заработать").

9. Право - действительно центральный пункт преобразований. Обратившись к праву и к соответствующей философской проблематике, хотелось бы привлечь внимание к тому, что "юридическая материя", ее надлежащее понимание и использование, - это не только одно из важнейших условий успеха реформаторских мер. Здесь вообще - центральный, узловой, ключевой пункт, от которого решающим образом зависит переход от коммунистической системы к свободному демократическому обществу, утверждение в России, других былых социалистических странах основ и принципов цивилизации современного либерального типа.
Именно безоговорочный разрыв с коммунистической правовой идеологией и строгое и последовательное утверждение в духовной жизни и на практике принципов и идеалов гуманистического права определяет сам принцип и стержень действительного реформирования коммунистического общества, переход к реальному формированию свободного демократического общества, характеризующегося устойчивым прогрессивным экономическим и духовным развитием, благополучием общества и каждого человека.
Для такого поворота в понимании общественного развития (к которому ныне передовые, "благополучные" страны шли не менее двух столетий и утвердились, пожалуй, только к 1950-1960-х гг.) требуется существенное изменение в науке, в общественном мнении, в общем восприятии гуманистического права, как цели и высшего принципа общественной жизни - самого святого в жизни людей (самого святого, по словам Канта, что есть у Бога на земле).
А в этой связи, разумеется, требуется соответствующее, сообразующееся в указанным поворотом в мировоззренческом понимании права, развитие позитивного права, законодательства, профессионального и массового правосознания, правосудия, юридической практики.
Увы, в этом направлении в России, других былых социалистических странах сделаны только первые, по большей части непоследовательные, неуверенные шаги. И именно здесь, на этом направлении, на поприще права, происходит суровое противоборство между философией гуманистического права и коммунистической правовой идеологией.
Рассмотрим некоторые стороны этого противоборства (в последующих пунктах - до конца настоящей главы) на материалах, относящихся к самому эпицентру такого противоборства, - становления и развития права современной России.

10. Первые шаги. Не ставя задачу осветить все стороны развития российской правовой системы в эпоху реформ, представляется важным вкратце затронуть состояние реформируемого позитивного права, столкновение в этой области "двух философий" - те трудные первые, далеко не всегда увенчавшиеся достаточным успехом шаги, которые удалось добиться здесь по утверждению начал гуманистического права.
Эти первые шаги касаются, на мой взгляд, двух основных законодательных документов - Конституции и Гражданского кодекса.
К о н с т и т у ц и я Р о с с и й с к о й Ф е д е р а ц и и. Ныне стали модными жестко критические оценки действующей российской Конституции, принятой на референдуме в декабре 1993 года.
Эти оценки в немалой степени справедливы. В действующей Конституции сильны авторитарные тенденции в организации власти, а граждане с опорой на Конституции далеко не всегда могут защитить свои права и интересы.
Т ем не менее нельзя упускать из поля зрения и другое. И не только то, что по общепринятым мировым стандартам действующая российская Конституция относится в общем, и это - впервые и нашей отечественной истории - к числу демократических (хотя - увы - не самых передовых в этом отношении). Главное, что может быть отнесено к позитивной оценке рассматриваемого документа, заключается в том, что в нем предпринята попытка утверждения начал гуманистического права и что в конституционном тексте существуют нормативные положения, которые могут стать "опорными точками" для развития юридической системы и практики ее действия в этом перспективном для нашего общества направлении.
Обосновывая эту мысль, придется обратиться к некоторым моментам, связанным с подготовкой и принятием действующей российской Конституции.
Проект Конституции подготавливался в 1992-1993 гг. и он, по замыслу его разработчиков должен быть не только преодолеть негативные традиции советских конституций (1918, 1924, 1936, 1977 гг.), имевших декларативный, прокоммунистический характер, но и перевести ее содержание из сферы власти, ее дележа между "ветвями" в область права, притом - передового гуманистического права.
И вот с этой целью в проекте положения об основных правах и свободах человека должны были образовывать первую, заглавную часть Конституции. Сразу же после первой статьи общего характера (провозглашающей природу данного государства, лучше всего в словах - "утверждающее себя" в качестве демократического, правового, светского государства) по первоначальному проекту должна была идти статья о том, что права человека - это непосредственно действующее право и что именно они, права человека, образуют основу государства, определяют содержание законов, содержание и направление деятельности всех государственных органов.
Вслед за разделом (главой) об основных правах человека, по замыслу, должен был следовать другой, близкий по содержанию, раздел о "правах гражданина", которые имеют столь же высокий конституционный статус, но которые зависят от общего экономического и политического положения общества, а главное не обладают, в отличие от основных прав, определяющим значением для устранения произвола и своеволия власти из гражданственно-политической, правовой жизни страны и, кроме того, представляют собой по большей части принципы, обязывающие через публично-правовые механизмы государство, а не субъективные права в строго юридическом значении, защищаемые судом.
И вот - самый существенный, принципиальной важности момент. Если нормативные записи об основных правах человека становятся первой, заглавной частью конституции, то это ю р и д и ч е с к и н а с т р а и в а е т все содержание конституции именно на человеческие критерии - на такое построение всех государственно-правовых институтов, которые бы строго соответствовали требованиям, вытекающим из основных неотъемлемых прав человека.
Опыт работы над конституционным проектом показал, что при указанной конструктивной схеме, когда при формулировании любого конституционного положения звучит тревожно-предупредительный звоночек (насколько формулируемое положение соответствует исходным конституционным записям об основных правах человека), оказывается неизбежным включение в текст ряда принципов и норм, которые при ином построении могут быть вообще не поставлены и не попасть в конституционный текст. В том числе об умеренном, адекватном общественным потребностям характере государственной власти, об ограниченности ее функций пределами, обусловленными свободной рыночной экономикой и началами самоуправления; о строго разрешительном характере деятельности всех государственных органов и должностных лиц, о допустимости совершения ими только тех актов и действий, которые прямо предусмотрены в законе; о запрете использования вооруженных сил для решения внутригосударственных вопросов, кроме случаев и в порядке, прямо предусмотренных в законе и т. д
И вот именно это и ряд других аналогичных положений привели к тому, что конституционный проект стал, по сути дела, первой попыткой в России воплощения в нормативном документе философии правозаконности - философии гуманистического права. Удачно - неудачно (об этом теперь можно судить только как об историческом факте), но именно в первоначальном проекте была предпринята попытка, наряду с тем, чтобы разъединить исполнительную власть (на президентскую и правительственную) и тем самым лишить ее традиционного сверхмогущества; главное же - подчинить все содержание конституционного документа, и таким путем - содержание юридической и политической системы не власти, не идеологическим фантомам, утопиям и идолам, а непосредственно человеку, его высокому достоинству, его неотъемлемым правам, причем - так и в таких институтах, которые соответствуют современным достижениям передовой конституционной культуры, и отсюда - философии правозаконности, гуманистического права.
Поскольку в конституционном проекте 1992-1993 гг. указанные идеи были выражены с достаточной определенностью, то именно на поприще, относящемся к подготовке проекта российской Конституции, произошло первое наиболее серьезное столкновение (не просто - противостояние, а открытое, жесткое столкновение) двух полярных направлений в философии права - коммунистической и того направления, которое основывается на современных гуманитарных ценностях.
Итоги столкновения двух направлений философии права на поприще подготовки российской Конституции, так сказать, ничейные, сохранившие в основном их органическое противостояние.
И если принятая в декабре 1993 года Конституция России в целом имеет демократический характер, то менее благополучна судьба того главного, что выражает основной замысел Конституции; во всяком случае - в том виде, в каком он первоначально был представлен в проекте.
Правда, и здесь есть какие никакие завоевания. Довольно высок конституционный статус раздела о правах человека (ему, как и разделу об основных положениях, придано качество относительно неприкасаемого структурного подразделения). Вошли в конституционный текст формулы о правах человека как о непосредственно действующем праве и их определяющем значении (ст.18), о том, что не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права человека (ст. 55).
И всё же по этой группе идей - больше того, что можно отнести к неудавшемуся, несостоявшемуся.
Самая серьезная неудача - в том, что основные права и свободы человека в результате аппаратных проработок текста перед вынесением в декабре 1993 года проекта на референдум не стали ее первой, заглавной частью и тем самым не приобрели максимально высокого конституционного статуса и определяющей роли в отношении всего содержания Конституции, а значит, всей гражданственно-политической, правовой жизни страны в целом. Упомянутая же норма, фиксирующая такое значение основных прав человека, оказалась в статье не под номером 2 - как это было в первоначальном проекте, а под номером 18, да к тому же - во второй главе, и потому утратила свое былое значение исходного нормативного положения.
К тому же в итоге оказалось, что объем общих декларативных положений вырос до целой главы, и нормативные положения о правах человека оказались оттесненными в следующий раздел. Первая же глава стала в основном главой о государстве: именно ему, главным образом, посвящались общие положения. Не поправило такого рода положения и то обстоятельство, что в новой статье 2 о правах человека сказано как о "высшей ценности". Ценность-то высшая, но она теперь - не основа государства, а нечто другое, чуть ли не потустороннее (государство только "обязано" "признавать, соблюдать и защищать" права и свободы), нечто во многом декларативное1.
Надо добавить к этому, что сообразно советским традициям, основные права человека оказались объединенными с правами гражданина, в том числе, социально-экономическими правами (и кстати, в таком виде они, действительно, не могли бы быть основой гражданственно-политической, правовой жизни). Не стал основой прав и свобод высокий статус человека - его достоинство (запись о достоинстве выведена в особую статью, где одновременно говорится о недопустимости пыток).
При такой нормативной интерпретации прав и свобод, когда они не имеют основополагающей миссии, вполне "логично" не попали в конституционный текст такие нормативные положения, как строго разрешительный порядок действий государственных органов и должностных лиц и запрет использования (поскольку это прямо не разрешает закон) регулярных вооруженных сил для решения внутригосударственных политических конфликтов.
Возникает вопрос: были ли шанс уже в 1991-1993 годах принять в России последовательно демократическую Конституцию, отвечающую самым высоким мировым стандартам?
При этом речь идет не об организации власти, не о полном, по-аптекарски скрупулезно "уравновешивании" полномочий ее ветвей, в первую очередь - президентско-исполнительной и законодательной. Речь идет о другом. О том, возможно ли было в наших теперешних условиях создать Конституцию Человека? Добиться такого построения конституционного текста, когда ее первую, заглавную часть заняли бы все же нормативные положения об основных правах человека, со всеми вытекающими отсюда особенностями Конституции?
Шанс, конечно же, был. и горечь упущенного шанса у людей, причастных к реализации современных конституционных идей, наверное, до сих пор остается. Все же идеи всевластия, опирающиеся на коммунистическую идеологию, получили в действующей Конституции (отсюда и ее ранее отмеченные минусы) весьма определенное выражение.
Тем не менее, на мой взгляд, и здесь есть оптимистическая перспектива. Она заключается в том, чтобы с опорой на ряд принципиальных конституционных положений (ст.2, 18, 55), которые придают правам человека основополагающее значение в правовой и государственной жизни страны, начать упорную борьбу за то, чтобы фундаментальные права человека стали твердой и нерушимой центральной правовой идеей, стержнем всей российской правовой системы.
И это касается не только общественного мнения, состояния и направленности научных разработок, формулировок в официальных документах, выступлений государственных лидеров, но позиций и характера решений судебных органов. Достаточно высшим судебным инстанциям (понятно, прежде всего - Конституционному суду) принять одно, а лучше несколько решений, из которых бы следовало, что органы российского правосудия на первое место во всем конституционном нормативном материале и в практике его применения выдвигают нормативные положения о правах человека, как - смею полагать - сразу произошла бы фронтальная смена координат в самой сути конституционно-правового регулирования, да и вообще в общественно-политическом развитии России.
Г р а ж д а н с к и й к о д е к с Р о с с и й с к о й Ф е д е р а ц и и. В суровой борьбе, в столкновении "двух философий" шла подготовки и принятие в России Гражданского кодекса. Ведь советские кодексы, именуемые "гражданскими" (1922 и 1956 гг.), имели прокоммунистический, во многом опубличенный характер, строились сообразно ленинской идеях о необходимости вмешательства государственной власти в гражданские отношения, непризнании в этой области деления права на публичное и частное.
Но вот уже в октябре-ноябре 1991 года в печати появились разработки, обосновывающие необходимость восстановления этого, в мировой науке общепризнанного деления права на публичное и частное (примечательно - разработки, не встретившие возражений, сразу же воспринятые). А значит, была восстановлена теоретико-правовая основа для подготовки проекта современного Гражданского кодекса, который (если не отходить от научных основ его построения) и призван быть нормативным выражением частного права.
Работа над проектом Кодекса началась в 1992 году и в содружестве с юристами-практиками, видными зарубежными цивилистами проходила довольно интенсивно и привела к тому, что к 1994-1996 годам были подготовлены две (из трех) части проекта этого крупного законодательного документа.
Но именно здесь, при подготовке проекта Гражданского кодекса (ГК), при принятии его в Федеральном Собрании, а затем - при его реализации как действующего закона, произошло наиболее жесткое, порой яростное, столкновение "двух философий права", так и находящихся в непрерывном жестком противостоянии.
Не буду касаться всех фактов, подробностей, деталей этого жесткого противостояния (здесь, увы, порой присутствовали далеко не всегда симпатичные нравы и действия). Надо сказать лишь о некоторых вещах существенных, порой принципиального свойства.
Это - мощное, сначала скрытое, аппаратное, а затем и откровенное сопротивление Кодексу - и на стадии подготовки проекта ГК, и на стадии его принятия в Государственной Думе.
Чем объяснить такое сопротивление в отношении Гражданского кодекса?
Думается, здесь все просто.
Гражданский кодекс в непростой российской действительности впервые (впервые!) открыто и в наиболее чистом виде закрепил такие юридические принципы и нормы, которые провозглашают и обеспечивают практическую реализацию начал действительной свободы, - юридические принципы и нормы гуманистического права, в центре которого человек, его высокий статус, неотъемлемые права.
Ведь перед приверженцами коммунистической идеологии появился на поле брани истинный враг-антагонист. Это уже не Конституция, где основные содержательные институты оказались сконцентрированы вокруг власти, ее дележа между "ветвями", и вследствие этого фундаментальные положения о правах и свободах человека, определяющих перспективу демократического развития, оказались отодвинутыми, затененными формулами о государстве. И где внеси две-три поправки в конституционный текст, касающиеся полномочий представительных органов, и не исключено, что можно шаг за шагом вернуться к "настоящей государственности", к "власти Советов" - той власти, которая в сложившихся в российских условиях не может быть ничем иным, как прикрытием для всемогущей партократической диктатуры с ее высшим революционным правом.
Здесь же - вот он, Гражданский кодекс, предназначенный не для манипуляций и подковровых схваток вокруг власти, а для повседневной жизни людей. И с ним уже теперь придется в открытую (а не окольным путем, через всякие "звенья") вести непримиримую - как и положено коммунистам - борьбу, борьбу на уничтожение. Да и реальная опасность теперь уж слишком велика: исторический опыт свидетельствует - вступит в действие гражданское законодательство, поработает оно в самой гуще жизни год-другой-третий, и реальная свобода начнет внедряться во все многообразие жизненных отношений, в жизненную практику людей, когда люди обретут реально высокий статус самостоятельности и личного достоинства, независимость от чиновников, от произвольного усмотрения власти, вольного командования начальников.
Так что реальное и наиболее мощное столкновение противостоящих друг другу "двух философий" произошло вот здесь, на поприще принятия Федеральным Собранием, прежде всего - Государственной думой, первой, а потом и второй частей российского Гражданского кодекса. Свидетельством тому стали трудные голосования по проектам, когда выступления высококлассных специалистов-правоведов перемежевывались с пожарно-мобилизационными мерами по привлечению сторонников и противников кодекса к самой процедуре голосования.
К счастью, по моим представлениям, не сработала в полной мере партийная дисциплина в коммунистической фракции: в ее составе оказались юристы, специалисты со знанием общецивилизационных ценностей, отдающих отчет в том, что гражданское законодательство - общечеловеческое достижение человеческой культуры. В чем-то члены коммунистической фракции стали заложниками своих же лукавых лозунгов о законе, его миссии в обеспечении порядка и дисциплины, и голосовать в такой обстановке против Гражданского кодекса, значило уж очень открыто обнажать революционно-насильственную суть марксистской философии, большевизма.
Принятие Гражданского кодекса в посттоталитарной России, происшедшее в жестокой борьбе со сторонниками коммунистической философии права, - это по большому счету первая крупная победа гуманистического права в российском обществе - права Свободы, последовательной правозаконности.
Из достоинств Гражданского кодекса, принятого в канун нового тысячелетия в России, прежде всего привлекает внимание его содержательная и технико-юридическая стороны. С содержательной и технико-юридической сторон Кодекс отвечает все основные запросы и требования современной рыночной экономики. Он включает основные институты правосубъектности, собственности, вещных прав, договорных и внедоговорных обязательств, правопреемства, все иные институты, включая "юридическую мелочевку" (скажем, исчисление сроков), которые вводят все многообразные имущественные и личные неимущественные отношения, складывающиеся в условиях современной частнособственнической, товарно-рыночной экономики, в русло стабильных юридических отношений. Причем, отношений, тщательно отработанных с юридической стороны, соответствующих международно-правовым стандартам, - тому уровню их правового опосредствования и обеспечения, который принят в странах с развитой конкурентно-рыночной экономикой и высокой юридической культурой.
И уже эти содержательные и технико-юридические характеристики российского гражданского законодательства, поставившего его на одно из первых мест в мире, сами по себе уже многого, как говорится, "дорогого стоят". Они позволят на твердой, отработанной юридической основе продолжать нелегкое дело - формирование в России современной цивилизованной конкурентной рыночной экономики, самих основ свободного гражданского общества.
Но российский Гражданский кодекс - крупная веха в демократическом развитии России и по другой причине, прямо относящейся к самой сердцевине гуманистического права.
Дело в том, что российский Гражданский кодекс закрепил в обобщенном виде непосредственно в законодательном тексте основные начала гражданского законодательства. Насколько это существенно, видно хотя бы из того, что во всем мире - и это вполне закономерно - происходит своего рода возрождение гражданского права (уже полностью преодолена тенденция раздробления гражданского законодательства, отсечения от него отдельных "кусков", например, торгового законодательства). Но основания такого возрождения нигде в законах не обозначены; пожалуй, лишь в Гражданском кодексе провинции Квебек (Канада) сделан шаг в этом направлении: заглавная часть кодекса начинается со статей, посвященных правам и свободам человека.
Между тем возрождение в нынешнее время гражданского законодательства, помимо содержательных и технико-юридических оснований, сопряжено как раз с тем, что заложенные в нем начала, еще в большей степени, чем ранее, способны укрепить, укоренить правовую свободу в современном гражданском обществе, т.е. углубить саму суть философии гуманистического права. И с данных позиций существенное достоинство новейшего российского гражданского законодательства заключено именно в том, что основные его начала, реализующие последовательно гуманистическую концепцию, выражены в виде законодательных формул.
Эти формулы содержатся в ст. 1 (п.1 и 2) и ст. 2 (п.1) Гражданского кодекса. Одна из них ("недопустимость произвольного вмешательства кого-либо в частные дела") имеет для российского гражданского законодательства повышенно принципиальное значение по той причине, что, утверждая частноправовой характер гражданского права, открыто отвергает ленинскую директиву о том, чтобы Гражданский кодекс (ГК 1922 года) обеспечивал прямое вмешательство пролетарской власти в любые имущественные отношения, любые сделки и обязательства.
Повышенно принципиальное значение имеет и другая формула - "неприкосновенность собственности", прямо отвергающая одну из центральных марксистских догм (примечательно, что подобного положения, в столь жесткой и категорической формулировке, нет и в Конституции).
Ряд других формул ст. 1 и 2 обрисовывают общие особенности гражданско-правового регулирования: необходимость беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечение восстановления нарушенных прав, их судебную защиту.
Вместе с тем представляется особо важным выделить именно те "основные начала", которые напрямую выражают правовую свободу сообразно особенностям частного права. Придавая в этой связи несколько иные терминологические обозначения предлагаемым обобщениям, представляется существенным выделить три главных исходных пункта:
во-первых, это - юридическое равенство участников гражданских отношений, причем такое равенство, при котором не только ни у кого из участников отношений нет привилегий, преимуществ, но и все они одинаково имущественно самостоятельны, самодостаточны в имущественном и правовом отношениях;
во-вторых, это - неприкосновенность, юридическая бронированность гражданских прав (в этом, кстати, юридический смысл формулы "неприкосновенность собственности"). В этом отношении гражданские права обладают той степенью абсолютности, нерушимости, защищенности, которая близка к статусу неотъемлемых прав человека, с которыми они по ряду юридических свойств (например, по основаниям и порядку ограничений) поставлены Кодексом на одну плоскость;
и в-третьих, это - такая высоко юридически значимая свобода воли участников отношений (диспозитивность), в соответствии с которой они приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей и в своем интересе. Более того, в кодексе закреплена и более широкая и в чем-то даже более значимая законодательная формула - с в о б о д а д о г о в о р о в как высшее выражение юридически значимой свободы воли участников гражданских отношений.
Приведенные три ведущие исходные начала (рассматриваемые в обобщенном виде) - важнейшее демократическое завоевание России, пожалуй, не менее значимое, чем ранее упомянутые конституционные положения ( ст. 18, 55), предназначенные - по первоначальному замыслу - для конституированная последовательно демократического правового и политического строя российского общества. И здесь - как и по указанным конституционным положениям - будем надеяться и можно ожидать такого благоприятного развития событий в нашем обществе, когда они утвердятся в нашем юридическом бытии в результате принятых непосредственно на их основе решений компетентных правосудных органов.

11. Сегодняшние реалии. Юридическая система России - та, которая существует сейчас, в конце 1990 годов, спустя более чем десятилетия после начала демократических перемен, прежде всего поражает свой грандиозностью, точнее - громадностью. Особенно это касается законодательной системы - великого множества законодательных документов разного ранга, посвященных гигантскому количеству всевозможных вопросов. Тут и множество федеральных законов, и бессчетное количество "областных" законов - документов, принимаемых всеми 89 субъектами Федерации - областями, краями, республиками, округами.
Сразу же замечу, что явление это - ненормальное, свидетельствующее о превращении закона как основополагающего юридического документа - основы юридической системы всего общества - в рядовой нормативный акт, вполне заменимый нормативными актами более низкого юридического ранга (правительственными постановлениями, межведомственными актами и даже отраслевыми инструкциями). Происходит это отчасти из-за издержек в федеративном устроении государства, когда каждое административно-территориальное образование былого суперунитарного государства стало "субъектом федерации" с "собственными законами", а отчасти из-за недостатков и слабости федеративного законодательства, в частности - отсутствия единого Административного кодекса, что подталкивает к тому, чтобы "на местах" каждому мало-мальски значимому административному вопросу посвящать отдельный областной закон.
Впрочем, не на это в данном месте хотелось обратить внимание.
Громадность нынешней российской юридической системы, в которой "тонут" и становятся плохо различимыми действительно крупные, основополагающие законодательные документы и институты, превращает ее в некое безликое, "серое" множество разнообразных элементов - законодательных норм, разнообразных юридических учреждений. Такое безликое множество, которое не имеет своего лица и, абстрактно рассуждая, вполне может представлять самые различные общества: и общества, только-только освобождающиеся от колониального статуса, и застойные, чуть модернизированные общества традиционных цивилизаций, и молодые демократии, не достигшие современного уровня модернизации и т.д.
И все это вполне объяснимо: каждое, более или менее сложившееся общество (независимо от своей природы и даже уровня развития) нуждается в том, чтобы были отрегулированы не только конституционные, гражданские, уголовные, трудовые, семейно-брачные и иные неизбежные в общественном бытии отношения и порядки, но и различные блоки общественной жизни, относящиеся к административной деятельности (тем более - традиционной чиновничье-бюрократической русской жизни), - санитарный надзор, пользование оружием, транспортное обслуживание, работа учреждений связи и т. д., и т. п.
Вместе с тем, наряду со своей громадностью, известной безликостью, для современной российской юридической системы одновременно характерна разноплановость : в ней довольно отчетливо проступают качественно разнородные элементы, направления и тенденции юридического регулирования. Наиболее существенными сторонами такой разноплановости являются, пожалуй, следующие два фундаментальных факта.
Первый. В российской юридической системе не получили необходимой определенности основные правовые идеи, определяющие содержание всего правового регулирования. Причем в действующей Конституции, в других законах есть положения, в которых значительное место отведено положениям, позволяюющм поставить на первое место в юридическом регулировании интересы и усмотрение власти, ее высших руководящих инстанций. Да и в самом "правовом содержании" современного российского права доминирующее значение имеют юридические механизмы и юридический инструментарий, сориентированные преимущественно на юридические обязанности, запреты, ответственность ("идеология дисциплины и порядка").
Сообразно этому в конституционных записях о полномочиях Президента, в других федеральных законоположениях получило весьма определенное закрепление (при отсутствии конституционно установленного строго разрешительного порядка) возможность действования государственных органов и должностных лиц по усмотрению, получающему обоснования - сообразно советским традициям - в формулах об "интересах граждан и общества", "потребностях производства" и др.
Второе. В современной юридической системе России есть ряд конституционных и иных законодательных нормативных положений, которые имеют последовательно демократическое содержание. Особо значимое место в этом ряду занимают нормы ст.2, 18, 55 и др. Конституции, нормы ст.1 и 2 Гражданского кодекса, положения Конституции и процессуального законодательства о презумпции невиновности, о допустимости юридической ответственности только за персональную личную вину и ряд других демократических норм и принципов.
Можно ли охарактеризовать юридическую систему современной России как "демократическую"?
Нет, безоговорочно положительный ответ на поставленный вопрос о социально-политической природе российского права был бы неточным, ошибочным. Российское право, пожалуй, строго соответствует кантовскому определению (будто бы специально приуготовленному великим философом для нашей сегодняшней российской действительности) - тому определению, согласно которому, в отличие от последовательно гуманистического права, может существовать "среднее прагматически обусловленное право (нечто среднее между правом и пользой)".
Юридическая система современной России, воспроизводя одну из особенностей своего развития в прошлом, - система сложная, противоречивая; в ней наличествуют разнородные, отчасти прямо противоположные, несовместимые элементы и тенденции, только что отмеченные в двух фундаментальных фактах .
Представляется наиболее корректным в научном и практическом отношениях утверждать, что юридическая система России по ряду сторон своего содержания находится на близкой дистанции к общедемократическому праву. В ней, кроме того, существуют элементы ("очаги") последовательно демократического гуманистического права, характерного для цивилизации либерального типа.
В тоже время определяющей чертой современного российского права является п р о т и в о с т о я н и е в его содержании, действии и применении последовательно демократических, гуманистических элементов, с одной стороны, а с другой - элементов, отражающих в том или ином виде коммунистическую философию права, - государственное всевластие, силовые ориентации в юридическом регулировании, нацеленность на утверждение административно-силовыми методами "порядка" и "дисциплины".
В соответствии с этим, быть может, наиболее зримой чертой современного российского права является своего рода "континентальная противоречивость" - та его особенность, что его внешне европеизированные формы, наличествующие в немалом числе законодательных документах и процессуальных процедурах, находятся в резком несогласии с его азиатско-державными силовыми характеристиками, началами, построенными на доминировании силовых методов.
Отсюда и две тенденции, характерные для современного российского права, - тенденция, ориентированная на демократически-гуманистические начала, и тенденция силового господства, осуществляемого соответствующими юридическими средствами и механизмами.
В этом, ныне характерном для российского общества противостоянии "двух философий", ощутимо дает о себе знать тенденция, в соответствии с которой при сохранении и признании на словах, казалось бы, последовательно либеральных лозунгов в сложных, конфликтных ситуациях верх неизменно берет линия на властно-силовое решение проблем. Вновь, в несколько необычном ракурсе опять-таки побеждает условно говоря "право силы" - тот фланг противоположной тенденции, который и так в современных условиях является преобладающим.
Так случилось, при решении конституционного конфликта в Чечне. Такая же тенденция проявляется и при решении практических проблем сложной народнохозяйственной жизни. Очевидный пример тому - характер и направление решения в настоящее время бед и трудностей. Таких, как налоговых трудностей в связи с чудовищным недобором в 1996 году и последующие годы налогов и резким уменьшением налоговых поступлений в бюджет, и так уже до крайних отметок перенатруженный в связи с непрекращающимся падением производства, его доходности и стремлением монетаристски сдерживающими мерами решить инфляционные проблемы.
Очевидно направление указанных трудностей (коль скоро - по официальным утверждениям - продолжается курс на рыночные преобразования); это - такая коррекция экономических преобразований и налоговой политики, когда бы налоги из чуждого и непосильного бремени для товаропроизводителей превратились в трудный, но терпимый для товаропроизводителей, а главное - органический элемент динамично развивающейся модернизированной экономики свободно-рыночного типа.
К сожалению, в качестве доминирующего пути преодоления бед и трудностей, в том числе налоговых трудностей пока взята (в принципе казалось бы необходимая, особенно в целях преодоления обрушившихся на людей бед) линия на "наведение порядка", в том числе - на обеспечение жесткими мерами "собираемость налогов". То есть - именно на силовое решение народнохозяйственной проблемы, когда - как и при чеченской войне - с пугающей откровенностью обнажаются приоритеты юридической системы современной России.
Ведь и здесь во имя "наведения порядка" и "собираемости налогов" оказались отброшенными, прямо попранными не просто отдельные нормы, а фундаментальные положения "экономической конституции России" - гражданского законодательства. В августе 1996 года сначала президентским указом, а затем совместным актом трех финансово-налоговых ведомств был изменен порядок, установленный 855 статьей Гражданского кодекса в отношении очередности взыскания средств с банковских счетов. Вопреки Кодексу в первоочередном порядке, согласно ведомственным указаниям, должны списываться с банковских счетов не средства, предназначаемые на заработную плату, а налоговые платежи.
В данном случае, казалось бы, сами законы - как это случается - сами "отомстили за себя": вновь введенный порядок сразу же бумерангом ударил в самое уязвимое место народнохозяйственных проблем, умножил задержки с выплатой заработной платы на предприятиях (хотя по официальной аргументации новый порядок списания средств с банковских счетов вводился во имя того, чтобы бюджет был способен обеспечить выплату заработной платы бюджетникам; воистину - вытащили одну ногу - еще глубже завязла другая . . ..
И все же самая горькая и печальная в данном случае констатация - это то, что нарушение одной из статей Гражданского кодекса, 855, причем, нарушение самой властью, означало и прямое нарушение ведущего начала всего гражданского законодательства, имеющего - как уже ранее говорилось - основополагающее значение для гуманистического права в противовес коммунистическим догмам - недопустимость вмешательства кого-либо в гражданские, частноправовые отношения, к которым как раз и принадлежат отношения между банком и его клиентами по банковским счетам.
Будущее, судьба российского права решающим образом зависит от того, какая из этих двух указанных ранее тенденций в его развитии станет доминирующей, возобладает в правовой политике, законодательстве, юридической практике, правовом просвещении, во всем юридическом бытии России.

12. Плацдармы. Вряд ли в нынешних условиях (когда фронтальное утверждение гуманистического права требует еще долгого времени и тяжелой работы, а тенденции силового господства еще столь могущественны) можно рассчитывать на большее, чем укрепление и защита позиций правозаконности, соответствующих высоким человеческим ценностям.
Какие позиции (плацдармы) передового гуманистического права, правозаконности являются здесь наиболее существенными?
Прежде всего - это, понятно, те "островки" последовательно гуманистического права, которые уже сейчас существуют в Конституции, в законодательстве. Если не представится возможности юридически упрочить и развить их (а это - вряд ли: конституционные и иные фундаментальные законодательные проблемы закручены ныне, как и раньше, вокруг власти, ее дележа между "ветвями"), то важно сделать их незыблемыми, реально работающими.
И тут, впрочем, существуют немалые трудности. Сколь ни громко, скажем, звучали осенью 1996 года голоса о недопустимости упомянутых в этой книге нарушения ведомственными актами положений Гражданского кодекса, соответствующей жесткой реакции от высших эшелонов власти так и не последовало. Даже постановления Государственной Думы и Верховного Суда на этот счет не стали такой реакцией. А то обстоятельство, что в данном случае нарушается одно из ведущих начал гражданского законодательства, вообще не было официально обозначено.
Видимо, потребуется немало усилий, настойчивости, а порой гражданского мужества от приверженцев последовательно демократического развития российского общества для того, чтобы отстоять в качестве действующих, реально работающих юридические форпосты гуманистического права, не допустить того, чтобы они ушли в тень, не превратились в пустые декларации, декоративные украшения юридической системы, фактически ориентирующейся на силовые действия.
Следующий по важности плацдарм крепкой правозаконности - независимый суд. Здесь центральная власть глубоко заинтересована в независимости судебной системы (она - гарант государственно-правового единства, действенное средство предупреждения и борьбы против республиканско-областного сепаратизма). И здесь, кажется, власть готова даже мириться с издержками, связанными с судейской независимостью, терпимо относиться к судебным актам, пресекающим неправомерные государственно-административные акции, исходящие от федеральных учреждений. И всё же, по всем данным, тут потребуются немалые усилия для того, чтобы органы российского правосудия "развернулись" на защиту человека, его достоинства, неотъемлемых прав; причем - так, чтобы исходной правовой основой для этого служили - как это и предусмотрено Конституцией - неотъемлемые права и свободы человека, общие гуманистические принципы права (такие, в частности, которые выражены в первых статьях российского Гражданского кодекса).
Впрочем, в области действующего правосудия мы, по ряду данных, встречаемся с иной опасностью, пагубные последствия которой в достаточной мере еще не оценены (и которой - увы - могут с успехом воспользоваться противники независимого правосудия). Это - опасность, да к тому же в условиях коррупции, проникающей и в судебную систему, состоящая в возможности использовать "независимость" суда для неправомерного вмешательства в общественную жизнь в интересах денежного мешка, ведомственных интересов или даже личностных амбиций.
И наконец, еще один плацдарм. Это - традиции российской юридической науки и российского юридического образования, целеустремленные на подготовку высококвалифицированных, высокогражданственных правоведов. Без таких правоведов, бойцов и проповедников передового права - носителей высоких человеческих ценностей - правовое развитие, ориентированное на гуманистические начала, невозможно.
И тут есть трудности, опасности. Главные из них выражают не только правовые традиции советской юридической школы, ограниченные задачами подготовки юристов среднего уровня с необходимой партийно-идейной закалкой - верных служителей партии, но и совсем новые тенденции, навеянные коммерциализацией хозяйственно-деловой жизни, когда начинают пользоваться спросом не правоведы-профессионалы с высокой правовой культурой, а юристы-деляги, умельцы "выигрывать дела", "пробить вопрос".
Кто знает, быть может, судьба, будущее российского права находится ныне в руках немногих - к сожалению, немногих - российских правоведов, которые получили "по цепочке" от своих учителей и наставников то богатство профессиональной культуры, гражданственности и мужества, которыми были славны передовые юристы досоветской поры.

13. И нужна правда! Неотложный шаг в трудном деле утверждения гуманистического права в России - это со всей определенностью сказать правду - всю правду! - о коммунистической философии права и - что не менее существенно - о тех ее приметах и проявлениях, которые сохранились до нынешнего времени. И сделать так, чтобы эта правда дошла до всех людей страны. И чтобы все мы, общество, наконец-то, с необходимой четкостью и выводами определили свою позицию в отношении коммунистических, ленинско-сталинских взглядов на право - и в их общем, мировоззренческом виде, и в их практическом применении.
Может возникнуть сомнение: нужно ли все это? Зачем людям при сегодняшних бедах и трудностях какая-то "философия"? Ведь мы сейчас, кажется, преодолеваем магию всяких "измов", "капитализмов-социализмов"? Тем более, что коммунисты нынешней поры, во всяком случае объединенных в партию парламентского типа, судя по их заявлениям и даже как будто бы делам, - другие: они - по сути своих заявлений и дел традиционные социал-демократы и одновременно - патриоты, выступают за людей труда, против бед и трудностей, порожденных демократическими реформами, и - что особенно характерно - отстаивают незыблемость закона, твердой законности. И вообще в настоящее время пропагандируется дух согласия, во имя достижения которого, наверное, не следует ворошить прошлое и делать ударения на идеологических особенностях.
Между тем необходимость со всей определенностью сказать правду о коммунистическом, ленинско-сталинском (в том числе - о неосталинском, брежневском) отношении к праву становится ныне особо острой именно потому, что в российском обществе существует и крепнет сдержанное, и даже благодушное, чуть ли не поощрительное отношение к идеологии коммунистов, к их новому амплуа - борцов за незыблемость закона, твердой законности.
Между тем - вот коренной вопрос. Спрашивается - не считает ли себя и сейчас коммунистическая партия, по-прежнему объявив коммунизм - пусть и как "перспективу" - в качестве своей исторической цели, носителем революционного права, служащего коммунизму, - права на то, чтобы добиваться коренного преобразования всего общества и идти во имя этого - во имя всеобщего счастья на решительные революционные меры? И в этой связи - приверженность к закону и законности не следует ли понимать в смысле идеологии "социалистической законности", провозглашающей святость своего, советского закона, и вместе с тем допускающей "в случае необходимости" ("угрозы социализму") решительные вооруженно-насильственные действия? Только такое "революционное право" понимается теперь не в прямую, а по-неосталински, по-брежневски - под маркой всесильного государства имперского типа, его крепости, целостности?
Я далек от мысли адресовать приведенные вопросы большинству сторонников нынешней коммунистической партии (большинству современных партийцев и тем более сочувствующих коммунистической партии людей сама постановка подобных вопросов просто невдомек: для их веры и симпатий по большей части вполне достаточно воспоминаний о добрых сторонах социализма да партийной позиции в отношении недостатков реформ, сегодняшних бед, борьбы за бесплатное здравоохранение, образование, за закон).
Но - внимание! - нужно твердо знать - здесь самая принципиальная в самом высоком значении этого слова сторона и, пожалуй, суть нашей жизни и нашего будущего. Это отношение коммунистов к присвоенному ими праву переделывать мир.
Если современная коммунистическая партия сохраняет за собой указанное высшее революционное право (а в этом - как раз и есть само существо коммунистической философии права и главное в ортодоксальном революционном марксизме вообще), то значит, она по-прежнему считает себя "вправе" делать и переделывать в обществе что угодно сообразно своим социальным проектам, идеалам и объявленным перспективам. И значит, "при необходимости" вправе на началах революционного правосознания принимать любые меры во имя всеобщего счастья, преодоления сопротивления врагов, революционной социалистической законности.
Если же по уверениям нынешних партийных функционеров в современных условиях коммунизм "совсем другой" и что как будто бы отныне коммунисты будут достигать предопределенной логикой Истории коммунистической перспективы одними лишь демократическими методами, только через демократическое право, правосудие, права человека, то коммунисты обязаны прямо, недвусмысленно сказать об этом и. . . "перестать быть коммунистами" (провозгласив, например, о переходе на твердые социал-демократические позиции). Ибо коммунисты потому - как уже говорилось - избрали кардинально-революционную идеологию, что коммунизм для них - не мечта, не отдельные добрые идеи, которые должны реализоваться естественным путем только по логике Истории, по мере экономического и социального прогресса, а - практическое дело, когда поставленной цели нужно добиваться решительно и радикально.
И еще одно, наверное, самое главное. Ни по каким критериям нельзя отделаться, откреститься от того, что действительно содержит коммунистическая доктрина, и от того, что на ее основе совершено в обществе, одними лишь публичными заявлениями о том, что "мы теперь другие". Глубина античеловеческой порочности исповедуемого, самоприсвоенного ими "права" творить с людьми все, что угодно сообразно их утопическим социальным проектам, фатально наступающая при осуществлении этого "права" разрушенность общественной жизни целых стран и континентов, массовое в этой связи истребление людей и имущества, необузданный террор и расправа над людьми, десятки, сотни миллионов убитых и искалеченных людей, - все это не предполагает ничего иного, как безоговорочное и полное осуждение и п о к а я н и е за содеянное коммунизмом.
Правда должна восторжествовать по всем сторона нашего прошлого и настоящего. Надо знать правду и о характере акций, связанных с обретением советской республикой - РСФСР статуса и атрибутов "независимого государства", и в не меньшей степени - с проведением с 1992 года кардинальных реформ. Будем откровенны - и там и здесь проскальзывали коммуно-большевистские интонации и симптомы, - действия, в которых просматривалось не только данное свободными выборами руководителям российского государства право на демократическое управление общественными делами и демократическое реформирование общества, но некое право на быстрые и решительные преобразовательные меры "сверху" по достижению нового идеала - процветающего капиталистического общества.
Нужно крепко задуматься над тем не воспроизводит ли наша сегодняшняя демократическая действительность на новом витке большевистский расчет - во имя замечательной либеральной цели воспользоваться доставшимися нам в наследство инструментарием всесильного государства? И не упустили ли мы из поля зрения то обстоятельство, что эта всесильная государственность несет в себе неуничтожимые гены большевизма? И что на известной ступени своего неудержимого роста такого рода власть, отшвыривая демократические идеалы, и те, кто сделал ставку на власть во имя быстрого свершения либеральных преобразований, в сущности новой утопии, навязываемой людям "сверху", начинает работать на себя, на свое могущество, величие и неприкасаемость?
Ведь - что ни говори - есть что-то роковое и неотвратимое (до сих пор наукой по-настоящему не осмысленное, но явно коренящееся в бесовских законах власти) в цепи событий, начинающихся с благородных стремлений использовать могучую власть во имя замечательных целей, всеобщего счастья и процветания, и завершающихся нежданными горькими последствиями, безумием насилия, бесправием, несчастьем для людей.
Мне сдается, что и по этому пункту проблемы, названной "правдой", нам также никуда не уйти от честной и суровой оценки всего того, что не позволило реализовать великие начала свободы и принесло людям неоправданные и неправедные беды.