Шестопал Е. Б. Политическая психология

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ 2. ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФЕНОМЕНЫ В МАССОВОМ СОЗНАНИИ

Глава 8. Политическая культура

Наверное, для каждой науки характерен поиск своих пределов. Политическая наука не является в этом плане исключением. Пытаясь исследовать феномен политики, она сталкивается с необходимостью выйти за его границы и найти корни и причинные основания вне самой политики. Одни ищут эти основания в экономике, другие — в социальном укладе общества, третьи — в культуре. При этом собственно культурные основания политики, ее культурный субстрат — это уже не сама политика. На стыке политики и культуры и возникает понятие «политическая культура», исследование которой во многом обусловило возникновение нового движения в политологии, получившее название «поведенческой революции».
Попробуем исследовать это явление в контексте политической психологии, где политическая культура изучается, прежде всего, для лучшего понимания связи политического поведения и сознания отдельного человека с массовым политическим поведением и сознанием. Это понятие стало удобным переходом от микро- к макрополитическому уровню исследования.
Для российской политической науки анализ политики сквозь призму политической культуры является одним из наиболее перспективных подходов в силу неразвитости многих политических институтов и той огромной роли, которую сыграло культурное своеобразие в историческом развитии российского государства. Переходный период, переживаемый нашей страной в 90-е гг., вновь обратил внимание исследователей на политическую культуру как важный инструмент расширения знания политологии.

8.1. Теоретические подходы к исследованию политической культуры

Интерес к политической культуре обусловлен не только теоретическими поисками. Одной из причин резко усилившегося интереса к политической культуре стали собственно политические проблемы, возникавшие на протяжении всего XX в.
Можно выделить 3 периода наибольшего интереса к политической культуре: 20 — 30 гг., когда ведущей была тема достижения социальной стабильности; 60-е гг., поставившие в повестку дня реформу политической системы в соответствии с произошедшей социальной перестройкой; конец 80-х гг. — начало 90-х — распад СССР и «бархатные революции» в Восточной и Центральной Европе.
Первый этап развития концепции политической культуры связан с поиском путей предотвращения социальных катаклизмов и стабильного и бесконфликтного развития. Исследование политических систем не давало нужных результатов, и политологи обратились к исследованию психологических и социологических аспектов политического поведения. Одним из первых по этому пути пошел американский ученый Ч. Мерриам. В 1928 — 1938 гг. он провел серию сравнительных исследований политической культуры и социализации в различных странах под общим названием «Формирование граждан».
Вторая волна интереса к политической культуре была вызвана процессами деколониализации и ростом демократических настроений в странах третьего мира в 50 — 60-е годы нашего столетия. Вопрос тогда стоял примерно так же, как сейчас в отношении проблемы демократизации в России и других пост-коммунистических странах: что необходимо сделать, чтобы закрепить процессы модернизации и создать почву для устойчивых политических процессов? Политическая культура оказалась в числе наиболее популярных инструментов анализа.
Наконец, начиная с середины-конца 80-х пристальное внимание ученых было сосредоточено на процессах демократизации в странах Восточной Европы, и в особенности в странах бывшего Советского Союза. Пробуксовка реформ, многие из которых были скопированы с развитых стран Запада, позволяет предположить, что одни и те же политические институты дают разные результаты в условиях иных культур с их уникальными наборами ценностей и установок.
Необходимо отметить и то, что интерес к процессам социальных изменений и в развитых странах Запада вновь побуждает обратиться к проблематике политической культуры, так как и там происходят важные процессы, не укладывающиеся в рамки институционального объяснения, появляются новые формы политики, требующие по-новому определять природу демократии и гражданской культуры в индустриально развитых странах1. Для этого периода было характерно внимание к проблеме культуры в контексте власти и к роли культуры в процессе политических изменений2. Изучение политической культуры привело также к пониманию того, что она включает такой феномен, как стиль жизни. Так, А. Вильдавски3 предложил выделить четыре стиля жизни, основанные на общественных отношениях и ценностях, характерных для данной политической культуры. Правда, уже в середине 90-х годов наступило определенное разочарование в концепции политической культуры. Так, один из ведущих немецких политологов Макс Каазе, проводивший многочисленные исследования политической культуры в европейских странах, признался, что использовать понятие политической культуры, — занятие столь же бесплодное, как попытка приколотить к стене гвоздями желе: оно расплывается и растекается4. В самые последние годы, однако, появились некоторые признаки возрождения интереса политологов к политической культуре. Об этом свидетельствуют, например, наиболее удачные работы Р. Инглхарта5, который использует понятие политической культуры для своих сравнительных исследований, и Р. Патнэма, который сравнивает субкультуры в рамках одной национальной политической культуры6. Тот факт, что Р. Далтон в главе, посвященной сравнительной демократизации во влиятельной книге «Политическая наука: новые направления»7 в центр своего анализа ставит понятие политической культуры, также показывает, что необходимость связать «мягкий» неинституциональный анализ с политическими институтами по-прежнему стоит на повестке дня.
Термин «политическая культура» начали систематически употреблять в 50-х годах нашего века. Этот относительно новый термин был использован политологами для обозначения весьма привычного явления. Понятие культуры, духа, настроения или набора ценностей, влияющих на проведение политики нации, государства или правящей клики, используется, наверное, столько же, сколько существует сама политика. Аристотель писал о «состоянии ума», которое порождает стабильность или революцию. Э. Берк славил «сладость привычки», которая заставляет работать политические институты. А. Токвиль, А. Дисей, У. Бэджгот использовали в своих теориях понятия «ценностей» и «чувств» для объяснения как стабильности, так и изменения в политических процессах. До последнего времени историки и антропологи писали о национальном характере или традиции как о факторах, определяющих политические события.
Именно «национальный характер» стал непосредственным предшественником термина «политическая культура». Вообще о национальном характере написано громадное количество исследований и психологами, и антропологами, и писателями. Главной задачей выявления национальных особенностей всегда был поиск различий в поведении, традициях, культурных стереотипах представителей разных народов.
В новейшее время и антропологи, и психологи стали определять задачу изучения национального характера несколько более четко, хотя само понятие сохранило изрядную расплывчатость. Исследования этого феномена в 40 — 50-е гг. были нацелены уже на такой объект, как ценностные ориентации и установки разных народов, которые в сумме и должны были дать психологический портрет нации8. Идея «национального характера» трактовалась как комплекс нравственных, культурных, политических и иных представлений, свойственных определенной нации и закрепленных в ее традициях.
Первые эмпирические исследования национального характера проводились американскими психологами в конце второй мировой войны. Их объектом были «враги» — немцы и японцы. Задачей исследователей был поиск связей между особенностями национальной психологии, в частности, авторитаризмом, и распространением фашизма. В тот же период была создана специальная комиссия по «денацификации» Германии. В ее состав входили английские и американские психологи и психиатры. Комиссия должна была дать рекомендации по подбору возможных кандидатур для будущего немецкого руководства. Рекомендации основывались на анализе (преимущественно психоаналитически ориентированном) политической социализации немцев9.
В годы «холодной войны» объектом изучения стал «русский характер». Ставшие классикой политической психологии тех лет работы Дж. Горера, Г. Дикса, Н. Лейтеса10 были посвящены интерпретации феномена большевизма как порождения русского характера. Сам же русский национальный характер эти авторы трактуют как покорный, пассивный, склонный к безропотному подчинению элите. Происхождение указанных качеств русской нации выводились ими из факта тугого пеленания младенцев, традиционного для России. Г. Дике приходит к выводу о том, что русским в целом свойственна «оральная культура», проявляющаяся в неумеренной склонности к еде, питью и пению11. Элита же, согласно этому автору, не является русской по своему происхождению и психологии (речь шла о дореволюционной России). Благодаря иностранному влиянию, она принимала иные культурные нормы и характеризовалась сильной волей, умением контролировать свои эмоции.
Конечно, уже следующее поколение исследователей отказалось и от примитивной методологии ранних политико-психологических работ, выводивших сложные политико-культурные явления непосредственно из способов вскармливания младенцев, и от откровенной идеологической ангажированности. Но тот факт, что книгу Н. Лейтеса об особенностях политического мышления коммунистов, американцы раздавали своим дипломатам в годы корейской и вьетнамской войн, что военных инструктировали эксперты по проблемам «национального характера», дискредитировал это направление исследователей в глазах широкой общественности.
Критики из числа политологов видели причину неудач с «национальным характером» не только в моральных изъянах исследований, но и в том, что они не справились с проблемой измерения национального характера (Л. Пай), в незнании сферы политики (С. Верба), в политической конъюнктуренции и недостатке реализма (С. Уайт).
В 60-е годы, когда неудовлетворенность исследованиями национального характера стала очевидной, возникла потребность в новом инструментарии для понимания политики, который позволил бы ответить на вопрос: почему модели политических реформ, модели модернизации, разработанные в одних странах, не удается эффективно применить в других. Именно тогда в центре внимания политологов оказался культурный контекст предпринимаемых политических изменений.
Основные концептуальные представления о политической культуре были разработаны американскими политологами С. Вербой, Л. Паем, Г. Алмондом, Р. Такером, С. Липсетом, и другими теоретиками, принадлежавшими по преимуществу к функционалис-тскому направлению. Политическую культуру эти авторы представляют себе как определенный набор ценностей, внутри которого действует политическая система, что-то вроде историко-психологического фона, на котором разворачиваются политические события, он же — дух, он же — культура. В своем первом исследовании Г. Алмонд определил ее как особый тип ориентации на политические объекты, в число которых включена и политическая система12. Его соратники Л. Пай и С. Верба добавили к этому определению, трактовку политической культуры как «субъективного потока политики, который наделяет значением политические решения, упорядочивает институты и придает социальный смысл индивидуальным действиям»13. Работы начала 60-х, подводили читателя к главному выводу: политические институты демократии должны соответствовать политической культуре данной нации. Используя инструменты социологии и психологии в политологическом анализе, исследователи прежде всего вели поиск специфичных для каждой политической культуры норм и ценностей, выступавших в качестве независимых переменных в их анализе.
Понятие политической культуры оказалось очень привлекательным в силу многозначности и многогранности его значений. Так, с одной стороны, оно представляется результатом личного опыта человека. С другой — в нем отражается история политической системы, которая уходит корнями в общественные события. Было очень заманчиво перебросить мостик от психологического исследования поведения индивида к макрополитическим и историческим исследованиям. Следует добавить, что уже первые работы по изучению политической культуры сформировали новые подходы к пониманию политики в целом как области, которая не сводится к институционализированным формам. Интерес к трудноуловимым культурным оболочкам политики проявился в поиске глубинных психологических составляющих политики. Их обнаруживали в произведениях литературы и кино, в слухах и юморе, поп-музыке и фольклоре14. Использовались такие методы изучения, которые позволили зафиксировать качественные характеристики культуры, ее уникальность и неповторимость в индивидуальном проявлении и в массовых стереотипах, переходящих из поколения в поколение: глубинные интервью, фокус-группы, контент-анализ мемуаров, изучение политического дискурса и др.
Классическое определение политической культуры, данное Алмондом и Вербой, сводит ее к определенному образу ориентации, системе ценностей, символам, верованиям, установкам на политическое действие: «Когда мы говорим о политической культуре общества, мы имеем в виду политическую систему, интерна-лизованную в знании, чувствах и оценках его членов»15. Л. Пай также подчеркивает, что политическая культура — это психологическое измерение политики, выраженное в обобщенной форме. Для психоаналитика Л. Пая понятие политической культуры необходимо для того, чтобы уйти от вопроса о том, что первично — личность или ролевая структура политики. Для него политическая культура — это двуликий Янус. Подобно тому, как в социологии культура и личность рассматриваются как две стороны одной медали, так и политическая культура помогает увидеть индивидуальное и коллективное политическое поведение как проявление общего феномена. Конечно, в идеале следует стремиться к учету и социологических и психологических переменных. На практике же акцент делается на психологии16.
Другая сторона политической культуры касается не столько механизмов ее передачи, сколько собственно политического содержимого ценностей и ориентации. Действительно, каждый народ вправе выдвигать свои идеалы политического устройства и считать их для себя наиболее приемлемыми. Наш недавний опыт, как и опыт ряда других стран, ищущих пути политической модернизации, показывает, что усвоение самых лучших мировых образцов не бывает эффективным, если оно не учитывает национальных особенностей своей политической культуры. В таких случаях возникает отторжение заимствованных образцов, ведущее к дискредитации таких понятий, как демократия, прогресс и пр. Этот феномен зафиксирован опросами общественного мнения россиян в 1993 — 1994 гг.17

Таблица 8.1

СОГЛАСНЫ ЛИ ВЫ С ТЕМ, ЧТО ПРИНЦИПЫ ЗАПАДНОЙ ДЕМОКРАТИИ НЕСОВМЕСТИМЫ С РОССИЙСКИМИ ТРАДИЦИЯМИ? (В % к числу опрошенных. Каждый раз опрашивалось по 1600 человек)

Варианты ответов

Июль 1993г.

Октябрь 1994г.

Вполне согласен

24

23

Скорее, согласен

21

25

Скорее, не согласен

18

19

Совершенно не согласен

11

8

Затрудняюсь ответить

26

25

“Удельный вес” (соотношение согласных и несогласных)

45:29

48:27

В 1995 г. по данным ВЦИОМ, соотношение тех, кто считает западную демократию единственно приемлемым для России путем составляло 27% против 37% тех, кто так не думает. Как видно из приведенных данных, соотношение согласных и несогласных с тем, что России не подходят принципы западной демократии, за полтора года российской истории, наполненных серьезными политическими сдвигами, изменилось не значительно. Как полагают авторы исследования, это не мимолетное настроение, а более глубокая установка, традиционная по своему происхождению. Правда, объяснение происхождения этой установки традиционным «советским» изоляционизмом и соответствующим комплексом неполноценности выглядит не слишком убедительным. Традиция эта насчитывает явно больше 70 лет и входит существенной своей частью в набор установок российской политической культуры, о которых мы поговорим подробнее чуть позже.
Другая опасность кроится в том, чтобы трактовать политическую культуру в оценочном ключе. Она возникает тогда, когда эти оценки относятся к уровню усвоения национальной культуры или ее частей отдельным индивидом. Еще в 70-е годы западные исследователи политической культуры и политической социализации дискутировали по вопросу о том, кого можно считать зрелым гражданином. Тогда господствовала точка зрения, что гражданином можно считать лишь того, кто усвоил доминирующие ценности существующей политической культуры. Следовательно, всех тех граждан, которые не согласны с официальными политическими целями или находятся в оппозиции, — следует отнести к маргиналам и они должны пройти дальнейшую социализацию.
Не вызывает сомнения, что любая политическая система заинтересована в трансляции своих базовых ценностей и идей от старших поколений к младшим. Вопрос лишь в том, кто имеет право судить о мере их усвоения и какими политическими последствиями обернется для «недосоциализированных» их политическая незрелость? Вопрос не только в формах реакции системы на этот дефект: будут ли это полицейские, разгоняющие движения протеста, психиатрические лечебницы и тюрьмы для «перевоспитания» инакомыслящих или «мягкие» формы — дискриминация при приеме на работу. Объективный исследователь политической культуры не вправе в принципе, выносить приговор тем, кто «вписался» и кто не «вписался» в доминирующую политическую культуру.
Для политолога в отличие от политика все разновидности политической культуры, равно как и индивиды, усвоившие или не впитавшие их, не могут быть объектом оценки, но лишь объектом изучения. На этом сегодня настаивает и устав Международной ассоциации политических наук. Международное сообщество политологов, столкнувшись со сложными этическими проблемами, выработал строгие принципы, среди которых важное место занимает отказ от оценочных суждений по изучаемым вопросам.
Подводя итог сказанному о политической культуре, отметим главное. Указанные различия точек зрения на политическую культуру касаются скорее тактики исследований, чем существа понимания самого феномена политической культуры как «субъективной стороны системы», ее «социально-психологического момента»18. В таком качестве она не является конечной, глубинной детерминантой политического процесса. Однако, будучи вторичным образованием, политическая культура оказывает влияние на объективный ход событий в политике, становясь либо их катализатором, либо тормозом.

8.2. Функции политической культуры. Формирование и эволюция политической культуры

Представим себе на минуту политическую жизнь России времен Алексея Михайловича, Петра Великого или Николая II. При всех отличиях, исторических предшественников роднит с современными политиками одна странная особенность: необычайно длительные «сидения». Боярская Дума заседала так же невыносимо долго, как и нынешняя Государственная Дума РФ. Русские цари выстаивали богослужения по 6 часов и более. Казалось бы какое значение эти исторические детали имеют для понимания русского национального характера и политической культуры? На деле — самое прямое. Ритуалы политической жизни, будь то монархическое правление, правление КПСС или правление народных избранников в Государственной Думе РФ, — принимает форму, наиболее естественную для данного народа. Ритуалы — это лишь одна из частичек мозаики политической культуры.
Характер человека складывается в процессе его социализации, — так и национальная политическая культура складывается под влиянием факторов, в чем-то сходных с факторами социализации индивида. «Политическая физиономия» страны, народа или партии формируется прежде всего под влиянием внешних для них условий. Так, то, как воспринимают нацию ее соседи (близкие и далекие), формируют такие особенности ее политической культуры, как агрессивность или пацифизм. Например, тот факт, что за последние полтора-два века шведы не участвовали в войнах, сформировало довольно миролюбивую политическую культуру. И, наверное, не случайно в Швеции развиты многие пацифистские движения, движения за охрану окружающей среды.
Очевидно и то, что постоянные угрозы целостности России на протяжении всей ее истории выработали в нашей политической культуре определенную закрытость. Одной из фундаментальных характеристик «человека советского»19 было его представление о собственной исключительности, отличия от других, сознание собственного превосходства. Чувство «особенности» возникло и из-за типично марксисткой классовой обособленности (это проявляется и в том, что своеобразной точкой отсчета считался октябрь 1917 г.) и апелляции к традиционно русскому «особому пути». В результате этих влияний возникло достаточно устойчиво воспроизводимое в массовом сознании противопоставление «свой — чужой». В то же время у соседей, которые были объектом имперской политики России, опасения, связанные с намерениями в их адрес, существуют даже тогда, когда у российского правительства нет не только гегемонистских устремлений, но и экономических возможностей для экспансии.
Вторым важным фактором, влияющим на формирование политической культуры, является сама внутриполитическая жизнь страны, а точнее — определенные события, оставляющие след в национальной памяти, придающие смысл всему текущему процессу. Скажем убийство Джона Кеннеди и Мартина Лютера Кинга стали событиями, отметившими не только политическое созревание целого поколения современников, они наложили отпечаток на политическую культуру США, в которой насильственные элементы приобрели новое звучание. Такие события отечественной истории, как Куликовская битва, война 1812 г., революция 1917 г., Великая Отечественная война и распад СССР — не просто исторические происшествия в ряду многих других. Это те зарубки, по которым можно реконструировать развитие национального политического самосознания. Можно найти и гораздо более мелкие по масштабу события, которые создают четкие ассоциации у населения между, скажем, правлением того или иного политического деятеля и тем или иным событием. Так, правление М. Горбачева в нашей стране запомнится тем, что в эти годы велась не очень умная борьба с пьянством и вырубка виноградников, а жителям Свердловска Б. Ельцин запомнился вовсе не демократическими реформами, а тем, что в его правление в свободной продаже появились куры.
Государство как институт многие исследователи считают одной из важных детерминант политической культуры. Будучи само результатом исторического развития нации, государство в свою очередь может затормозить или ускорить тенденции формирования политической культуры. Следует прежде всего выяснить, какое место занимает государство в культуре страны: оно довлеет или имеет периферийное значение. Скажем, российская политическая культура на протяжении всего существования страны была «государство-центрической».
Это означает, что, с одной стороны, именно государство сосредотачивает в своих руках все нити управления жизни обществом, вплоть до мелочей. Например, в последние годы жизни А.С. Пушкин пытался добиться у царя разрешения на выезд за границу для поправки своих дел. Царь лично решал вопрос о выезде поэта и так и не выпустил его. Ничто не изменилось в этом отношении и в советской системе, когда вопрос о выезде диссидентствующих деятелей литературы и искусства решался на самом «верху». Англичанину, французу или голландцу трудно понять эту особенность нашей политической культуры: у граждан этих государств давно нет внутренних паспортов, и вопрос выезда за рубеж решает не президент или премьер, а местное отделение полиции.
С другой стороны, и граждане ожидают от государства, чтобы оно брало на себя всю ответственность за жизнь и благополучие своего народа. Так, например, по данным Фонда «Общественное мнение» в марте 1998 г. 75% респондентов считали, что им и их семьям нужна помощь со стороны государства (в обратном были уверены лишь 21%).
Один из государственных институтов имеет особое значение в формировании политической культуры, это — армия. В разных странах и на разных исторических ступенях становления нации, этот фактор играет важную роль в формировании политической культуры. Известно, что в периоды кризисов, политической неустойчивости и, конечно же, войн армия становится средоточением порядка и опорой режима. Но есть политические культуры, в которых армия берет на себя и более широкие полномочия в политической жизни. Скажем, в ряде стран Латинской Америки перевороты и установление новых режимов нередко инициируются военными. Между тем, как в таких разных политических культурах, как китайская, российская или французская, военные играют совершенно иную, намного более скромную роль в подобных событиях. Поэтому, когда накануне выборов 1995 г. военные решили выставить своих кандидатов на выборы в «организованном» порядке, то первый же их опыт в Волгограде оказался неудачным: население, сохранившее в целом доверие к армии (среди немногочисленных государственных институтов), не видит в ней политически активного субъекта, потому что это не соответствует традициям нашей политической культуры.
Среди других факторов, формирующих политическую культуру, разные авторы называют такие институты, как церковь, деловые (промышленные и финансовые) круги, университеты, средства массовой информации. В политической жизни таких стран, как Филиппины, Польша или Италия католическая церковь играет огромную роль, между тем как в католических странах Латинской Америки ее роль, хотя и очень велика, но сама церковь там занимает существенно иную политическую позицию (более радикальную).
Деловые круги в одних национальных культурах работают на интеграцию политической системы, в других — скорее создают условия для ее распада. Так, на Тайване политики жалуются, что эгоистические интересы бизнесменов привели к тому, что страна постепенно становится экономически зависимой от Китая, с которым выгодно сотрудничать деловым людям. Но стратегически в 1997 г. это не отвечало задаче сохранения национального суверенитета Тайваня.
Университетская среда в США или Франции играет роль, не сравнимую с Южной Кореей. В этой стране университетская профессура (особенно политологи) является также частью политической элиты. Сегодня — профессор, завтра — Президент страны, а послезавтра — снова профессор. В европейских политических культурах университеты готовят будущую политическую элиту, но стараются сохранить дистанцию от практической политики.
Вообще интеллектуалы, как их называют за рубежом, или интеллигенция (что значительно шире), как говорят в России, это тоже своеобразный фактор формирования политической культуры. В XX в. эта социальная группа была в большей своей части сориентирована на левые политические ценности. Именно интеллигенция поддержала революцию 1917 г., да и способствовала формированию того политического климата в России и Европе, где доминировали левые, социал-демократические идеи. Интеллигенция поддерживала борьбу против фашизма сначала в Испании 1936 г., а затем в мире в целом. Представители именно этого слоя помогали чилийским беженцам, спасавшимся от Пиночета по всему миру.
О роли интеллигенции в российской политической культуре следует говорить особо. В отличие от других политических слоев эта социальная страта играла в нашей стране несопоставимо большую роль по сравнению с факторами, перечисленными выше. «Поэт в России больше, чем поэт» — эта строка понятна любому из нас: ведь при неразвитой публичной политике — и в дореволюционной и в послереволюционной России — именно в области культуры происходило осознание национальных политических ценностей и приоритетов. Интеллигенция определяла моральные границы политики, даже если в политической форме они не были ясно выражены. При переходе к публичным формам политики писатели, музыканты и художники стали менее заметными. Сегодня их имена сохранились в виде декоративных элементов в списках той или иной партии, но уже лишь в своей публичной, а не собственно политической роли. Правда, это не мешает отдельным известным деятелям искусства попытаться играть политическую роль. Так, немало политологов всерьез обсуждали возможное участие Никиты Михалкова в президентской избирательной кампании, полагая, что если такая карьера удалась актеру Рейгану, то ничто не мешает режиссеру Михалкову «поставить» собственные выборы.
В современном мире одним из наиболее заметных факторов, воздействующих на политическую культуру являются средства массовой информации. Не случайно их называют «четвертой властью». Журналисты не просто транслируют государственные установки, но СМИ являются самостоятельным, нередко отличным от официального, каналом выражения определенных политических установок. Так, независимость и неподкупность «четвертой власти» поддерживает демократические политические культуры. Между тем без совершенно «ручной» прессы авторитарные режимы не могут сегодня рассчитывать на сохранение. Тот факт, что в нашей стране многие годы не было альтернативных официальным средств массовой информации привел к тому, что читатели и зрители научились читать «между строк». Это подточило прежний режим, доверие которому резко ослабло благодаря быстро радикализировавшимся средствам массовой информации в первые годы перестройки. В настоящее время возможности прессы как элемента политической культуры серьезно снижены в силу ее коммерциализации. Сегодня читатели уже не испытывают столь однозначного доверия к прессе, поскольку вынуждены производить в уме сложные подсчеты, выясняя, кто и сколько заплатил журналистам за ту или иную информацию.
Политическую культуру характеризуют как постоянство, так и изменчивость. Когда политическая культура сформировалась, она становится достаточно устойчивым образованием, своего рода ядром политической жизни страны. Ее важнейшей функцией, собственно, и является обеспечение преемственности политической жизни. Те ключевые ценности, которые становятся частью политического уклада народа, служат заслоном против разрушительных тенденций, возникающих при смене очередного кабинета министров, режима, а то и целой эпохи в политической истории. Такую же роль хранителя политической памяти нации играет политическая культура и при смене поколений.
Однако даже при наличии разрывов в политической истории — войн и гражданских войн, революций и иноземных захватов — распавшаяся «связь времен» не абсолютна. Конечно, есть целые цивилизации, опустившиеся в пучину времени без остатка, как Атлантида. Но в Новое время изменения в политических культурах различных народов не имели столь однозначного характера. Уходя, они все равно оставались. Как гласит итальянская поговорка: чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему.
Царская Россия исчезла навсегда в 1917 г. Интересны свидетельства очевидцев и современников происходивших катаклизмов. Такие тонкие наблюдатели, как Зинаида Гиппиус, Питирим Сорокин, Алексей Толстой и многие другие мемуаристы были поражены тем, как резко революция изменила не только повседневный быт, но и казавшиеся незыблемыми понятия, в том числе и политические.
Последующий семидесятилетний период, казалось бы, перепахал политическую культуру «до основания». Но это и так, и не так. Россия сохранила определенные геополитические приоритеты. Многие глубинные тенденции политической культуры также остались прежними, хотя форма их идеологического выражения стала существенно иной. В частности, ориентации граждан новой России на единоначалие, вне зависимости от того, кто этот лидер — царь, Генеральный секретарь или Президент, — остались прежними.
Распад Советского Союза, казалось бы, также привел к глобальным, не только для одной нашей страны значимым переменам. Но исследования показали, что и объективные политические изменения (политической системы, режима, элит) и субъективное восприятие их гражданами, на деле вписываются в долгосрочные тенденции политической культуры России. Произошел возврат к ряду представлений, от которых, казалось, мы ушли навсегда еще в начале века.
В интересном исследовании социолога А.Г. Левинсона была поставлена задача выявить динамику изменения значимых исторических имен в массовом сознании за период 1989 — 1994 гг. За этот короткий отрезок нашей истории существенно изменилась картина мира. Имена выдающихся деятелей служат своего рода символами-метками, которые обозначают ключевые для личности ценности. Среди считавших выдающимися в 1989 г. В. Ленина назвали 75%, К. Маркса — 37%, Ф. Энгельса — 16%, а И. Сталина — 12%. В 1999 г. В. Ленина вспомнили 46%, то есть около половины, К. Маркса — 4%, Ф. Энгельса — 2%, а И. Сталина — 35%. Рост поклонников И. Сталина не покажется удивительным, несмотря на разоблачительный пафос перестроечной пропаганды, имевшей, как водится, «эффект бумеранга».
Исследователи выявили интересную тенденцию, характеризующую скорее живучесть более древних ее пластов. Так, оказалось, что первое место среди значимых людей держит царь Петр Великий. Его «рейтинг» практически не изменился с 1989 по 1999 гг. (41% и 46% соответственно), но ранг повысился — со второго места он переместился на первое среди значимых людей всех времен и народов. Возникает вопрос: почему именно Петр выдвинулся среди других значимых для российской культуры личностей? Обращает на себя внимание, что Петр становится первым российским императором, что знаменует замену патриархальных отношений отца-государя к своим детям-народу20, кроме того, в Петре окончательно проявила себя уверенность высшей российской власти в своем праве манипулирования всем тем, что традиционно считалось принадлежащим личности, природе или Богу. Таким образом в этом выдвижении Петра на особое место в массовом политическом сознании российских граждан конца XX — начала XXI века можно увидеть и запрос на реформаторство власти и указание на готовность принять ее деспотизм. За последние годы действительно произошло оживление имперских образов, которая, оттеснив коммунистические символы, стала все более явно присутствовать в нашей политической жизни21.

Таблица 8.2

ИЗМЕНЕНИЕ ПОПУЛЯРНОСТИ «ВЫДАЮЩИХСЯ ЛЮДЕЙ» (в % к числу опрошенных)

1989 г.

%

1999г.

%

Ленин

75

Петр I

46

Петр I

42

Ленин

42

Пушкин

27

Пушкин

42

Ломоносов

22

Сталин

35

Суворов

18

Суворов

26

Жуков

18

Наполеон

20

Толстой

15

Жуков

19

Менделеев

14

Сахаров

18

Циолковский

14

Ломоносов

18

Сталин

12

Кутузов

12

Связывая распавшиеся времена, политическая культура осуществляет различные функции. Она и утешает уязвленное самолюбие потерпевших поражение, и мобилизует новые политические группы на победу. Средством для этого нередко служат политические мифы, которые «на всякий случай» хранятся в бабушкиных сундуках. Многие из этих мифов, совершенно не отражая реальность, тем не менее, воздействуют на поведение нации, ее правительства и граждан. Так, уже давно потеряв свои колонии, Великобритания по-прежнему считает себя великой империей, диктующей другим странам правила международного поведения. Травма от столкновения с реальностью дала себя знать довольно остро при принятии решении о присоединении к единой Европе и стоила поста премьер-министра М. Тэтчер, которая до конца сопротивлялась этому присоединению.
В периоды кризисов, неполадок в системе политическая культура играет роль стабилизатора, не дающего утратить накопленный политический опыт многих поколений. Однако она не остается полностью неизменной. Изменчивость — такое же свойство этот феномена, как и устойчивость. В первые годы перестройки многие политологи, как отечественные, так и зарубежные задавались вопросом: позволит ли российская политическая культура, в которой всегда были сильны патриархально-авторитарные элементы, развиться новым, демократическим тенденциям. Теоретически этот вопрос может быть сформулирован как вопрос о границах изменчивости политической культуры.

8.3. Основные элементы и типы политической культуры

При знакомстве с проблематикой политической культуры бросается в глаза одна ее особенность: ее необычайно трудно выделить среди других политико-психологических феноменов, трудно исследовать традиционными политологическими методами. Это связано с тем, что большая часть ее проявлений имеет не материальный характер. Правда, о существовании ценностей политической культуры свидетельствуют и некоторые приметы, закрепленные в институциональной форме.
Политическая культура отливается и в форме правовых установлений, которые существуют длительное время. Так важнейшие принципы римского права до сих пор считаются эталоном и включены в качестве существенных элементов в ряд политических культур. Другой институтционализированной составляющей политической культуры является форма государственного устройства, передаваемая от поколения к поколению: будь то монархия или республика. Великобритания считается классическим примером подданнической культуры, центральным элементом которой является приверженность монархической форме правления. Королева пользуется любовью и доверием большинства населения страны, независимо от их политических пристрастий. Так же как английская культура нуждается в фигуре королевы, французская традиция последних полутора столетий продемонстрировала приверженность республиканской форме государственного устройства.
Здесь следует отметить, что даже когда меняется форма правления, как это произошло в России в 1917 г., то это не означает, что приверженность единоличной власти, просто уходит в песок. Она остается, но уже не форме самих институтов, а как предрасположенность к определенной традиции. Не случайно, все советские и пост-советствие формы правления так или иначе воспроизводили единоначалие, несмотря на то, что официально монархия была предана анафеме.
Видимыми символами тех или иных форм власти служат государственные флаги и здания парламентов, президентские дворцы и царские палаты. Дальновидные политические деятели, обладающие государственным мышлением, стремятся воплотить идею государства в камне, будь это скульптура или архитектура. Сделанная на века, работа строителей и художников донесет до следующих поколений воплощение национального политического идеала и, заодно, имена благословивших строительство политиков. Не случайно, от египетских фараонов до Сталина, правители придавали такое значение материализации идеи государства, не считаясь с тем, сколько египетских рабов и советских заключенных погибло на строительстве пирамид или высотных зданий в Москве. Современные российские правители мало уделяют внимание этим видимым символам государственности. Одним из немногих политиков, который является исключением из этого правила, является московский градоначальник, уже запечатлевший свое правление в бронзе и камне. О нашем эклектичном политическом стиле потомки будут судить по восстановленному храму Христа Спасителя и лубочным фигуркам на Манежной площади, по странному Пушкину, появившемуся в дни празднования 200-летия поэта и многочисленным новым зданиям, увенчанным башнями и башенками. Одного этого сочетания довольно, чтобы понять, что 90-е годы XX в. российские правящие круги имели и грандиозные замыслы и, в то же время, отличались инфантилизмом их воплощения.
Однако в структуре политической культуры преобладают нематериальные и неинституциональные элементы. Традиция в политике имеет далеко не всегда вид писаных норм и тем более — законов. В ряде культур, скажем, в английской, именно традиция скрепляет ткань политической жизни, хотя ее прочности могут позавидовать и страны с красивыми конституциями. Известно, что в ряде стран, далеких от демократических идеалов, конституции представляют собой свод наиболее замечательных демократических норм. Но эти нормы служат не более чем декоративным элементом политической культуры, а политическая жизнь идет как бы параллельным курсом. Даже сталинская конституция 1936 г. для своего времени была более прогрессивной, чем конституции многих демократических стран. Это не помешало в 1937 г. провести массовые репрессии. Точно так же конституции ряда диктаторских режимов, например, диктаторские режимы в Латинской Америке, в Португалии до революции 1975 г. не мешают их лидерам в соответствии с неписаными правилами своих политических культур скармливать политических оппонентов крокодилам. Поразительно, что, например, в ряде стран Латинской Америки, отличающихся политической неустойчивостью, существует неписаное правило, ограничивающее место проведения политической жизни определенным кварталом города, скажем, кварталом, прилегающим к президентскому дворцу. Этот квартал подвергается разграблению толпой, дворец сжигают, но дальше этого, как правило, мятежники не заходят. Участники их (с разных сторон) после окончания политических баталий возвращаются в свои дома, которые по традиции не принято крушить. К сожалению, российская традиция не такова. Принцип разрушения «до основания» оказался очень созвучен нашей традиции, согласно которой сооружаются и снимаются памятники, переписывается не только книжная, но и архитектурная история страны.
Традицией однако руководствуются не только те, кто правит. Она имеет огромное значение и для рядовых членов общества. Их ожидания, представления о должном в политике, формы политических выступлений (будь то протест или поддержка) регулируются во многом именно традициями. Так, традиционное уважение к властям в германской, американской или британской политической культуре трудно сравнить с низким уровнем легализма в российской политической культуре, где закон существует лишь для того, чтобы его обходить. Неуважение к власти, к закону — это неписаное правило, которое регулирует поведение пешехода, не ждущего зеленого света и бегущего через улицу тогда и на том месте, где ему вздумается. Но эта же особенность нашей политической культуры наглядно проявляется и в словах бывшего министра внутренних дел — О. Куликова, который может назвать суд «судилищем» и отказаться придти на заседания суда, им же назначенного. Не должен вводить в заблуждение и тот факт, что 42% опрошенных полностью согласны с утверждением, что граждане должны уважать власть и еще 40,5% согласны с этим утверждением частично22. В своем реальном поведении они демонстрируют как раз неуважение власти и закона, хотя в этом, как правило, виновата сама власть.
Одним из нематериальных составляющих политической культуры является харизма вождей. Это понятие, введенное в политологию М. Вебером, особенно важно для определенных политических культур, где фигура вождя не просто символизирует национальное величие или иные политические ценности, но реально служит элементом, скрепляющим политическое единство системы. Скажем, фигура Фиделя Кастро, который уже более трех десятков лет правит Кубой, сохраняет свое харизматическое звучание и на самой Кубе и за ее пределами, и является, пожалуй, важнейшим фактором, позволяющим поддержать патриархальные элементы политической культуры этой страны (Фидель — отец нации). В российской политической культуре влияние харизматических лидеров также всегда было чрезвычайно велико, особенно в периоды нестабильности, войн, конфликтов и революций. Примечательно, что даже тогда, когда с этими вождями боролся режим Б. Ельцина (как, например, реформаторы 90-х боролись со Сталиным), образ вождя оставался тем не менее важнейшим системообразующим элементом политической культуры.
Многие исследователи политической культуры выделяют в ней такой компонент, как способы разрешения конфликтов, характерные именно для данного типа национальной культуры. Примерами могут служить внутри- и внешнеполитические конфликты. Скажем, когда американские граждане попадают в кризисную ситуацию за рубежом, правительство США не колеблясь посылает войска в эти «горячие» точки. Американских политиков, независимо от их убеждений, не смущает реакция международного общественного мнения, как это было с Кубинским кризисом, вводом войск на Гренаду, операцией освобождения заложников в Иране, применением бомбовых ударов в Боснии или в Афганистане после нападения террористов на Нью-Йорк и Вашингтон и др. В американской политической культуре и отношение к конфликтам сложилось на основе убеждения в их нормальности и приемлемости. В основе этого представления лежит тезис о естественности конкуренции и внутри страны, и в международных делах.
Для отечественных политиков характерно иное отношение к конфликтам и конкуренции, фундаментом которой является централистская тенденция. Любой лидер, руководитель организации или партии, получив доступ к рычагам власти, стремится первым делом подавить соперников и установить единоначалие, будь он коммунист или либерал. Эта особенность нашей политической культуры объясняет неспособность людей близких политических взглядов объединяться в блоки, находить общий язык между собой. Наши политики чрезвычайно тяжело психологически переносят конфликты внутри организации. У нас, правда, появились первые навыки установления консенсуса в парламентской работе, но в целом нахождение общего языка между теми, кто мыслит по-разному, дается с большим трудом. Все стремятся установить единомыслие, либо подавить соперника. Плюрализм трудно приживается на почве российской политической культуры.
Для более детального анализа элементов политической культуры выделим важнейшие культурные тенденции и операционализируем их — это необходимо для эмпирического изучения различных образцов. Вслед за пионерами исследования политической культуры Алмондом и Вербой, политологи используют следующую схему элементов политической культуры:

субъект —> установка —> действие —> объект

При этом под субъектом политической культуры может подразумеваться индивид, группа, партия, регион и население страны в целом и т. д. Среди объектов, на которые направлена установка субъектов принято выделять: политическую систему в целом, текущий политический процесс, режим, отдельные партии, политических лидеров, политические ценности, сам субъект (идентификация его с теми или иными политическими единицами). Следует отметить, что среди проявлений политической культуры есть и такие, которые относятся к сфере политического сознания, и такие, которые лежат в сфере политического действия (поведения). В литературе дискутируется вопрос о том, следует ли последние (т.е. действия) включать в орбиту политической культуры23. Нам представляется, что оба типа явлений в равной мере входят в ее структуру.
Итак, среди феноменов, входящих в структуру политического сознания, нас будут интересовать, прежде всего, те, которые характеризуют систему устойчивых ориентации субъекта в отношении политической системы. Так, есть политические культуры с устойчиво позитивным отношением граждан к своей политической системе. Это выражается в наличии интереса к политике, информированности о ней, одобрении своей системы, режима, флага, гимна и т.п. Например, привычка американцев выражать свою лояльность в отношении национальной политической системы проявляется в поклонении флагу, который можно увидеть в самых разных учреждениях, причем не только в государственных. Американский патриотизм отличается от аналогичных чувств француза, шведа или русского. Дело не в отсутствии национальной гордости у указанных народов, а именно в ее подчеркнутом выражении в американской политической культуре.
В российской политической культуре отношение к системе со стороны рядовых граждан двояко: с одной стороны, наша национальная политическая культура замешена на особой роли государства. Оно находится в центре их жизни. От государства, которое ассоциируется с системой, властью, граждане ожидают заботы, интереса к их жизни, защиты и даже любви. Эти и другие проявления патерналистской психологии являются важной частью российской культуры.
С другой стороны, для российской политической культуры характерно дистанцирование от государства, отчуждение от него и рядовых граждан и представителей самой власти. Феномен отчуждения от власти у рядовых граждан, как, впрочем, и у тех законодателей, которые были нами опрошены, проявлялся и в том, что даже политики, говоря о власти, предъявляли к ней претензии, как сторонние наблюдатели («не соблюдаются законы», «власть действует непрофессионально», «власть непредсказуема, не соблюдаются правила игры» и так далее.) Различие между политиками и обычными гражданами, пожалуй, сказывается лишь в большей резкости оценок у рядовых людей.
Если установки в отношении политической системы как объекта отличаются изрядной отвлеченностью и одновременно устойчивостью, то другое измерение политической культуры, связанное с установками на режим, на правительство, на конкретные политические партии и лидеров, дело обстоит сложнее. Одномоментные замеры этих показателей и наблюдение в динамике дает достаточно изменчивый слой политического сознания. Между тем, как политическая культура состоит из наиболее устойчивых ориентации.
Проблема заключается, следовательно, в том, чтобы из установок на сегодняшние партии, лидеров и правящий кабинет, вычленить более устойчивые, характеризующие длительно существующие культурные модели. Приведем образцы некоторых установок российских граждан на правительство, политических лидеров и такие институты, как парламент и президентство24.

Таблица 8.3

В КАКОЙ МЕРЕ ЗАСЛУЖИВАЮТ ДОВЕРИЯ ПРЕЗИДЕНТ, ПАРЛАМЕНТ, ПРАВИТЕЛЬСТВО

Оценки

Май 1994 г.

Май 2000 г.

Президент

вполне заслуживает

3,9

47,9

не вполне заслуживает

22,5

28,5

совсем не заслуживает

28,3

8,7

затрудняюсь ответить

44,8

14,9

Федеральное

собрание (парламент) России

вполне заслуживает

3,9

13,1

не вполне заслуживает

22,5

41,9

совсем не заслуживает

28,3

17,6

затрудняюсь ответить

44,8

27,4

Правительство России

вполне заслуживает

3,8

20,3

не вполне заслуживает

30,4

42,9

совсем не заслуживает

27,1

18,0

затрудняюсь ответить

38,5

18,9

Совершенно очевидно, что эти установки в отношении важнейших институтов политической системы характеризуют не глубинные пласты политической культуры, а лишь ее конкретные проявления. Но даже в этих «пробах» политической почвы обращают на себя внимание не абсолютные показатели, а их соотношение. Число опрошенных, имеющих позитивное отношение к правительству и президенту, превосходит число тех, кто положительно относится к парламентской форме власти. Это можно считать более глубокой тенденцией, характеризующей неразвитость парламентаризма и ориентацию граждан на центральные фигуры государства, как бы они не назывались: президент, правительство или ЦК КПСС.
И, наконец, нельзя не сказать об установках человека на самого себя, как на часть политической системы. В одних культурах человек может воспринимать себя как главную ценность. В других — наоборот, видеть себя винтиком, от которого — голосует он или нет — все равно ничего не зависит.
Помимо собственно установок, как элементов политического сознания, политическая культура содержит и характерные наборы политических действий. Мы уже говорили о различных национальных традициях разрешения политических конфликтов. Другой особенностью национальных политических культур является реакция населения в целом и отдельных политических сил на обострение кризиса. Так, наблюдатели отмечают, что в Аргентине хорошим барометром грядущей политической бури является привычка служащих накануне начала массовых действий выбрасывать из окон деловые бумаги и даже пишущие машинки. В прежние времена в российской политической жизни предвестником всякого рода политической нестабильности служило исчезновение из продажи спичек, соли и других предметов первой необходимости, которыми граждане запасались, наученные горьким опытом прошлого. В политической жизни России последний такой эпизод наблюдался в 1991 — 1992 гг., когда катастрофические ожидания заставляли людей скупать соль, сахар, консервы и печки-буржуйки.

8.4. Типы политических культур

На пересечении характеристик субъекта и объекта вырисовывается личный профиль политических ориентации опрашиваемого человека. Во всяком случае, такой методикой пользовались известные исследователи политической культуры Г. Алмонд и С. Верба. Массовое изучение таких психологических профилей должно, по их мнению, дать тип национальной политической культуры. Накануне президентских выборов 1995 г. во Франции политологи Французского национального фонда политических наук провели опрос более 4000 человек и сравнили эти данные с итогами аналогичного исследования в 1996 г., накануне президентских выборов в США. Такие масштабные проекты позволяют наблюдать развитие глубинных тенденций, выявленных в исследованиях 60-х годов Г. Алмондом и С. Вербой.
Уже на основании первых исследований были высказаны гипотезы относительно важнейших типов политических культур. Предложенная американскими политологами классификация трех основных и нескольких смешанных типов политических культур сейчас признается классической. Первый основной тип — патриархальный. Система с таким типом культуры единовластно управляется вождями и характеризуется полным отсутствием у граждан какого-либо интереса к политической системе, поскольку она требует от них слепого подчинения. Этот тип культуры встречается у отсталых племен, но его проявления продолжают влиять и на вполне современные общества. Современная китайская политическая культура, например, содержит немало элементов патриархального типа.
Второй тип — подданнический. Он отличается сильной позитивной ориентацией граждан на политическую систему и слабой степенью личного участия. Он сформировался в условиях феодального общества с выраженной иерархичностью отношений между разными «этажами» политической системы. Нижестоящие подданные, согласно традиции, должны с почтением относиться к своему сеньору. «Почитательная» модель отношений и до сих пор ясно видна во многих политических культурах. Она проявляется в том, что лидеры ожидают от своих последователей не преданности делу, а личной лояльности лидеру, которая и становится главной добродетелью тех, кто стремится сделать карьеру в политике. Следует отметить, что в подданнической культуре почтение к лидеру может сочетаться и с высоким гражданским сознанием и личным политическим участием.
Третий чистый тип — активистский. Он отличается стремлением граждан играть существенную роль в политических делах и их компетентностью в делах государства, что предполагает и высокий интересе и собственно активность, позитивное отношение к политике.
В реальности в «чистом» виде типы не встречаются. Их различные сочетания дают смешанные типы: патриархально-подданнический, подданнически-активистский и т.д. Один из этих смешанных типов, получивший название «гражданской культуры» и представляющий смесь подданнических и активистских элементов, по мнению Алмонда и Вербы, характерен для английской и американской культур.
Для изучения типов политических культур важное значение имело выделение понятия субкультуры. Оказалось, что одни национальные культуры были внутренне монолитными, а другие, получившие название фрагментарных, состояли из весьма разнородных частей. Эти «вкрапления» и были названы субкультурами. В политологии принято, говоря о национальной политической культуре, понимать под этим термином не политическую культуру того или иного этноса, а государственное образование. В небольших и мононациональных странах, например, в Армении, эти понятия могут совпадать. В многонациональных же государствах (например, в Индии, США, России и других) каждая национальная культура имеет и ряд этнических субкультур. Так, в современной России политические субкультуры кавказских народов сильно отличаются от татарской, якутской или центрально-российской субкультур. Не всегда политики понимают, что их решения об экономической помощи разрушенным чеченской войной районам не могут перевесить антироссийские настроения, ожившие под влиянием традиций горских народов, сложившихся в ходе столетней войны с Россией.
Помимо этнических оснований для выделения субкультур, используют и региональный принцип. В современной политической жизни все большее значение приобретают региональные особенности, в том числе и культурные. В России 90-х гг. проявилось углубляющееся противоречие между политической культурой 1) мегаполисов, 2) средних и малых городов и 3) сельских районов. Эти три субкультуры отличаются не только по тому, как в них функционируют политические институты, но и по субъективным характеристикам политической культуры: по установкам граждан на власть, порядок, политические институты и лидеров. Если же учесть, какую роль в жизни россиян играет фактор «малой родины», то становится понятным и то, какую роль она играет в их региональной самоидентификации, в формировании «регионального самосознания» населения тех или иных субъектов Российской Федерации25.
Третий тип субкультур, на который обратили внимание исследователи, был назван субкультурами протеста или «враждебными» субкультурами (термин Д. Белла). Движения протеста, возникшие в 80-е годы, обратили на себя внимание тем, что в них концентрировались новые политические ценности, не совпадавшие с официальными. Примером такого движения стало движение борцов за чистоту окружающей среды. Сторонники только одной организации Гринпис собирают миллионы людей в поддержку своих акций. Последние выступления против ядерных испытаний Франции вызвали небывалый взрыв массовой активности практически во всем мире. В США для многих оказался неожиданным «марш миллиона черных мужчин» в октябре 1995 г. Потенциал протеста, который внимательно изучают политологи, подчиняется не только ситуативным факторам, но и складывается в достаточно устойчивую среду, в которой вызревают новые политические культуры. Российские «враждебные» субкультуры 90-х пока слабо изучены. Среди них есть и радикальные левые и правые движения, и националистические, фашиствующие группировки, и экологические, правозащитные и другие политические организации, для которых характерны деструктивные формы протеста.
Четвертой субкультурой, на которую обратили внимание еще в 60-е годы, стала молодежная субкультура. Она не однородна ни по своей политической направленности, ни по ценностям иного порядка. Но объединяющим ее моментом является демографический фактор — возрастная группа, ставшая ее социальной базой — молодежь. Тот факт, что в России 90-х годах в отличие от других посткоммунистических стран не сложилось мощного молодежного движения как части реформируемой политической системы заслуживает специального исследования. Но это не означает, что не сложилась молодежная субкультура и даже ряд субкультур.

***

Традиция исследования политической культуры, существующая в политической науке, показывает, что эта категория становится особенно полезной в то время, когда политическая система переживает кризис и традиционные институты перестают быть надежным инструментом анализа и прогноза. Тогда субъективные компоненты системы, к числу которых относится и политическая культура, становятся более надежным источником для понимания происходящего. Российской политической науке предстоит еще использовать те возможности, которые дает учет собственных исторических традиций в становлении новой политической системы.

Вопросы для обсуждения

1. Чем «национальный характер» отличается от «политической культуры»?
2. Каковы особенности российской политической культуры?
3. Перечислите чистые и смешанные типы политических культур и субкультур.

Литература

1. Баталов Э.Я. Политическая культура: понятие и феномен // Политика: проблемы теории и практики. Вып. VH, часть
2. Белый царь. Метафизика власти в русской мысли. Хрестоматия. М., 2000. Комментарий.
3. Гаждиев К.С. Политическая культура: концептуальный аспект // Политические исследования. 1991. № 5. С. 69 — 83.
4. Грунт З.А., Кертман ГЛ., Павлова Т.В., Патрушев С.В., Хлопин А.Д. Российская повседневность и политическая культура: проблемы обновления // Полис, 1996. № 4. С. 56 — 72.
5. Рукавишников В.О., Холмэн Н., Эстер П., Рукавишникова Т.П. Россия между прошлым и будущим. Сравнительные показатели политической культуры 22 стран Европы и Северной Америки / /Социологические исследования 1995 № 5.
6. Шатилов А. Политико-культурное измерение жизни российских регионов («провинция» и «мегаполисы»). В кн.: Гражданская культура в современной России. М., 1999. С. 149 — 166.
7. Almond G., Verba S. The Civic Culture. Political Attitudes and Democracy in Five Nations. — Princeton, 1963.