Рейнгольд Г. Умная толпа: новая социальная революция

ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА 8. ВЕЗДЕСУЩИЙ ПАНОПТИКОН — ИЛИ УСИЛИТЕЛЬ СОТРУДНИЧЕСТВА !

Необходимо поразмышлять над тем, какие общественные привычки и отношения нуждаются в защите от растущего воздействия глобальной, коммерческой информационной сети. Сейчас, когда люди страстно жаждут подключения, я хотел бы спросить: когда и где имеет смысл оставаться неподключенными? Оставляя нетронутыми многие проблемы индустриальной/автомобильной эры, мы приблизились к опасной черте, знаменующей полную рабскую зависимость от электронной почты, работы компьютеров и других проводных и беспроводных устройств, которые нас окружают.

Лангдон Уиннер. Что может случиться с электронным жилищем? [1]

Появляются новые технологии, позволяющие или поощряющие новые, более емкие виды взаимодействия с ненулевой суммой; и тогда (по понятным причинам, в конечном счете присущим человеческой природе) появляются социальные структуры, начинающие осознавать этот богатый потенциал, который превращает ситуации с ненулевой суммой в ситуации с положительной суммой. тем самым всесторонне усложняется и социум.

Роберт Райт. «Ненулевость»: логика человеческой судьбы [2]

Может быть , вам следует отказаться
Если бы люди в начале прошлого века больше внимания уделяли размышлениям о том, как безлошадные повозки изменят их жизнь, удалось бы им воспользоваться даруемой автомобилями свободой, мощью и удобствами, избежав при этом столь безобразного искажения среды обитания их внуков? Прежде чем мы начнем надевать на себя компьютеры и компьютеризировать наши города, надо подумать, в состоянии ли поколение начала XXI века представить, какими вопросами, по мнению их будущих внуков, им следовало бы сейчас задаться? Применение, которое мы находим технике могущей изменить наше мировосприятие, особо нуждается в критическом осмыслении: дисплеи с высоким разрешением и каналы широкополосной связи — это машина, не поставляющая полезные безделушки, а завладевающая чувствами, пленяющая воображение, создающая общественное мнение. Эту заключительную главу я начинаю с критического взгляда на умные толпы, ибо некритическое восприятие таит опасность подпасть под чары технологии, дать оценку которой мы вознамерились.
Я представил поборников новой технологии среди молодежи Сибуя, Манилы и Стокгольма. Но достойны представления и их оппоненты. Общественные нормы, касающиеся применения техники, можно попытаться дифференцировать в соответствии с их нравственной позицией по отношению к мобильным информационным средствам. Изучение Ричардом Лингом и Пером Хельмерсеном норвежской молодежи показало, что «определенная часть подростков, примерно 10 15 процентов, противятся засилью мобильных телефонов. Подобно взрослым, которые обходятся без телевизоров, эти подростки часто придерживаются четко выраженных взглядов, не приемлющих права собственности» [3]. Исследование Никола Грин в Великобритании показало, что опрошенные ею учащиеся колледжей считали «хорошими пользователями» тех обладателей мобильных телефонов, которые согласовывали пользование телефоном со своим физическим и общественным окружением; «плохими пользователями» — тех, кто словно бы не замечал посторонних в пределах слышимости своих телефонных разговоров; и «несведущими пользователями» (чаще всего звучало слово «родители») — тех, кто просто не знает, как пользоваться мобильными информационными средствами [4].
«Возможно, от этого следует отказаться» — неплохая отправная точка в размышлениях о будущем, но, по моему мнению, не конечная. Для кого то отказ от покупки последней технической новинки будет самым разумным выходом. Но для большинства собственное решение о роли мобильных и повсеместных технологий в нашей жизни скорее касается степени, нежели однозначного выбора. Я полагаю, что обдуманное использование техники в будущем потребует от каждого в отдельности и от каждой семьи определиться с тем, что из окружающей обстановки и на какое время необходимо оградить от посягательств средств связи. Будем ли мы осмотрительнее пользоваться крошечными мобильными экранами в наших руках, нежели с телевизором в общей комнате? Когда вы (или ваши дети) захотите иметь последнюю модель кроссовок, которые не только подают световые сигналы, но и принимают в торговых рядах от маяков радиосвязи стандарта Bluetooth советы по покупке, вспомните, что сказал мне один амиши*: «Нас заботит не только то, как мы пользуемся техникой, но и то, кем мы становимся, пользуясь ею» [5].
* Амиши — член консервативной секты меннонитов, основанной священником из Швейцарии Якобом Амманом (ок.1656 ок. 1730). Сложилась в начале 1690 х гг. в верхнем Эльзасе. В 1714 г. члены секты переселились на территорию современной Пенсильвании (сейчас проживают также в других штатах США). Живут в сельских общинах. Буквальное толкование Библии запрещает им пользоваться электричеством, автомобилями и т. п. Амиши носят бороду (без усов), старомодную одежду с крючками вместо пуговиц, пользуются в земледелии плугом, строго соблюдают день отдохновения.
Прежде чем углубляться в дебри того, чем нам могут грозить технологии умных толп, я хотел бы изложить свое кредо: я убежден, что мы в состоянии понять, каким образом информационные средства умных толп могут угрожать нам, а каким образом — помогать. Я убежден, что люди могли бы направить это благо на создание демократии. Как мы пользуемся технологиями умных толп и что мы знаем о том, как можно их использовать, — вот что по настоящему важно.
Технологии умных толп несут по меньшей мере три вероятные угрозы:
• Угроза свободе: повсеместная компьютеризация смыкается с вездесущим надзором, давая возможность для поголовной слежки, описанной в романе Оруэлла «1984».
• Угроза качеству жизни: от личных страхов к ухудшению общежития, когда не ясно, предоставляет ли жизнь в информированном обществе удобства быстрее, нежели разъедает здравомыслие и обходительность.
• • Угроза человеческому достоинству: чем больше людей перепоручают все больше сторон своей жизни симбиотическому общению с машинами, тем бездушнее и бесчеловечнее мы становимся.

Может ли вырабатываться дисциплина ?
В 2002 году информационная компания ВВС News сообщила, что камеры кабельного телевидения за день триста раз снимают обычного горожанина [6]. В 2001 году оператор мобильной связи Virgin Mobile признался, что сохраняет запись местонахождения каждого миллионного позвонившего с начала своей работы в 1999 году [7]. Во время 35 го розыгрыша Суперкубка по американскому футболу, состоявшегося за семь месяцев до того, как террористические акты в США сделали оснащенные современными средствами наблюдения контрольно пропускные пункты приметой повседневной жизни американцев, лицо каждого, входившего на стадион болельщика снималось на цифровые видеокамеры и затем сравнивалось с базой данных разыскиваемых преступников [8]. В марте 2002 года Motorola и американская компания Visionics , создавшая для проведения Суперкубка систему распознавания по изображению лица, объявили о своем намерении выпустить для сотрудников правоохранительных органов мобильные телефоны, оснащенные средствами биометрической идентификации личности по изображению лица [9].
Каждый телефонный звонок, действие с кредитной карточкой, щелчок мышью, послание по электронной почте, плата за проезд по мосту с турникетом, видеокамера в местах торговли и электронный ключ гостиничного номера собирают и передают личные сведения, которые во все большей степени собираются, сравниваются, сортируются и хранятся неизвестным и, вероятно, неузнаваемым подразделением государственной службы безопасности и теми, кто хочет что то продать. Осведомленные об обстановке, основывающиеся на местонахождении и действующие через посредников (агентов) услуги еще более увеличат количество информации, которая будет поступать от граждан в скором времени. Количество информации, возвращающейся к нам, также растет с угрожающей скоростью, и это испытали на собственном опыте все, кому приходится тратить время на удаление непрошенной коммерческой электронной почты (так называемого спама).
Хотя государственный надзор и во многом обусловленный жаждой наживы сбор данных ведутся большей частью без согласия и без ведома надзираемого, решение вопросов приватности сегодня осложняет добровольное приятие технологий, которые открывают посторонним доступ к личным сведениям. Насколько пользователи мобильных телефонов осведомлены, что для определения их местонахождения вовсе не надо кому то звонить? Для этого достаточно включить свое устройство. Будут ли пользователи мобильных и вездесущих технологий располагать возможностью скрывать, выдавать или продавать свои личные данные или знать, кто следит за ними?
Многие десятилетия люди боялись применения средств наблюдения в карательных целях со стороны тоталитарного государства — «Старшего Брата» Оруэлла [10]. Оруэлл не учел возможности того, что вычислительные и коммуникационные технологии подтолкнут потребителя ради удобства к добровольной уступке приватности. Дэвид Лайон, проницательный исследователь надзирающего общества, сделал такое наблюдение, касающееся воздействия идеологии потребления (консюмеризма) на отношение к всеобщему надзору:
«Многое изменилось со времен Оруэлла, и возникло такое явление, как массовое потребление. Лишь меньшинство, так называемые изгои, чье положение не позволяет им свободно участвовать в потреблении, сейчас ощущают на себе всю тяжесть исключающего и карательного надзора. Всякий, желающий постичь природу современного надзора, должен это учитывать. Так как основная угроза, по Оруэллу, исходила от государства, нынешний надзор за потребителем ставит ряд новых вопросов, ждущих ответа. Весьма убедительно представление о том, что в нынешних условиях идеология потребления сама по себе оказывается существенным средством поддержания общественного порядка, оставив все прочее, не связанное с потреблением, на откуп более старым видам надзора и догляда» [11].
Помните о разговоре в Альмаденском исследовательском Центре IBM (глава 4) об экране у расчетной стойки магазина, наблюдающем за потребителями и примеряющем свои сообщения к тому, что ему удалось проведать о них? Ко все более изощренным способам вмешательства в личную жизнь толкают торговцы, а не тайная полиция. Торговцы хотят заполучить личные сведения о нас, чтобы примеривать к ним свои товары и торговые точки, и они готовы тратиться, лишь бы заполучить потребителя. Технологии умных толп, так как они видят и сообщают то, что пользователи/носители делают и переживают, крайне повышают вероятность того, что потребители добровольно расстанутся со своей приватностью ради сулимых торговцами выгод, от денег до барышей и последних, самых клевых, алгоритмически рекомендованных распознавателей личности.
Если когда нибудь миллионы людей станут жить, облачившись в оснащенные датчиками нательные компьютеры, само население может стать коллективным надзирателем: Старшим Каждым. Стив Манн предположил, что сообщества пользователей нательных компьютеров будут наблюдать, предупреждать и помогать друг другу, создавая виртуальные «сети безопасности» для добровольных объединений людей по интересам [12]. Стивен Фейнер, первым выдвинувший идею «носимой системы расширенной реальности» в Колумбийском университете, нарисовал леденящий душу противоположный сценарий. Фейнер спрашивает, что произойдет в будущем мире сообществ пользователей нательных компьютеров, если некоторые организации предложат людям небольшую плату за постоянный, осуществляемый в реальном времени доступ к оцифрованному потоку происходящих с ними событий [13]. Люди в фейнеровском сценарии имели бы возможность защитить свою собственную приватность, за это показывая заказчикам все то, что доступно их взору. Фейнер заключает, что технология, допускающая журналистику для каждого, допускает также и надзор многих за многими.
Параллельная обработка в массивах видео— и аудиоданных вполне позволяет восстановить действия того или иного человека на основе материала, записанного прохожими, случайно видевшими или слышавшими его. Представьте личную беседу двоих, не записываемую ни одним из участников. Эту беседу можно полностью воссоздать на основе сведений, полученных от прохожих, слышавших обрывки разговора и добровольно предоставивших недорогой доступ к своим записям. Цена такого материала и пользователи, которым она предлагается, могут даже быстро меняться в зависимости от близости пользователя к интересующим на ту пору покупателя событиям или людям. Также можно временно заручиться поддержкой оказавшегося в наиболее выгодном положении пользователя, который мог бы отказать в доступе за обычную цену или задействовать нательный компьютер пользователя в «войне предложений»* среди конкурирующих организаций, осуществляемой без всякой нужды в привлечении внимания пользователя».
* Иначе — аукционной войне: данный термин относится к ситуации, когда двое или более потенциальны» покупателей или продавцов борются друг с другом за право приобретения Товара или получения заказа (например, ситуация, когда несколько участников аукциона постепенно повышают цену).
Полиция Осаки в апреле 2002 года повела себя по фейнеровскому сценарию, когда открыла прямую телефонную линию гражданам с устройствами связи 3G для отправки видеосъемки преступлений, невольными свидетелями которых они могут стать [14].
Социолог Гэри Маркс первым описал «надзирающее общество», где «вместе с совершенствованием компьютерной техники рушатся последние преграды на пути к всеобщему догляду» [15]. Маркс замечает, что возрастающие возможности компьютера по составлению досье на человека, складывая воедино едва заметные, вполне безобидные обрывки сведений о сделках, состоянии здоровья, покупательских привычках и демографических данных, образуют особую разновидность «инфослежки», отличную от обычных способов догляда посредством звуко— или видеозаписи своей доступностью благодаря компьютеризации: «Компьютеры качественно меняют саму природу надзора, упрощая, расширяя и углубляя его» [16].
Надзирающие технологии становятся угрозой как свободе, так и достоинству человека, когда наделяют отдельного человека или группу людей властью ограничивать поведение других. В исследовании связи между общественным контролем, надзором, властью и знанием не обойтись без историка, философа, психолога, социолога Мишеля Фуко, мыслителя, работавшего на стыке наук и сделавшего для объяснения явления надзора то, что сделал для эволюционной биологии Дарвин. Основополагающая мысль Фуко состояла в том, что власть принадлежит не только властителю; она пронизывает весь общественный уклад. Он писал, что власть «проникает в само естество людей, затрагивает их тела и внедряется в их поступки и привычки, их разговоры, обучение и повседневную жизнь» [17].
Как Эйнштейн показал, что пространство и время можно понять лишь в связи друг с другом, так и Фуко открыл взаимосвязь между знанием и властью. Согласно Фуко власть настолько тесно связана со знанием, что эти слова можно объединить; и писал их часто вместе: «власть знание». Фуко утверждает, что «власть производит знание (и не просто потому что поощряет его, ибо оно ей служит, или применяет его, поскольку оно полезно); что власть и знание непосредственно предполагают друг друга; что нет ни отношения власти без соответствующего образования области знания, ни знания, которое не предполагает и вместе с тем не образует отношений власти» [18].
При изучении истории наказания Фуко сосредоточивает внимание на произошедшем несколько веков назад переломе в отношении общества к преступникам и сумасшедшим. Старинные кары вроде пыток, казни или заключения в темницу заменялись более изощренными и эффективными способами воздействия. Практичные учреждения и авторитетные специалисты — современные тюрьмы и полиция, больницы, психиатрические лечебницы, психиатры и врачи — помогали более успешно поддерживать порядок в обществе, чем угроза телесного наказания.
Понятием «дисциплина» Фуко обозначал способ действия власти знания, объемлющий чиновников социального обеспечения, армию и полицию, государственное образование и иную деятельность, придающую сообразный вид поведению и взаимоотношениям. Фуко употребляет слово «дисциплина» в отношении как способов контроля, так и различных отраслей знания, поскольку и специализация знания, и социальный контроль видятся ему частью одной и той же матрицы «власть знание».
В качестве примера дисциплины и власти знания Фуко приводит Паноптикум (или Паноптикон) («всевидящее место») — предложенный Иеремией Бентамом в середине XIX века архитектурный проект по возведению тюрем, психиатрических лечебниц, школ, больниц и фабрик* [19]. Чтобы не прибегать к жестоким и зрелищным средствам, пускавшемся в ход монархическим государством для удержания в повиновении подданных, современному государству потребен иной подход к управлению своими гражданами. Паноптикум прибег к своеобразной умственной, покоящейся на знании власти постоянного наблюдения за узниками, обособленными друг от друга и лишенными возможности общения. Устроение паноптикума позволяло стражам непрерывно видеть каждую ячею благодаря обзору, открывающемуся с высокой срединной башни, оставаясь при этом невидимыми. Система ненаблюдаемого наблюдения рождала в умах заключенных знание, само по себе являвшее власть. Вовсе не обязательно постоянно надзирать за теми, кто полагает, что находится под неусыпным наблюдением.
* Первое открытие паноптикума состоялось в России. Самуил Бентам (1757 1831), младший брат Иеремии, находился в России с 1780 г. Он был приглашен князем Потемкиным (1739 1791) для исполнения весьма разнообразных обязанностей, от кораблестроения до пивоварения. Ему был дан чин полковника. Но главным изобретением полковника Бентама, которое было увековечено его братом юристом, стал Паноптикон. То было сооружение, соединяющее в себе функции фабрики, тюрьмы и общежития. Круглое в плане многоэтажное здание выходило окнами на внутреннюю свою сторону. В центре возвышалась башня начальника надзирателя, который мог наблюдать за всем происходящим по периметру здания. Образ власти как Духа Святого, Паноптикон был задуман в России как фабрика, а в Англии использован как тюрьма. Ознакомившись с проектом брата, он стал писать свой собственный «Паноптикон», трактат о совершенных тюрьмах. Впоследствии этот проект многократно реализовали, реформируя пенитенциарную систему в Англии и создавая ее в Америке. Основная цель Паноптикона: привести заключенного в состояние сознаваемой и постоянной видимости, которая обеспечивает автоматическое функционирование власти.
Появление институтов надзора и социального контроля знаменовало исторический переход к системе дисциплинарной власти, где взято под наблюдение каждое наше движение и записываются все события. Итогом такого надзора за всеми сторонами жизни, осуществляемого родителями, учителями, чиновниками, полицией, врачами, ревизорами, стало принятие предписаний и послушания как неотъемлемой части образа мыслей и поведения «нормального» человека. Воспитательные меры систематически отсекали и обезвреживали проявления противодействия, порождаемые силами организованного множества и оказывающие сопротивление власти, которая стремится восторжествовать над множеством: волнения, бунты, стихийные организации, коалиции — все, что устанавливает горизонтальные связи. Для Фуко настоящая опасность состояла отнюдь не в том, что подобный род общественного порядка притесняет индивида, а в том, что «индивид заботливо производится в нем».
Власть и противодействие порой объединяются с человеческим талантом для обрядов сотрудничества ради получения существенных выгод. Верховенство закона, правление посредством общественных договоров, защита гражданских прав, расширение политических прав и становление добровольных союзов (например, Красный крест) показывают, что власть в состоянии работать на общее благо. Общение — то, чем заняты люди в городах, в Интернете, в умных толпах, — и есть то, посредством чего совместно развиваются власть и противодействие. Спустившись с деревьев и занявшись совместной охотой, люди находили различные способы выгодного всем сотрудничества. Мы поступаем так, сталкиваясь с существенными трудностями, а в случае успеха достигаем его с помощью взаимного наблюдения и наказания. Увидев, с каким вниманием Фуко относится к взаимному наблюдению и наказанию как способу, посредством которого группы самоукрепляют послушание и подавляют возможное сопротивление, я вспомнил, как Остром и другие выделяли взаимное наблюдение и наказание в сообществах, решающих задачи коллективного действия.
Любое общественное устройство, не только карательное, требует способов взаимного социального контроля. И главный вопрос состоит в том, смогут ли пользователи применить то, что нам известно о сотрудничестве (кооперации), для продвижения власти знания к более высокому уровню демократии. Будет ли так, как случилось с книгопечатанием, сделавшим грамотность достоянием всех, а не избранных? Если бы дисциплина не способна была меняться, то нынешние сотрудничество и демократия так и не появились бы на свет после тысячелетий рабства, тирании и феодализма. Более уместен следующий вопрос: сможет ли дисциплина меняться в будущем? Смогут ли люди использовать системы мобильной связи, пиринговых и вездесущих вычислений, знания местонахождения и социального отчета для развития более высокой формы дисциплины, преобразующей вскрытые Фуко силы в соответствии с началами, выявленными Остром и Аксельродом?

Смягченное время , расплывчатые места , заселенные миры
Помимо угроз свободе и приватности в связи с умными толпами, возникают вопросы относительно качества жизни в пребывающей в постоянном напряжении, чересчур детерминированной культуре. Некоторые наиболее важные вопросы о качестве жизни касаются того, как пользование мобильной и вездесущей технологией воздействует на межличностные отношения, как люди ощущают время, а также функционирование общественных мест.
Исследователь технологии Лангдон Уиннер ставит под сомнение образ «электронного жилища», рисовавшийся двадцать лет назад, на заре эры ПК [20]. Хотя Уиннер старательно подчеркивает, что, несмотря на все успехи в области технологии личных информационных систем, не исчезли уличные пробки и не обезлюдели административные здания, я все же должен заметить, что сижу сейчас у себя в саду, набираю эти слова на своем ноутбуке и подключаюсь к Интернету по беспроводной сети. Служащие полом и потолком лужайка и небо явно улучшают мою жизнь — и вы не увидите меня усугубляющим еще больше положение на дорогах в час пик. Я согласен с Уиннером, что информационные приспособления сделали возможным образ жизни, совершенно отличный от требующей современных технических средств работы в сельской местности, когда дистанционные работники входят в систему своей компании из своих электронных жилищ. Уиннер проводил антропологическое обследование культуры Силиконовой долины среди 450 человек, «использующих сложные системы из электронных устройств — сотовых телефонов, пейджеров, переносных компьютеров, КПК, автоответчиков, личных веб страниц», замечая:
«Предварительные итоги рисуют нам мир, где работа становится всем, а электронные устройства служат скрепляющим раствором. Участники обследования сообщают, что постоянно ждут вызова. Из за телефонов, пейджеров, электронной почты и тому подобного их время больше им не принадлежит. В конторе, в машине и дома — повсюду их поджидает работа. Работа столь вездесуща, что привычные границы между работой и домом просто стерлись» [21].
Уиннер обнаружил, что «головной болью» в жизни чересчур информированных обитателей Силиконовой долины, которых обследовали антропологи, была необходимость постоянно обговаривать доступ к связи — поиск путей наибольшего расширения доступа к другим, следя при этом за их доступом к себе.
Вторжение цифровой технологии в общественные отношения несет еще одну угрозу: люди могут начать воспринимать механические предметы подобно тому, как они воспринимают людей, и из за плохо продуманных устройств связи люди станут упрекать друг друга за недостатки своих приспособлений. Эти психологические реакции, тесно связанные с тем, как решен вопрос с вводом выводом («пользовательским интерфейсом»), являются предметом изучения дисциплины, известной как «теория социального интерфейса». Услышав об открытиях профессоров Стэнфордского университета Байрона Ривза и Клиффорда Насса, я незамедлительно посетил Насса в Стэнфорде, и он взялся объяснить мне свои открытия за обедом. На основе экспериментальных методов, разработанных дли изучения восприятия людьми друг друга, Ривз и Насс заменили автоматическими устройствами вроде компьютера или даже изображениями людей вроде видеокадров одну из сторон в классических опытах социальной психологии* с двумя лицами. Как оказалось, несмотря на заверения испытуемых, что они понимают всю разницу между человеком и машиной, их познавательное, эмоциональное и поведенческое восприятие искусственных образов людей совпадало с тем, как они обычно воспринимали живых людей [22]. Человек издавна обращал пристальное внимание на окружающих, на манеру обращения с ним, на выражение лица и интонации голоса. Мы принимаем повседневные и жизненно важные решения, исходя из этой, устремленной к человеку, системы восприятия, которая вырабатывалась у нас веками. Искусственные заместители людей, или электронные посредники, появились лишь в последние сто лет. Наши изделия, возможно, и пребывают в информационном веке, а вот наша биология так и остается доисторической.
* Отрасль психологии, изучающая закономерности поведения и деятельности людей, обусловленные фактом их принадлежности к социальным группам, а также психологические характеристики этих групп. Как самостоятельная дисциплина возникла в начале XX в.
Мне вспомнился разговор с Джимом Шпорером о его опытах с повсеместной компьютеризацией, состоявшийся при посещении Альмаденского научно исследовательского центра компании IBM (см. главу 4): «Порой происходят удивительные вещи: техника действует так, словно знает своего пользователя и сообразуется с его поведением. Внезапно, как по мановению волшебной палочки, лишенные искусственного разума вещи начинают казаться разумными!» Другие исследователи из IBM отмечают роль «ошибок социальной атрибуции» при создании устройств, посредничающих в социальном взаимодействии. При недостаточно тщательно продуманных социальных интерфейсах устройств люди ошибочно относят механические просчеты на счет людей, что влияет на их оценку других людей или обстоятельств, искажая ее» [23]. Эти же исследователи, отметившие «ошибки социальной атрибуции», указывают также на то, что головные дисплеи, даже зеркальные солнцезащитные очки Стива Манна, мешают главному в человеческом общении — видеть глаза друг друга.
Разговор без видения собеседника таит свои угрозы. Всякий, кто сталкивался с недоразумениями, переписываясь по электронной почте, или был свидетелем перепалок в чатах, знает, что опосредованное общение, лишенное тонкостей, передаваемых взглядом, выражением лица или интонацией голоса, увеличивает вероятность обусловленных недоразумениями столкновений. С учетом теории социального интерфейса, ошибок социальной атрибуции и вероятности возникновения недоразумений разработчики технологий умных толп должны, по меньшей мере, обратить особое внимание на возможное побочное социальное действие своих решений. А те, кто, как первые представители сообществ пользователей нательных компьютеров, ныне вырабатывает нормы общежития, должны помнить, что искусственное посредничество несет социальному общению как опасность, так и выгоду.
В своем крайнем выражении жизнь в мире, наводненном восприимчивыми к окружению (context aware) устройствами, может привести к тому, что исследователь Марк Пис называет техноанимизмом, «крайне переменчивым отношением к материальному миру, в наших глазах становящемуся чуть ли не кощунственным или нечестивым» [24]. Памятуя об открытии Нассом и Ривзом того, что вся предыдущая эволюция человека, до появления кино и «говорящих» компьютеров, не подготовила нас к различному восприятию живых людей и заместителей человека, мы должны быть готовы к неожиданному эмерджентному социальному поведению по мере того, как мобильные телефоны будут становиться восприимчивыми к окружению, а доски объявлений — высвечивать на экране то, что соответствует демографическим характеристикам рассматривающей их аудитории. Широко распространенные обыденные представления о том, что оснащенные компьютерами объекты разумны, даже если они таковыми не являются, могут привести к неприятным последствиям. Если вездесущие вычислительные устройства и человекоподобные программные агенты вынуждают людей путать машину с человеком, не станут ли люди менее дружелюбными, менее доверчивыми и менее готовыми к сотрудничеству друг с другом? Или же осведомленные разработчики смогут учесть ошибки социальной атрибуции и создать способствующие сотрудничеству технологии? Даже если возможные при разработке недочеты устранимы, что еще далеко не ясно, как быть с тем, что все больше времени у нас уходит на общение с самими устройствами?
Многие угрозы качеству жизни со стороны мобильной связи и повсеместной компьютеризации, похоже, связаны с переменами в восприятии нами времени. Лесли Хадцон пишет: «Ученые, изучающие изменение образа времени, отмечают тот парадокс, что при всем увеличении свободного времени у многих возникает ощущение все большей занятости» [25]. Леопольдина Фортунати из Триестского университета при изучении распространения мобильной связи и текстинга в Италии обнаружила, что «время в социальном плане воспринимается как то, что должно быть заполнено без остатка», тем самым исключаются «положительные стороны „потерянного“ времени», которое «тоже можно было бы заполнить размышлениями, путешествиями, наблюдениями, скрашиванием однообразия нашего существования и так далее» [26]. Если Интернет соперничает с телевидением и с личным общением дома и на работе, то технологии умных толп тягаются с вниманием к окружающим, к тем, кто находится рядом с нами в общественных местах, и со свободным временем пользователей в перерыве между работой и домом.
Ито Мидзуко со своими аспирантками отмечает, что назначаемое для встреч время у токийской молодежи стало текучим, а норвежский исследователь Ричард Линг говорит о «смягчении времени» среди общающейся посредством текстинга молодежи на другом конце света [27]. Линг и Иттри назвали новый вид назначения встреч «сверхсогласованием». финский исследователь Паси Меэнпее делает тот же прогноз, что и Кении Хиршхорн, футуролог европейского телекоммуникационного гиганта Orange , и Нацуносан из D о CoMo в беседе со мной: мобильный телефон становится своего рода устройством дистанционного управления жизнью людей. Темпы нашей жизни при нынешнем участии техники и сверхинформированности требуют все большего развития техники, чтобы при всей осведомленности мы могли управлять своей собственной жизнью. И управление нашей жизнью посредством мобильных устройств предполагает планирование будущих действий.
«В мобильной культуре человек живет одной ногой уже находясь в будущем, посредством мобильной связи, направляя и устраивая свои будущие встречи и дела. Место и время предварительно не намечаются; скорее, люди уславливаются (или это подразумевается) созвониться, „когда все решится“. Это делает жизнь менее стесненной обязательствами, поскольку позволяет устраивать каждый день в соответствии с наступающими обстоятельствами.
Мобильная связь обеспечивает возможность переноса встреч и проведения их сообразно моменту… Мобильная связь размывает сформировавшийся распорядок повседневности, позволяя смещать его в ту или иную сторону. Это меняет наше восприятие времени, так что на смену представлению о предварительно созданном, устроенном будущем приходит подвижное восприятие времени, которое постоянно обращено к будущему. Будущее больше не воспринимается как нечто, состоящее из точно выверенных моментов времени, а скорее, как примерные места во времени, о которых можно договариваться применительно к обстоятельствам» [28].
Другая черта измененного восприятия времени, отмеченная Меэнпее у финской молодежи, связана с использованием ими текстинга для того, чтобы делиться переживаниями в режиме реального времени, проживать день совместно, обмениваясь мыслями и наблюдениями с узким кругом друзей, которые пребывают в разных местах. Социолог Баррг Уэллман, в свои исследования интерактивных общественных сетей включивший и пользователей мобильных устройств, приходит к выводу, что возможность в любое время связаться со своей общественной сетью, находясь в любом месте, открывает дорогу различным социальным изменениям [29]. Согласно Уэллману когда возможности кабинетного Интернета организовывать социальные сети приобретают мобильность, «переход к персонифицированному, беспроводному миру требует сетевого индивидуализма, свободы для каждого переключаться и свободно перемещаться между связями и сетями. Люди остаются соединенными друг с другом, но при этом каждый существует сам по себе, никто не привязан к рабочему месту или дому. Каждый человек отдельно обращается к своей сети за получением сведений, указаний, поддержки, совместной работы и ощущением общности» [30].
Согласно Уэллману, людям проще объединяться посредством многочисленных социальных сред, куда они ограниченно вовлечены, что, в свою очередь, ослабляет контроль за индивидом со стороны каждой среды и уменьшает их (сред) обязательность по отношению к благополучию индивида. Люди свободно переключаются с одной сети на другую, используя свои средства связи для выхода в нужную им сейчас общественную сеть. Это означает, что сетевой капитал — возможность пользоваться технологической сетью для связи с общественными сетями и использовать эти сети ради собственной выгоды — становится значимым в мобильном и вездесущем мире наряду с денежным и общественным капиталом. Кто знает, как получить доступ к общественному сетевому капиталу умных толп, окажется в выигрыше.
Технологии умных толп, похоже, уже меняют у некоторых ощущение места, как и восприятие времени, что можно увидеть в таких общественных местах, как тротуары, парки, площади и рынки, где все большее число физически соприсутствующих людей общаются с теми, кого там нет. Леопольдина Фортунати заключает, что многие итальянцы, ныне разговаривающие или передающие текст по мобильному телефону, «выкрали» общение из публичной сферы для личной сферы [31]. Фортунати считает, что, обратив свое внимание к личной сфере, итальянцы обесценивают негласные правила касательно участия в публичном пространстве общения.
Уэллман разделяет опасения Фортунати, что приватизация средств связи приведет к появлению общественных мест (публичных пространств), где «люди будут проходить мимо друг друга, не улыбаясь» [32]. Хаддон замечает, что более половины опрошенных в Италии, США и Германии отрицательно относятся к пользованию мобильным телефоном на людях; о подобном отношении свидетельствуют и наблюдения в Скандинавии. Хаддон связывает подобное общественное недовольство с тем, «как мобильные телефоны разрушают устроенные сферы приватности окружающих в этих публичных пространствах» [33]. Фортунати полагает, что «Двойственность присутствия/отсутствия в пространстве означает также перестройку ощущения принадлежности к месту одной из четырех классических опор чувства принадлежности (помимо принадлежности семье, стране и народу). Оно сейчас перерождается в чувство принадлежности к своей коммуникативной сети» [34]. Предположение Фортунати подтверждает наблюдение Ито Мидзуко представители токийского большепальцевого племени считают себя «присутствующими» в некоем собрании, если поддерживают связь с его участниками посредством текстинга.
Сейчас, в самом своем начале, «присутствие отсутствующих» многим представляется тревожным признаком последующего вырождения учтивости в человеческом общении. Вот что говорит об этом Фортунати:
«Каким образом искусственное общение могло потеснить общение естественное? Ответ прост. С появлением крохотного экрана мы уже перенесли свое внимание с естественного общения, начав делить его с просмотром ТВ. Поначалу мы учились разговаривать, одновременно глядя на телеэкран; позднее мы научилась отвечать на телефонный звонок, внезапно прерывая ведущийся с кем то разговор; это есть не что иное, как отвлечение внимание с межличностного общения на виртуальную беседу, беседу на расстоянии. Раньше мы вынуждали молчать членов семьи, чтобы иметь возможность смотреть телевизионную программу; теперь мы оставляем не у дел своего живого собеседника при разговоре по мобильному телефону, придавая находящемуся неизвестно где человеку больше значения по сравнению с тем, кто находится рядом. Таким образом, начавшееся не сегодня обесценивание естественного общения позволило нам исподволь присутствовать в пространстве и как очевидцам, и как пользователям мобильной связи».
Одни критики утверждают, что электронные средства связи создали искусственный мир, где люди проводят большую часть своего времени, сверхреальный развлекательный парк; пикселей, слоганов, комедийных телесериалов, спама и рекламы, нацеленных на то, чтобы потребитель не мог устоять перед искушением и как можно щедрее раскошелился. В своей книге «Виртуальные сообщества», вышедшей в 2000 году, я писал о взглядах представителей «франкфуртской школы» — философов Адорно и Хоркхаймера, усматривавших в СМИ средство психологической манипуляции потребителем культуриндустрии, поглощающей все подлинное, прибирающей к рукам все общественное и возвращающей все это людям в виде оплачиваемых сказок [35]. Более крайнюю позицию занял Жан Бодрийяр, чье описание «гиперреального» рисует нам мир зачарованных людей, которые попросту забыли, что окружающая их среда утратила свою реальность [36]. Гиперреальная информационная среда, по представлению Бодрийяра, есть конечное воплощение капитализма, производящего желание потребления простым манипулированием имитации происходящего. Сбыт людям верований, надежд и развлечений наряду с получением прибыли усмиряет и подавляет возможное сопротивление со стороны потребителя. Немногие жизненные потребности можно обратить в товар, зато это можно проделать с бесконечным числом знаков и послушным множеством знаков потребителей в гиперреальности.
Невольно приходит на ум Бодрийяр, когда оказываешься на Таймс сквер* или на перекрестке Сибуя или едешь по какому нибудь пригороду ночью, где во всех домах сквозь шторы окон пробивается голубой свет от телеэкранов. Я стал использовать слово «дезинформационно развлекательный» около десяти лет назад для описания соединения становящихся все более зрелищными СМИ с приватизацией и перекраиванием журналистики (прессы) индустрией развлечений на свой лад [37]. Разве можно отрицать, что подобный наиболее бесстыдный подход имеет место, принимая во внимание все большее укрупнение собственности СМИ, ширящийся захват интернета торговцами, низведение журналистики до примитивного уровня компаниями индустрии развлечений, владеющими ныне сетями вещания и газетами [38]? Но многосторонние информационные среды наделяют потребителя властью, которой никогда не обладали СМИ: властью создавать, обнародовать и обсуждать свои собственные точки зрения. Аудиторией печати, радио и телевидения были потребители, а вот аудиторией Интернета стали «пользователи» — сами себе хозяева. И самый важный вопрос по поводу этой новой перемены в связке власть знание состоит в том, подготовит ли она почву для противодействия, что удивило бы Адорно, Хоркхаймера и Бодрийяра, или же это очередной симулякр, симуляция противодействия тем, у кого на руках все «бабки».
* Часть Манхэттена на пересечении Бродвея и Седьмой авеню в районе между 42 й и 47 й улицами, где расположены многочисленные театры и кинотеатры, рестораны, отели. По праву считается одним из самых колоритных (и небезопасных) уголков Нью Йорка.
Многосторонние информационные среды не смогут выжить, если слишком многие иждивенцы станут пользоваться открывшимся всем доступом к вниманию окружающих. По иронии судьбы демократизация предоставленных многосторонними сетями возможностей публикации способна приговорить к смерти социальное киберпространство из за информационного мусора. Когда на пользователей услуги i mode обрушился вал «мобильного спама», отправлявшегося на их телефоны автоматическими номеронабирателями, оператору DoCoMo для возмещения убытков пришлось выплатить огромную сумму в 217 млн долларов [39]. Отсутствие «тени будущего» создает лазейки для злоумышленников. Огромные фабрики глобальной дезинформации заинтересованы в поддержании связей со своими потребителями. Спам, классический пример трагедии общей собственности, отнимает время и внимание у всех пользователей Интернета. Те, кого личная выгода заботит больше, чем ценность времени для Сети или отдельного пользователя, рассылают коммерческие предложения, многие из которых непристойны, одновременно сотням миллионам людей. Спам нарастает, так как поощряется теми немногими недальновидными жертвами, которые откликаются на подобные предложения. Иммунная система Всемирной сети сопротивляется, и был предложен ряд законов, но технология спама, похоже, упреждает принимаемые меры. Было бы очень горько, если бы совершенствуемый механизм сотрудничества многосторонних информационных сред оказался непригодным вследствие постоянного отказа от сотрудничества.
Самой серьезной угрозой со стороны умных толп представляется угроза человеческому достоинству. Наша волшебная информационная технология, как утверждают некоторые здравомыслящие критики, воплощает лишь одну часть человеческой природы — заграбастывающую, часть, наживающуюся на использовании людей как неких винтиков. Другие критики предостерегают, что восторженное приятие наших искусственных творений, умножающих силу мускулов и расширяющих возможности мозга, способно привести к утрате биологического тела — к «постчеловеческой» эре.

Симбиоз или отторжение ?
Жак Эллюль написал свою мрачную и пророческую книгу «Техника, или ставка века» ( La technique ou I ' enjeu du siucle ) в 1954 году, когда в мире едва ли насчитывался десяток ЭВМ. Эллюль остановился на соблазнительной опасности, порожденной тогдашним образом мыслей и действий. Этот образ мыслей оправдан в отношении того, что большинство из нас полагает технологией, но она невидима и не всегда связана с физическими устройствами. Понятие техники приложимо и к сфере власти, и к изготовленным человеком предметам (artefact): «совокупность навыков, посредством которых человек использует имеющиеся ресурсы для достижения определенных значимых целей» [40]. Рабство — техника, письменность — техника, власть — техника, паровая тяга — техника. Эллюль утверждает, что ключевыми чертами техники являются рациональность, искусственность, автоматизация технического выбора, самообогащение, монизм*, универсальность и автономия. Сообщество обладателей нательных компьютеров, сотрудничающих посредством автоматизированной репутационной системы вполне соответствует данным критериям.
* Монизм (греч. monos — один единственный) — способ рассмотрения многообразия явлений мира в свете единой основы (субстанции) всего существующего. Противоположности монизма — дуализм (признающий два независимых начала) и плюрализм (исходящий из множественности начал).
Эллюль считает, что техника занята переустройством мира и человеческих действий в нем. Он предостерегает: «Человеческую жизнь как целое не заполнить одной техникой. Там есть место для деятельности нерациональной и не поддающейся направленному упорядочиванию. Но столкновение техники с непроизвольно проявляемой деятельностью, нерациональной и не поддающейся направленному упорядочению, пагубно для такой деятельности». Эллюль вполне мог бы описывать здесь сверхсогласованную в своих действиях скандинавскую молодежь или сверхинформированные семьи Силиконовой долины; однако эти строки он писал полвека назад.
Как и Фуко после него, Эллюля глубоко волновало то, как люди усваивают технику и переделывают себя по ее подобию, воспитывают себя ради соответствия самым последним достижениям техники, ибо таким образом техника преуспела в ассимиляции людей на своем пути: «Техника ничего не может оставить нетронутым в лоне цивилизации. Ее заботит все. Техника, разрушающая все прочие цивилизации, — уже не просто некий механизм: это целая цивилизация».
По мнению Эллюля, техника не злая, а слепая сила, по своей природе побуждающая людей сосредоточивать все больше средств для совершенствования все более действенной и могущественной техники. Изначальное «огораживание общей собственности», начавшееся в Англии в 30 е годы XVIII столетия, указывал Эллюль, явилось следствием применения техники как в сельском хозяйстве, так и в области имущественного права. Крестьяне, владевшие немногочисленной скотиной, могли использовать общинные земли для выпаса и пахоты в обмен на оброк в виде части живности и урожая и выставления при необходимости ополчения местному господину. С приходом новых, рыночных отношений прежняя феодальная иерархическая система стала приобретать менее иерархические, но существенно более динамичные очертания. Крестьян стали сгонять с мест, прежде считавшихся общей собственностью, когда крупные землевладельцы — купеческие преемники феодальной знати — прибегли к новой, научной технике земледелия и начали копить новую метатехнологию — капитал. Согнанные крестьяне подались в города, где послужили рабочей силой технике производства, поначалу в текстильной промышленности, а затем повсюду. Техника перекраивает людские занятия для нужд более действенной техники, от «мрачных фабрик преисподней»* промышленной Англии до нательных информационных средств Силиконовой долины.
* Уильям Блейк, «Милтон» (1804), пер. К. Фарая.
Если бы Эллюль был жив сейчас, я полагаю, он окрестил бы микросхему воплощенной техникой и сказал, что внедрение микросхем во все вокруг есть конечное, зримое торжество техники над всеми человеческими ценностями, которые не поддаются измерению, упорядочению и механизации. Но больше всего встревожила бы Элюлля не сама техника, а неспособность человека защитить ценные качества жизни от безжалостного обмеривания, механизации и оцифровки техникой всего, включая сами основы жизни и процессы эволюции, биохимию мысли и чувства, а также создание искусственных форм жизни, полностью оторванных от мира живого. Техника позволила людям обрести силы, которыми мы еще несколько веков назад наделяли богов. Весь вопрос в том, хватит ли у нас ума использовать наши могущественные орудия без утраты чего то жизненно важного.
В 1967 году Льюис Мамфорд в книге «Миф машины» ( Myth of Machine ) предположил, что самым грандиозным и обезличивающим изобретением была не какая то осязаемая, зримая машина, а машина социальная, где люди представлялись винтиками ее иерархической системы, выполнявшими задания по возведению пирамид и небоскребов, империй и цивилизаций [41]. Истоки того, что он порой именует мегамашиной, Мамфорд усматривает в некоем доисторическом устроении, что полностью согласуется с Фуко. Мамфорд считает, что предводители опирающихся на силу мускулов людей, вожди охотников, объединились с предводителями тех, кто владел магией чисел. Астролог жрец сделал вождя помазанником божьим, а божественный царь поставил жреца во главе культа, распоряжавшегося жизнями подданных, — вот вам власть знание в действии.
При иерархическом устроении рабочей и военной силы и разбиении их задач на части все население можно было организовывать в виде социальных машин на строительство пирамид и завоевание империй. Освобождение жреческой знати для умственных занятий давало возможность наладить управление империей, а орудия имперских управленцев — числа и буквы — подготовили почву для более действенной организации (в представлении Фуко — дисциплины) и власти знания, приведших к распространению грамотности. Окажет ли объединенное виртуальной сетью большепальцевое племя некое противодействие иерархической мегамашине? Мы предполагали, какого рода тиранию могут породить умные толпы, но видим также, что письменность в руках месопотамских владык заложила основу демократии. Какого рода свободы может даровать разумное пользование мобильными и вездесущими информационными средствами?
Один из первопроходцев в изучении искусственного интеллекта — исследователь из MIT Джозеф Вейценбаум приложил выдвинутые Эллюлем и Мамфордом доводы непосредственно к будущему хорошо ему известной вычислительной техники. В появившейся в 1976 году книге «Возможности вычислительных машин и человеческий разум» { Computer Power and Human Reason ) Вейценбаум подчеркивает, что вычислительные машины воплотили наиболее машиноподобную сторону человеческой природы [42]. Он назвал это «экспансионизм [доел, imperialism] инструментального мышления», основываясь на хайдеггеровском представлении о технике как следствии человеческого стремления сделать мир средством для достижения целей [43].
Вейценбаум предостерегает от страшного заблуждения, что все человеческие проблемы вычислимы. Предчувствуя появление в последующие десятилетия добровольных киборгов, Вейценбаум говорит, сколь отвратительна сама попытка соединить нервную ткань живого существа («зрительную систему и мозг животного») с будущими вычислительными машинами. Учитывая, что часть устройства Wear Comp Стива Манна содержит ряд электродов, прикрепляемых к его телу для отслеживания сердечного ритма и других телесных отправлений, эра киборгов уже несколько лет как стала явью.
«Киборг», или «кибернетический организм» — понятие, которым Манн и прочие ревнители нательных компьютеров гордо характеризуют свои технически обогащенные возможности, говоря это без всякого смущения, подобно тому как если бы они говорили что носят очки или смотрят через микроскоп. По мере того как медицинская техника обеспечивает нас все теснее связанными с биологическими процессами организма механическими системами жизнеобеспечения и растущее число людей проводит все больше времени за общением с мыслящими приспособлениями, нарастает вал критической литературы, направленной против киборгов [44]. Один из критиков — Марк Дери в своей книге 1996 года «Скорость убегания: Киберкультура на рубеже веков» ( Escape Velocity : Cyberculture at the End of the Century ) утверждает, что отдельные киборговые субкультуры, представители которых именуют себя экстропийцами (в противовес понятию «энтропия») или послечеловеками, деятельно пытаются преодолеть плоть, выказывая чуть ли не мистическую веру в научные чудеса технологии [45]. Эти технофилы спрашивают, почему мы должны мириться с неудобствами, смертностью, ограниченностью разума и физической силы, свойственными человеческому телу, созданному в ходе биологической эволюции, теперь, когда мы, похоже, стоим на пороге создания более действенных заменителей жизненно важных органов. Разве не глупо, считают они, отказываться от изучения средств обретения бессмертия, когда вечная жизнь, вероятно, уже достижима для современной науки [46]? Дери предостерегает, что трансгуманизм может увести нас от привычной нам человечности в тот мир, где, как предсказывал Эллюль, мы будем подстраиваться под нашу ДНК, становясь винтиками беспрестанно потребляющей, разрастающейся, занятой производством прибыли машины.
Для меня привлекателен взгляд на киборговые сообщества Стива Манна как на союзы людей, надзирающих за своими техническими надстройками, однако скорость наступления средств протезирования заставляет с опаской относиться к будущему такого рода единения. В марте 2002 года британский специалист по робототехнике Кевин Уорвик ради дальнейшего совершенствования способов лечения повреждений спинного мозга вживил несколько сотен крохотных датчиков в ведущий нерв своей левой руки и подключил их к радиопередатчику, обменивающемуся сигналами с удаленным компьютером [47]. Эллюль сказал бы, что техника не прекратит свой натиск после излечения повреждений спинного мозга, а продолжит вторжение внутрь человеческих органов, все теснее сцепляя нашу нервную систему с техническим наружным скелетом сетевых компьютеров. Должны ли мы расстаться с частью своей человечности, чтобы парализованные могли ходить? Не стоял ли перед подобным выбором Фауст [48]?
Какие свойства плоти нужно и можно было бы оградить от соблазнов, порожденных техникой? Если кто то живет среди умных толп в виде киборга, как это изменит тех, кто остался в своем привычном облике, и как эти две стороны будут договариваться о сосуществовании? Научная фантастика XX века часто затрагивала подобные вопросы. В XXI веке киборги уже не персонажи фантастики. Поэтому не так уж и нелепо при нынешнем направлении научных изысканий звучат вопросы: насколько человечными будут наши правнуки и как наши нынешние решения скажутся на наших потомках?

Что нам надо знать ?
Прежде чем иметь возможность принимать разумные решения в отношении технологий умных толп, большинству из нас нужны более надежные и практические знания по следующим вопросам:
• Как регулировать мобильный Интернет, чтобы свобода нововведений и поощрение конкуренции не подрывали основ демократического общества?
• Смежная динамика кооперационных систем, естественных и искусственных.
• Познавательное, межличностное и общественное воздействие мобильных, повсеместных информационных сред.
• Как вездесущий доступ к мобильному Интернету и присутствующая непосредственно на местах информация могут изменить облик города?
Новые законы и установления пытаются превратить пользователей Интернета в пассивных потребителей. Недавние политические решения равняются на знакомый образец традиционных СМИ периода радиовещания — поставка «содержимого» (контента) подведомственными монополиям регулируемыми односторонними каналами к пассивным потребителям. Интернет рос и менялся, поскольку каждый узел, способный получать информацию, мог отправлять ее по общедоступной Сети, где крупные коммерческие предприятия мирно сосуществуют с миллионами некоммерческих или небольших коммерческих операторов связи. Пользователи Интернета будут не пассивными потребителями (consumer), a «производителями для себя» (prosumer)*, что было предсказано Олвином Тоффлером еще в 1980 е годы [49]. То, что новая информационная среда появилась из лона богатой новшествами и доступной всем общей собственности, не гарантирует сохранения такого порядка вещей; радио и телевидение в свое время тоже прибрали к рукам.
* Слово prosumer образовано Тоффлером из producer (производитель) и consumer (потребитель).
Законы и постановления конгресса США и FCC в ближайшие несколько лет разграничат традиционную модель вещания и пиринговую модель беспроводного Интернета. В дальнейшем политика США, по всей видимости, будет направлена на поддержку предпринимающихся во всем мире усилий по выработке международного соглашения об интеллектуальной собственности. Пока же принимаются решения в угоду крупным владельцам интеллектуальной собственности, с кабельных и телефонных компаний снимается ответственность за предоставление общего доступа, новые беспроводные технологии ограничиваются узкими полосами спектра, а остальная часть предоставляется в исключительное пользование владельцам лицензий, вложившим средства в устоявшиеся традиционные технологии [50]. И прогнозы таковы, что, пока не вступят в игру некие новые противодействующие силы и в США, как и во всем мире, не изменится подход к вопросам регулирования, мобильные и повсеместные технологии вообще не попадут в распоряжение умных толп, а найдут себе применение подобно тому, как это описано в научно фантастическом рассказе «Вышагивающие идиоты» ( The Marching Morons ) известного американского писателя фантаста Сирила М. Корнблата, где кучка сохранивших разум людей манипулирует слабоумным большинством [51].
Телекоммуникационная промышленность не единственная заинтересованная сторона, пытающаяся поставить заслоны нововведениям и превратить активных пользователей техники в пассивных потребителей заранее подготовленного содержимого. Голливудские киностудии, озабоченные тем, что приход телевидения сделает ненужным кинопроизводство, стремились разрушить возникающую новую информационную среду; их планы расстроил Уолт Дисней, которому надо было показывать свои фильмы по телевидению для получения средств на строительство Диснейленда [52]. Главный лоббист Американской ассоциации кинопроизводителей ( Motion Picture Association of America — MPAA ) в Вашингтоне, округ Колумбия, Джек Валенти боролся за запрет на продажу видеомагнитофонов потребителям, уверяя на слушании конгресс, что «видеомагнитофон для американской киноиндустрии — все равно что „бостонский душитель“* для одинокой женщины»; производителям электроники, в частности Sony , удалось отбить натиск Валенти [53]. Когда на горизонте замаячило цифровое телевидение, голливудские лоббисты (вновь возглавляемые Валенти) образовали Дискуссионную группу по защите прав телевещания ( Broadcast Protection Discussion Group — BPDG ) для проталкивания законодательства, которое похоронило бы будущие нововведения в сфере производства устройств связи, компьютерного оборудования и ПО с открытыми исходниками [54]. Я обратился к Кори Доктороу, работающему ныне в Фонде электронного порубежья, существующем на средства граждан общественной организации, за разъяснениями по поводу недавней, мало освещаемой в печати, но грозящей неприятностями лоббистской кампании. Вот что он сказал:
* Между июнем 1962 го и январем 1964 го в Бостоне были убиты 13 пожилых женщин, все изнасилованы и задушены. В преступлении признался задержанный в 1965 г. за изнасилование Альберт де Салво, хотя причастность его так и не была доказана. Он был приговорен к пожизненному тюремному заключению за другие, связанные с изнасилованием, но не с убийством преступления и позднее заколот ножом одним из заключенных.
«Несмотря на то что видеомагнитофоны не погубили кинопроизводство, а на самом деле стали основным источником доходов для голливудских киностудий, те вновь опасаются, что цифровое телевидение позволит всем желающим обмениваться фильмами по Интернету. Группа BPDG просит американский конгресс разработать обязательную норму, которая дала бы Голливуду право налагать вето на любую будущую технологию, предоставляющую возможность взаимодействия с цифровым телевидением» [55]. Это означает, что любой будущий изобретатель технологий, которую можно было бы использовать совместно с цифровым телевидением, должен пообещать, что его изобретение не будет внедрен в компьютер, пока не получит одобрения Голливуда; если он не даст такого юридически обязательного согласия, то не сможет получить разрешения на производство самого устройства. Устройства цифрового телевидения и компьютеры имеют общую технологию, так что закон по защите цифрового телевидения предоставит Голливуду полное право распоряжаться техническими нормами на проектирование будущих компьютеров. Голливуд не хочет какого бы то ни было ПО с открытыми исходниками, работающего со стандартом цифрового телевидения, поскольку цифровое телевидение позволяет модификацию со стороны пользователей. Голливуду не удалось закрыть прежние технологии благодаря противодействию производящих эти технологии компаний, но на этот раз они все заодно.
Обязательная норма, предложенная BPDG , лишь первый шаг. Приемники цифрового телевидения будут иметь также аналоговый вход, куда можно подключить аналого цифровые преобразователи и обойти всю ту защиту, что побудило ААК просить Комитет по юридическим вопросам Палаты представителей сената издать второй указ, требующий оснащения всех аналого цифровых преобразователей «микросхемой полицейским», которая бы проверяла цифровые водяные знаки, указывающие, что преобразователь используется для оцифровки защищенных авторским правом произведений [56]. «Микросхема полицейский» имеет право выключить проштрафившееся устройство. Если вы записываете на видео первые шаги своего ребенка, а на заднем плане по телевизору идет мультфильм про Микки Мауса, то «микросхема полицейский» выключит ваш видеопроигрыватель. Если вы разговариваете по мобильному телефону, идя по улице, а кто то едет на машине, откуда через открытое окно слышится передаваемая по радио защищенная авторским правом песня, «микросхема полицейский» тотчас отключит ваш телефон.
Наконец, Голливуд призывает к переделке Интернета, чтобы прекратить пиринговый файлообмен, что равносильно предложенному запрету на децентрализованную коммутацию пакетов в пользу централизованных сетей, где можно следить за нарушениями.
Недавние юридические и подзаконные акты явились первыми шагами пока успешной кампании по закрытию прежде свободного Интернета и возвращению к временам существования трех телевизионных сетей и одной телефонной компании, когда заказчики были потребителями и никто не покушался на прибыли монополистов и не бросал вызов старым технологиям [57]. На этот раз динозавры осознают исходящую от млекопитающих угрозу и показывают всю прыть, чтобы защитить себя. Большинству людей не ясно, что стоит на кону в этой игре, а журналисты, которые могли бы известить нас об этом, — работают на этих самых динозавров.
Право граждан потреблять многообразную информацию, как и право распространять свою собственную, относится в США к основополагающим общественным благам. Профессор Йельской школы права Ёхай Бенклер писал в 2000 году о важности различных информационных сред в связи с гарантирующей гражданские свободы Первой поправкой к Конституции США:
«Ряд дел, где Верховный суд рассматривал вопросы регулирования для различных информационных сред, привел суд к пониманию того, что децентрализация производства информации и есть та политика, которая служит главным для Первой поправки ценностям. Существо вопроса выразило заявление судьи Блэка* по делу США про тив Associated Press ** 1945 года, поскольку нашло отражение в других делах подобного рода — Вещательная компания Red Broadcasting Co . против FCC (1969) и двух делах Turner Broadcasting System Inc .*** против FCC 1994 и 1997 годов — что главным для отстаиваемых Первой поправкой ценностей является наша гарантия «широчайшего распространения информации от различных и противоборствующих источников» [58].
* Хьюго Лафайетг Блэк (1886 1971), юрист, член Верховного суда США в 1937 1971. Был одним из нескольких членов Верховного суда, назначенных президентом Ф. Д. Рузвельтом и придерживавшихся либеральных взглядов.
** Associated Press — крупнейшее информационное агентство США, кооперативное объединение газетных издателей. Основано в 1848, Нью Йорк.
*** Тед Тернер (род. 1938) — американский предприниматель в области спутникового и кабельного телевидения. Владеет развлекательной станцией TBS (Turner Broadcasting System), каналами CNN (Cable News Network), TNT (Turner Network Television), сетью CNN Radio и др. Покровительствует спорту и экологическому движению.
За два столетия до Бенклера Джеймс Мэдисон ( Madison ) написал слова, высеченные на мраморе слева от главного входа в Мэдисон Билдинг, одного из зданий Библиотеки конгресса: «Народное правительство без осведомленности народа и без средств ее обеспечения — это всего лишь пролог к фарсу или трагедии, а возможно, и к тому и другому разом. Знание всегда будет править невежеством, и люди, намеревающиеся править собою сами, должны вооружить себя силой, которую дает знание».
Если политические решения предоставляют людям свободу в создании новых разновидностей умных толп, наиболее важные для себя знания проектировщики и пользователи технологий умных толп могли бы почерпнуть из тщательного изучения динамики кооперации. Хотя междисциплинарные исследования, рассмотренные в главах 2 и 3, свидетельствуют о широкой основе для совокупности подобных знаний, зияющие пустоты среди того, что мы знаем, достаточно велики, чтобы можно было различать более высокие уровни сотрудничества и мир, где ничто не работает так, как задумывалось, и никто не знает почему. Прежде чем пытаться строить системы социального учета, мы должны осознать, что только начинаем постигать то, как они работают и как их могут обмануть.
Создателям компьютеризированных репутационных систем следует признать самоуверенность, сквозящую в самой их идее. Хотя начальный анализ репутационных систем на сетевых рынках вселяет некоторую надежду на разработку автоматических систем социального учета, здравый смысл все же говорит о том, что, когда дело касается определения надежности людей, ошибки могут несправедливо повредить репутации добропорядочных граждан или, наоборот, повысить уровень доверия к изощренным обманщикам. Такое, пока еще не нашедшее количественного выражения, поведение, как раскаяние (искупление), возмужание и другие разновидности развития личности, недостаточно полно представлено математическими моделями репутационных данных. По мнению Эллюля, Вейценбаума и согласно большинству религиозных систем, не всякую часть человеческой природы можно и нужно оцифровывать.
Учитывая возможную значимость подобного знания для стоящего на грани самоуничтожения человечества, широкие исследования динамики кооперации, управления общими природными ресурсами, а также возможностями и пределами систем социального учета способны принести огромную пользу общей собственности и новаторским частным предприятиям.
Познавательное и социальное воздействие мобильных и вездесущих технологий во многом нам неведомо, вероятность отрицательных побочных эффектов велика, а вероятность появления эмерджентного поведения почти стопроцентная. Прежде чем отдельные граждане, целые семьи или сообщества смогут решать, как им перенимать, использовать, ограничивать или продвигать возникающие технологии, необходимо располагать более полной информацией о том, что творят с нашими умами и обществом мобильные и вездесущие информационные среды.
Нам надо больше знать о том, как мобильные и вездесущие информационные среды меняют жизнь людей в городах, поскольку эти изменения уже налицо. Стивен Джонсон в своей книге «Возникновение» ( Emergence ) сообщает, что «города, подобно муравьиным колониям, обладают неким видом эмерджентного разума: способностью хранить и извлекать информацию, распознавать и отвечать на черты человеческого поведения» [59]. Роение, обеспечиваемое текстингом и мобильной телефонией, беспривязным повсеместным доступом к Интернету, сориентированными по месту услугами и читаемой устройствами информацией, связанной с определенными местами, знаменует лишь начало существенных перемен в использовании людьми городского пространства.
«Еще до появления беспроводного доступа мы видели, как люди покидали свои помещения и шли работать в парк с переносными компьютерами и сотовыми телефонами, — говорил мне Энтони Таунсенд, тот самый ученый из Центра по изучению города им. Тауба при аспирантуре коммунального хозяйства им. Вагнера в Нью йоркском городском университете и соучредитель сети NYCWireless , с которым мы встречались в главе 6. Когда я позвонил Таунсенду, чтобы поговорить о местных беспроводных сетях, речь у нас зашла и о том, как перемены в привычках общения влияют на жизнь людей в городах. Мне были известны его высказывания на этот счет: «Современный город конторских высоток в равной мере порождение телефона, децентрализации производства и переноса жилищ в пригороды» [60]. Точки беспроводного доступа к Интернету, предоставленные сетью NYCWireless в нью йоркском парке на площади Вашингтона в 2001 году и в парке Брайант в 2002 году, меняют подход работающих поблизости людей к своей работе — они становятся более жизнерадостными по сравнению с тем временем, когда человек томился в четырех стенах.
Занимаясь изучением города, Таунсенд видит таящиеся в нем возможности и опасности. «Получение сведений посредством привязанных к месту услуг зависит от того, кто распоряжается касающейся вашего сообщества информацией. Направляясь в Гарлем, получаю ли я сведения от жителей Гарлема, или от расположенной в калифорнийском округе Санта Клара поисковой машины Yahoo !, или от оператора Verizon , или от «Желтых страниц» (Yellow Pages)* [61]? Таун сенд полагает, что роение уже привело к ускорению городского метаболизма и столь широкое распространение мобильных устройств и общегородских информационных структур создало новые виды обратной связи, названные им «городами реального времени». Он предостерегает градостроителей, что «централизованному подходу не угнаться за меняющимся городом, не говоря уже о разработке планов, которые принесут желаемые результаты» [62].
* Yellow Pages, оперативно обновляемые справочники адресов в Сети.
Уильям Дж. Митчелл, профессор архитектуры MIT , еще в 1995 году предсказывал, что мобильные, повсеместные и нательные информационные среды превратят будущие города в еще более сложные по сравнению с нынешними информационные системы. В книге «Город битов — пространство, место и инфострада» ( City of Bits — Space , Place and the Infobahn ) Митчелл доказывает, что разработчики и проектировщики должны думать о том, в каких условиях хотели бы жить люди, а не только о разбивке улиц и установке оптоволоконных кабелей [63]. В 2001 году Митчелл отметил, что пользование мобильными телефонами облегчает роение тем, кто «посредством своей электроники доставляет нужные сведения в нужное время, указывает направление движения к нужному месту и сообщает, что там можно встретить по прибытии. В модели „города роя“ SwarmCity.org вехи представляют собой физические места, которые (вероятно, на время) обзавелись рядом ведущих в их сторону электронных указателей. А темные заводи — это как раз не имеющие указателей места» [64]**.
** Митчелл рассматривает две крайние модели организации местопребывания — «город кадка» и «город рой». В первом случае все «мозги» сосредоточены в одном месте, связанные сетью проводов. На примере нападения террористов 11 сентября 2001 г. как раз две башни близнеца и предстают такой «кадкой», а таранящие их террористы — «роем».
Пополнение городов динамичной, связанной с местом информацией изменяет их, но без соответствующего знания динамики таких перемен и того, какие перемены хотелось бы видеть людям в своей жизни, нет никакой уверенности, что новые виды использования техники связи улучшат ощущение от жизни в городе. Нам надо понять перемены в ощущениях пешеходов, вызванные роением, уяснить, как люди предпочитают трудиться при наличии беспроводного доступа к информации и связи непосредственно с переносных компьютеров, и суметь уравновесить технические и политические вопросы при согласовании стандартов распространения информации. Если бы нам удалось это понять, технология умных толп дала бы не только надзор, киборгов, склонных к стадному поведению потребителей подростковой культуры и роящихся террористов. Зная наперед, что мы делаем, мы, пожалуй, добились бы укрепления сотрудничества посредством инфраструктуры умных толп, благодаря чему самозабвенные мечтатели вместо оружия превратили бы компьютеры в телескопы ума.

Усилители сотрудничества
Зачем нам вообще сдалась технология умных толп при всех таящихся в ней опасностях, угрозах и ловушках?
Ответ тот же, что был дан на подобные вопросы в отношении языка, письменности и книгопечатания: создание пополняющих знания технологий и их применение к ширящейся совместной деятельности неотделимы от самого понятия человека. Занимающийся когнитивистикой Энди Кларк полагает, что люди уже побывали киборгами, «не в смысле простого объединения плоти и проводов, а как человеко технические симбионты: мыслящие и рассуждающие системы, чей ум и самость (я) охватывали собой биологический мозг и небиологическую цепь» [65]. Под «небиологической цепью» Кларк подразумевает сочетание внешних технологий и внутренних умственных навыков, занятых кодированием и обменом знаниями посредством букв, чисел и образов. Кларк именует эти информационные среды и грамотность, позволяющую их широко использовать, «усовершенствованиями умственной оснастки», которые не только расширили человеческие познавательные возможности, но и преобразили их.
Кларк полагает, что будущие познавательные (когнитивные) технологии еще больше затруднят проведение грани между орудием и пользователем: «Что это за технологии? Они объемлют мощное переносное оборудование, связующее пользователя со все более восприимчивой Всемирной паутиной. Но они объемлют еще, что, пожалуй, важнее, постепенное совершенствование и взаимосвязь многих повседневных вещей, населяющих наши жилища и учреждения». Соображения Кларка согласуются с предположением, что умные толпы в компьютеризованных средах могут изменить сам образ мыслей людей и функционирование цивилизации, подобно тому как посредством печатного станка, грамотности, научного метода и новых общественных договоров удалось преобразовать феодализм в модернизм*. Просвещенный рационализм имеет свои пределы, но причина, по которой его назвали просвещением, в том, что перемены, ставшие возможными благодаря систематическому употреблению рационализма при поддержке математики, приблизили нас к более демократичному и человечному миру. Люди при поддержке познавательных технологий учились по новому мыслить — учились становиться новыми людьми.
* Имеется в виду эпоха Нового времени, а не направление в искусстве.
Было бы неверно, считает Кларк, ограничивать «человеческую природу» тем, что люди обычно являли собой, поскольку «биологически правильная работа необычайно гибкого мозга, которым мы наделены от природы, непременно включает привлечение и использование небиологических опор и подмостей. Как никакое иное создание на этой земле, люди предстают врожденными киборгами, механизмом, подогнанным и заведенным таким образом, чтобы при необходимости принять вид разветвленной познавательной и вычислительной архитектуры, чьи границы выходят далеко за пределы кожи и черепа». Кларк не ставит точку, а возвещает открытие нового поля деятельности для когнитивистики — изучение динамики симбиоза человека и техники. «Уяснение того, что отличает человеческий рассудок, тем самым подразумевает уяснение взаимодополняющего вклада биологии и технологии в широком смысле, как и образы причинного и совместного эволюционного воздействия их друг на друга».
«Совместная эволюция» — эти слова представляются мне здесь ключевыми. Если Хайдеггер, Эллюль и Вейценбаум изображают теневую сторону технологии в виде продолжения откровенно механической и эксплуатирующей части человеческой природы, то Кларк, пожалуй, предлагает дополняющий взгляд на тот же самый предмет. Вероятно, сделка между угрозой и возможностью, обусловленная нашей производящей орудия природой, оказывается не игрой с нулевой суммой, а направленным на удержание равновесия действием. Конечно, мы бы не имели персональных компьютеров с графическим интерфейсом для освоения Всемирной сети, если бы машины, явившиеся в мир в качестве оружия, не были перепрофилированы теми, кто разглядел в них «усовершенствования умственной оснастки». Первую электронную цифровую вычислительную машину создали подрядчики Министерства обороны США для проведения расчетов артиллерийского и ядерного оружия, но она была переделана в нечто совершенно иное кучкой идеалистов, убежденных, что вычислительные машины помогут людям в их умственной работе [66].
Ванневар Буш, возглавлявший в США во время Второй мировой войны научную работу в области вооружений, увидел, как коллективный труд ученых во всем мире пополняет знания с такой скоростью, что уследить за ростом объема знаний человечества в будущем может стать неразрешимой задачей. В пророческой статье, напечатанной в июле 1945 в журнале Atlantic Monthly под названием «Как нам видится» ( As We May Think ) Буш предложил технологию, которая помогла бы людям ориентироваться в потоке знаний [67]. Буш высказал плодотворную идею, что нам необходимо создать машины для управления знаниями, накопленными добывающими знания технологиями.
Первые исследования в области вычислительной техники, проводившиеся при поддержке государства и промышленности, были сосредоточены на том, как превратить огромные, обладающие малой вычислительной мощью ЭВМ 1950 х в «искусственный разум». Специалисты по вычислительной технике и продавцы первых коммерческих ЭВМ видели в этой технологии сугубо силовое устройство, сваебойную машину для расчетов, двигатель внутреннего сгорания для обработки данных. Ликлайдер и Энгельбарт, глядя на простые ЭВМ начала 1960 х, видели, что однажды они могут стать чем то большим, нежели сваебойными или счетными машинами, — усилителями человеческого ума, а не его заменителями.
Ликлайдеру, изучающему биоакустику ученому из MIT , представился случай поработать с первой ЭВМ, позволявшей программисту напрямую взаимодействовать с ней [68]. Беседуя с Ликлайдером в 1983 году, я поинтересовался у него насчет тогдашних впечатлений, и он сказал: «Я пережил своеобразное обращение в веру. PDP 1 заронила во мне мысль о том, как люди и подобного рода машины могли бы работать в дальнейшем, но я поначалу даже не мог вообразить, что когда то у каждого появится возможность иметь свой персональный компьютер». Он увидел в этих новых компьютерах непревзойденных соискателей на роль сверхавтоматизированных библиотечных хранилищ, которые предсказывал Ванневар Буш. Появившаяся в 1960 году статья Ликлайдера «Симбиоз человека и машины» ( Man — Machine Symbiosis ) рассматривала вычислительные машины не как заменителей или слуг, а как товарищей человеческого разума: «Надеюсь, что уже не за горами время, когда человеческий мозг и ЭВМ будут крепко связаны друг с другом, так что образовавшееся товарищество обретет силу мысли, недоступную прежде никому из людей, и возможность обрабатывать данные, недоступную нынешним машинам» [69].
Его слова остались бы незамеченными, если бы запуск советского спутника не вынудил Министерство обороны США создать ARPA для обкатки сумасшедших идей, которые могли бы возникнуть в ходе обычных изысканий. Ликлайдера в 1962 году пригласили в ARPA возглавить отдел методов обработки информации ( Information Processing Techniques Office — IPTO ), где он содействовал созданию новаторских технологий, которые не привлекали производителей обычных компьютеров — графического интерфейса, персонального компьютера и вычислительных сетей [70]. Трудности, которые предстояло преодолеть при создании подобного товарищества компьютера и человека, лишь отчасти касались вопроса разработки более совершенных вычислительных машин и уяснения механизма взаимодействия человеческого ума с поступающей к нему информацией. Самое главное касалось не мозга и не технологии, а организационной перестройки, неизбежной при новом взгляде на вещи. Как оказалось, другой, столь же нестандартно мыслящий ученый из Калифорнии Дуглас Энгельбарт бился над подобной задачей уже не один год.
Энгельбарт, ставший ветераном Второй мировой войны в 25 лет, был на фронте оператором радиолокационной установки. Прочитав статью «Как нам видится» в ожидании корабля, который должен был доставить его домой с тихоокеанских полей сражений, он понял, что послевоенному миру придется решать задачи невиданной сложности. После возвращения с войны он стал работать инженером в тех местах, которые затем окрестят Силиконовой долиной, но в ту пору там раскинулся крупнейший в мире фруктовый сад. Однажды, а было это в 1950 году, по пути на работу его осенило, что компьютеры вполне могли бы отображать информацию на экранах электронно лучевых трубок подобно радару и что с помощью таких, особым образом устроенных, приспособлений по работе с символами можно было бы решать сложные задачи. С самого начала он видел, как объединением языков, методологий и машин достигаются новые способы мышления, общения, сотрудничества и обучения. Значительная часть здесь относилась к социальной сфере, а значит, была немеханической. Не найдя поддержки у специалистов и производителей ЭВМ, Энгельбарт пишет свою новаторскую статью «Концептуальная основа расширения человеческого интеллекта» ( A Conceptual Framework for the Augmentation of a Man ' s Intellect ), чтобы растолковать, о чем идет речь [71]. Энгельбарт привлек внимание Ликлайдера. ARPA взялось поддерживать лабораторию в Стэнфордском исследовательском институте { Stanford Research Institute — SRI ), именуемую Центром по изучению возможностей расширения разума ( Augmentation Research Center — ARC ), где Энгельбарт с группой единомышленников, в состав которой входили инженеры, программисты и психологи, приступил к созданию вычислительной машины, знакомой нам сейчас.
Я поддерживаю связь с Энгельбартом с нашей первой встречи в 1983 году. Его расстраивало, что основное внимание людей в его видении привлекало самое простое — создание компьютеров, способных расширить умственную деятельность, и почти не интересовало самое трудное — постижение того, как люди могут «повысить коэффициент умственного развития (IQ) своих организаций». Изменить прежние привычки мышления и общения оказалось значительно труднее, чем создать мультимедийные суперкомпьютеры и заложить основы Интернета. Энгельбарт одним из первых пришел к пониманию того, сколь иное знание потребуется новым путям сотрудничества по сравнению с тем, что необходимо при создании микросхем или написании программ.
Пока производители вычислительной и телекоммуникационной техники вели борьбу за исчисляемые триллионами долларов контракты, дух сотрудничества самостоятельно отыскивал себе дорогу. После того как лопнул пузырь неоправданно раздутых активов интернет компаний и телекоммуникационных компаний, появление новых добровольных совместных ресурсов от SETI @ home до блоггов со всей очевидностью показало, что крупное размещение акций компании ( IPO *) не единственная причина, побуждающая людей к совместной работе.
* Initial public offering, первичное размещение акций (на фондовом рынке); поскольку на первую продажу обычно предлагаются акции небольших, молодых компаний, риск по этим акциям достаточно велик.
Приложим ли рост доходности капиталовложений, описываемый законами Мура, Меткафа и Рида, к сотрудничеству помимо сферы программного обеспечения и электронной торговли? Какая теория или метатехнология могла бы заложить основы человеко технической совместной эволюции, которая бы не выглядела безнадежно детерминированной, наивно утопической, бесстыдно своекорыстной или зависимой от исключающей своекорыстие благотворительности?
Если Остром, Аксельрод, Фуко, Ликлайдер и Энгельбарт внесли существенный вклад в создание новой теории усиления сотрудничества, то Роберт Райт обеспечил основу для сведения воедино их вклада. В своей книге «Ненулевость: логика человеческой судьбы» ( Nonzero : The Logic of Human Destiny ) он прикладывает к истории цивилизации ту же самую теорию игр, которую привлек Аксельрод для объяснения биологических и социальных явлений [72]. Райт пришел к спорному заключению, что люди на протяжении всей истории овладевали все более сложными играми с ненулевой суммой, опираясь на технические средства наподобие паровой машины и алгоритмы, а также метатехнологии вроде денег и конституции. Райт избегает слова «сотрудничество» (кооперация), поскольку проводимые им исследования опираются на примеры, где участие в играх с ненулевой суммой не является сознательно кооперативным. Я пользуюсь понятием «умные толпы» потому, что, по моему мнению, настало время для объединения сознательного сотрудничества с бессознательным взаимным альтруизмом, коренящимся в наших генах. Технологии мобильной связи и вездесущих компьютеров могли бы поднять на новый уровень разыгрывание описываемых Райтом игр с ненулевой суммой.
Вспомним, обратившись к главе 2, что суть игры с нулевой суммой заключается в том, что победителю достается все. Если есть победитель, значит, есть и проигравший. Игры наподобие дилеммы заключенного обладают плавной градацией платежей и штрафов. В некоторых играх с ненулевой суммой все игроки оказываются в выигрыше от сотрудничества. Когда все больше людей играют во всеусложняющиеся игры, это приводит к возникновению новых городов, отраслей знаний, архитектурных шедевров, рынка и здравоохранения. Райт пишет, что «культурная эволюция помогла обществу за 20 тысяч лет преодолеть ряд ступеней. И сейчас преодолевается очередная ступень».
Мир никогда не был и, похоже, не станет абсолютно счастливым. Полностью конкурентные игры с нулевой суммой сосуществуют со всеусложняющимися играми с ненулевой суммой. Мы объединяемся для поимки крупной дичи, а затем деремся из за дележа. Люди не перестали совершать злодеяния после того, как печатное слово сделало возможным становление науки и демократических национальных государств. По прежнему кому то на долю выпадают чудовищные страдания, и остается огромная разница в благосостоянии и возможностях, и вместе с тем все больше людей становятся все более обеспеченными, здоровыми и политически свободными, чем когда либо. Культурная эволюция Райта вовсе не утопическая идея, хотя и рассчитывает на то, что движется культурная эволюция в положительную сторону — чем больше людей убеждаются в том, что могут извлечь для себя выгоду выказыванием доверия и сотрудничеством, тем больше усилий они будут вкладывать в совместный труд и содействовать тому, чтобы другие подхватили их почин. Я считаю, что, располагая верным знанием, мы сможем осознанно управлять тем, что Райт называет неосознанной человеческой склонностью, которая и двигала культурную эволюцию.
Некоторые технологии, как считает Райт, могут побудить человеческое общество к перестройке с более высоким уровнем сотрудничества. В качестве примера Райт приводит шошонов, коренных американцев, живших в местах без крупной дичи, но изобилующей чернохвостыми зайцами* в определенную пору года. Из за суровости местных условий у шошонов преобладала простая форма общественной организации, где каждая семья сама заботилась о собственном пропитании. Но когда появлялись зайцы, семьи образовывали более крупное объединение для того, чтобы управляться со слишком большим для одной семьи орудием — огромной сетью. Охотясь сообща, шошоны могли такой сетью поймать больше белковой пищи в расчете на человека, чем при охоте врозь. Райт утверждает, что «изобретение подобных технологий — технологий, облегчающих или поощряющих взаимодействие с ненулевой суммой, — неотъемлемая черта любой культурной эволюции. Новые технологии создают новые возможности для образования положительных сумм. И люди исхитряются, как могут, чтобы добыть эти суммы, а в итоге меняется общественное устройство».
* Калифорнийский чернохвостик (Lepus californicus) имеет очень длинные уши с черными кончиками. Обитает на западе Северной Америки.
Райт отмечает, что люди, взаимодействующие с выгодой друг для друга, не всегда отдают отчет в своем сотрудничестве; он приводит свидетельства эволюционных психологов в подтверждение того, что неосознанное сотрудничество — подобно любви и неприязни — коренится в генах:
«Естественный отбор через эволюцию „взаимного альтруизма“ наделил нас различными влечениями, которые, какие бы теплые чувства они ни вызывали, предназначены для решения сугубо практической задачи — осуществления выгодного обмена.
К этим влечениям относятся щедрость (выборочная и осмотрительная); признательность, когда человек чувствует себя обязанным; растущая приязнь и доверие к тем, кто показал себя надежным партнером (их еще именуют друзьями). Эти чувства и поведение, которому они содействуют, присущи всем культурам. И причина, похоже, в том, что естественный отбор «распознал» логику с ненулевой суммой прежде самих людей. (Даже обыкновенные и карликовые** шимпанзе, наши ближайшие родственники, от природы склонны к взаимному альтруизму, а ведь еще ни один из этих представителей не показал твердого владения теорией игр.) Некоторая степень общественного устройства уже заложена в наших генах…
** Карликовые шимпанзе (лат. pan paniscus), называемые также бонобо, которых иногда выделяют в самостоятельный род, сходны с человеком по генетическим и биохимическим показателям. Происходят из Экваториальной Африки к югу от р. Конго.
В жизни охотников собирателей нравственное негодование прекрасно действует в качестве противообманного средства. Оно удерживает нас от проявления щедрости к непорядочным партнерам, тем самым оберегая от дальнейших попыток с их стороны пользоваться вами; а ваше возмущение поведением этих обманщиков побудит остальных быть с ними неприветливыми, так что жить постоянным обманом станет весьма затруднительно. Но по мере усложнения общества людям приходится обмениваться благами и услугами с незнакомыми людьми, так что такого рода возмущения один на один уже недостаточно; нужны новые противообманные технологии. И, как будет видно, они появлялись раз за разом — посредством культурной, а не генетической эволюции».
Культурные новшества, перестраивающие социальное взаимодействие в связи с новыми технологиями, представляют «социальные алгоритмы, направляющие пользование технологией». Райт называет подобные социальные методологии метатехнологнями. Наверное, молва и репутации — те методологии, которые возникли из речи. В Средние века метатехнологии капитализма — деньги, банковское, финансовое дело, страхование — вынудили иерархическое устройство феодального общества перестроиться на новый способ организации общественной деятельности: рыночный. «Метатехнология капитализма объединением денег и письма высвободила невиданную общественную силу». Райт утверждает, что возникший купеческий класс ратовал за демократические средства правления не из сугубо бескорыстных (альтруистических) побуждений, а ради свободы торговли и заключения сделок. Таким образом влиятельные крути стремились защитить и расширить свою власть, однако новые технологии постоянно создавали возможности для перемен во власти, и на каждой ступени, от возникновения письма до появления Интернета, происходит все большая децентрализация власти: «По моему мнению, новые информационные технологии вообще, а не только деньги и письменность зачастую приводят к децентрализации власти, на что власти взирать спокойно не могут. Отсюда и смутные времена истории, включая и современную эпоху».
Мы сейчас как раз и вступаем в упомянутое Райтом смутное время. Метатехнологии, способные отвести исходящие от умных толп угрозы, направив их силу в созидательное русло, пока еще полностью не сложились. По моему убеждению, мы вместе можем творить чудеса, стоит достаточному числу из нас научиться этого добиваться. Как бы выглядела новая грамота сотрудничества? Технологии и методологии сотрудничества пребывают сейчас в зародышевом состоянии, и появление демократических, дружеских, разумных новых форм общежития зависит от того, как люди определят, усвоят, преобразуют и перестроят новые информационные среды после того, как они покинут своих разработчиков, — так было испокон веку.
Не превратятся ли в ближайшие несколько лет нарождающиеся умные толпы в пассивных, хоть и мобильных, потребителей некоего нового, управляемого сверху средства массовой информации? Или же утвердится инновационная общественная собственность, где многие потребители будут иметь право творить? Смыкание технологий умных толп неизбежно. С тем, как мы решим использовать эти технологии и как власти позволят нам пользоваться ими, далеко не все ясно. Будут или это технологии сотрудничества или же дезинформационно развлекательная машина? В ближайшие несколько лет все и решится. Как раз сейчас, когда сфера новых информационных сред еще не приобрела своего окончательного вида, столь важны наши знания и действия.