Бодрийар Ж. Америка

ОГЛАВЛЕНИЕ

DESERT FOR EVER(1)

Закаты в виде гигантских радуг, неугасающих в течение целого
часа. Времена года здесь утратили смысл: утро - это весна, полдень
- лето, а ночи пустыни - зимние холода, которых здесь никогда не
бывает. Что-то вроде упраздненной вечности, когда год обновляется
ежедневно, И так будет каждый день, каждый вечер будет эта радуга,
в которой свет, царствовавший в течение дня сплошным потоком,
вечером, прежде чем угаснуть, опять распадается на все свои
составляющие. Теперь это уже цвета мгновенной радуги, вспыхивающей
на ветру, на гребне волн Тихого океана.
Неизменно благоприятный климат, дарованная природой милость
дополняет сказочное богатство, которым обладают люди.
В этой стране нет надежды. Даже мусор здесь экологически
whqr, а движение бесшумно и умиротворенно. Латентное, лактальное,
летальное - такова здесь текучесть жизни, знаков и посланий,
подвижность тел и машин, таков золотистый цвет волос и пышный рас-
----------------------------------------
(1) Пустыня навсегда (англ.).
[198]
цвет экологически чистых технологий - все это заставляет европейца
грезить здесь о смерти и об убийстве, о мотелях для самоубийства,
об orgy и cannibalism,(1) чтобы объявить шах этому совершенству
океана, света, этой невероятной беззаботности жизни,
гиперреальности всех находящихся здесь вещей.
Вот откуда берется фантазм, что земная кора дает трещину,
после чего земля погружается в воды Тихого океана, и это конец
Калифорнии, ее преступной и скандальной красоте. Ибо невыносимо
оказаться живым по ту сторону тяжести бытия, в неповторимой
изменчивости неба, прибрежных скал, серфинга, пустынь, в
единственно возможной гипотезе счастья.
Но сам сейсмический вызов - это тоже только флирт со смертью,
и он является частью природных красот, подобно истории или теории
революции, гиперреалистический отзвук которых замолкнет здесь
вместе со скромным обаянием предшествующей жизни. Все, что
остается здесь от настойчивых исторических требований, - это
граффити на пляже, обращенное в открытое море и взывающее не к
революционным массам, а к небу, водному простору и прозрачным
божествам Тихого океана:

PLEASE, REVOLUTION!

Не случайно ли самая крупная военно-морская база, база 7-го
Тихоокеанского флота, который воплощает мировое американское
господство и является самой мощной военной силой в мире,
оказывается частью этой дерзкой красоты? Именно здесь, где веет
прекрасная магия Санта-Аны, из-за гор прилетает ветер
----------------------------------------
(1) Оргии и каннибализме (англ.).
[199]
пустыни и, чтобы остаться на четыре или пять дней разогнать туман,
заставляет гореть землю, искриться море и слепить людей, привыкших
к туману; самое прекрасное в Санта-Ане - это ночь на пляже, где
купаются как среди бела дня и, подобно вампирам, загорают при
лунном свете.
Эта страна без надежды.
Для нас, фанатов эстетики и смысла, культуры, вкуса и
соблазна, для нас, считающих прекрасным лишь то, что глубоко
нравственно, а увлекательным лишь героическое противопоставление
природы и культуры, для нас, неразрывно связанных с авторитетом
критического разума и трансцендентности, открыть очарование
нонсенса - значит перенести ментальный шок и обрести невиданное
освобождение, головокружительный разрыв связей как в пустыне, так
и в городах. Узнать, что можно получать наслаждение от устранения
всякой культуры и воодушевляться торжеством безразличия.
Я говорю об американских пустынях и городах, которые не
являются таковыми... Не об оазисах, не о памятниках, а о
бесконечном путешествии по неорганическому миру и автотрассам.
Повсюду: Лос-Анджелес или Твенти Найн Палмз, Лас Вегас или Боррего
Спрингз...
Я говорю не о желании: о пустыне. Желание - это еще одна
тяжкая зависимость, в Европе мы живем его остатками, остатками
агонизирующей критической культуры. Здесь же города - движущиеся
пустыни. Ни монументов, ни истории: одна только экзальтация
dbhfsyhuq пустынь и симуляции. В бескрайних городах та же
дикость, что и в полной тишине Бесплод-
[200]
ных земель. Почему Лос-Анджелес и пустыни так очаровывают?
Наверное, потому, что всякая глубина здесь упразднена и осталась
одна сияющая, подвижная и поверхностная нейтральность, вызов
смыслу и глубине, вызов природе и культуре, запредельное
гиперпространство, у которого нет ни истока, ни референций.
Во всем этом нет ни чар, ни соблазна. Соблазн в других
странах, в Италии, в отдельных пейзажах, ставших картинами, столь
же окультуренных и рафинированных в своих очертаниях, как города и
музеи, в которых они хранятся. Обозначенное, очерченное
пространство, в высшей степени привлекательное, в котором смысл
посреди этой роскоши превращается в конце концов в простое
украшение. Здесь же все совершенно наоборот: не соблазн, но
абсолютное очарование, очарование исчезновения всех критических и
эстетических форм жизни, в излучении ни с чем не соотнесенной
нейтральности, имманентной и солнечной. Нейтральность пустыни:
неподвижность без желания. Нейтральность Лос-Анджелеса:
бессмысленное движение без желания. Конец эстетики.
Улетучилась не только декоративная эстетика (природная или
архитектурная), но и эстетика тел и языка, всего того, что
составляет ментальный и социальный габитус европейца, в
особенности романоязычного, эта постоянная комедия дель арте,
пафос и риторика социальных связей, драматизация речи, ловушки
языка, аура макияжа и искусственность жестов. Весь эстетический и
риторический шарм совращения, вкуса, очарования, театра, но вместе
с тем и противоречия, насилия, всегда связанного с дискурсом,
игрой, дистанцией, искусственностью. Наш универсум никогда не
пустынен, он театрален. Всегда двусмыслен-
[201]
ный. Всегда культурный, и немного смешной в своей наследственной
культурности.
Поражает отсутствие всего перечисленного, и особенно
отсутствие архитектуры городов, которые суть долгий
сигналитический тревелинг, поразительное отсутствие аффектов и
выразительности в лицах и телах. Прекрасные, плавные, гибкие или
cool, или удивительно разжиревшие, что, возможно, связано не с
непреодолимой булимией, а общей несогласованностью, которая ведет
к распущенности тела или языка, питания или города в целом: набор
разобщенных, плохо согласованных друг с другом функций,
гипертрофированная и разрастающаяся во всех направлениях клеточная
ткань.
Таким образом, единственная ткань города - это ткань
freeways, транспортная ткань, или, скорее, непрерывная
трансурбанистичность, невиданное зрелище тысяч машин, движущихся с
одинаковой скоростью в двух направлениях, с зажженными фарами
среди бела дня по Вентура Фривэй, ниоткуда не возвращаясь, никуда
не направляясь: бесконечное коллективное действо, движение,
следование без остановки, без агрессивности, без цели -
трансфертная общность, возможно, единственная в технологической
гиперреальной эре, softmobile,(1) расходующееся в поверхностях, в
сетке дорог, экологически чистых технологиях.
В Лос-Анджелесе нет ни лифтов, ни метро. Ни вертикальности,
ни андеграунда, ни скученности, ни коллективности, ни улиц, ни
фасадов, ни центра, ни памятников: одно фантастическое
пространство,
----------------------------------------
(1) Мягкое движение (англ.).
[202]
призрачная и прерывная последовательность разрозненных функций,
знаков, лишенных иерархии, феерия безразличия, феерия равнодушных
поверхностей, могущество чистой протяженности, могущество, которое
мы вновь обретаем в пустыне. Власть формы пустыни: это стирание
следов в пустыне, стирание означаемого в городах, стирание всякой
психологии в телах. Животное и метафизическое очарование,
непосредственное - протяженности, имманентное - сухости и
стерильности.
Мифическое могущество Калифорнии - это сочетание крайней
отъединенности и головокружительных перемещений, заполняющих
ландшафт, гиперреальный сценарий пустынь, freeways, океана и
солнца. Нигде в другом месте не существует такого ослепительного
сочетания радикальной внекультуры и природной красоты, природного
чуда и абсолютного симулякра: just in this mixture of extreme
irreferentiality and deconnection overall, but embedded in most
primeval and greatfeatured natural scenery of deserts and ocean
and sun - nowhere else is this antagonistic climax to be found.(1)
В других краях природные красоты отягощены смыслом,
ностальгией и самой культурой, невыносимой в ее значительности. В
традиционных культурах (Мексика, Япония, страны ислама) как в
зеркале отражается наша деградировавшая культура и наша глубокая
вина. На фоне преумножения смысла традиционной культуры
(ритуальной, территориальной) мы выглядим гринго, зомби,
туристами, обреченными на постоянное местожительство среди
природных красот страны.
----------------------------------------
(1) Нигде больше антагонизм не доходит до такой высшей точки,
кроме как в этом соединении предельной нереференциальности и
полной разъединенности, запечатленном в первобытном и
величественном природном пейзаже пустыни, океана и солнца (англ.).
[203]
Ничего этого нет в Калифорнии, где строгость тотальна, ибо
сама культура здесь - пустыня, и культура тоже должна быть
пустыней для того, чтобы все вещи уравнялись между собой и
светились одинаковым сверхъестественным светом.
Именно поэтому сам полет от Лондона до Лос-Анджелеса,
пролегая через полюс, в его стратосферной абстрактности и
гиперреальности, уже составляет часть Калифорнии и пустыни.
Детерриторизация начинается с разделения дня и ночи. Когда она уже
не вопрос времени, а вопрос пространства, высоты над уровнем моря
и скорости, граница между днем и ночью становится отчетливо видна,
будто бы проведена по вертикали, когда пронзаешь ночь словно
облако, так быстро, что она воспринимается как локальный объект,
находящийся на земной орбите, или, наоборот, когда она внезапно
рассеивается, в то время пока солнце остается в той же точке неба
на всем протяжении двенадцатичасового перелета, тогда это уже
конец нашего пространства-времени, - это та самая феерия, которая
будет феерией Запада.
Восхищение жарой здесь метафизично. Сами цвета - пастельный,
голубой, сиреневый, лиловый - следствие медленного,
геологического, непрекращающегося сгорания. Подземные минералы
превращаются на поверхности в кристаллическую растительность. Все
природные элементы прошли здесь испытание огнем. Пустыня уже
больше не пейзаж, это чистая форма, которая происходит из
абстрагирования всех остальных.
Ее определение абсолютно, ее граница сакральна; живые линии и
жесткие очертания. Это место знаков крайней, неотвратимой
необходимости, знаков, ли-
[204]
шенных смысла, произвольных и нечеловеческих, сквозь которые мы
hdel, не расшифровывая их Безжалостная прозрачность Города в
пустыне заканчиваются тоже внезапно, они не имеют окрестностей И
они похожи на мираж, который может исчезнуть в любой момент
Достаточно увидеть, как Лас Вегас, восхитительный Лас Вегас на
закате внезапно вырастает среди пустыни, в своих фосфоресцирующих
огнях, и как на рассвете он, истощив за целую ночь свою
интенсивную поверхностную энергию, еще более интенсивную при
бликах рассвета, возвращается в пустыню, чтобы постичь тайну
пустыни и того, что здесь подает знак чарующую прерывность и
всеохватное неровное сияние
Тайное родство пустыни и игры накал игры усиливается вдвойне
присутствием пустыни внутри города Свежесть кондиционированного
воздуха в залах рядом с палящей жарой на улицах Вызов, который все
виды искусственного света бросают мощи солнечного света Ночь игры,
залитая светом со всех сторон - искрящаяся темнота залов посреди
пустыни Сама игра - пустынное, нечеловеческое, внекультурное,
таинственное действо, вызов естественной экономии ценностей,
безумие в рамках обмена Но также и она имеет свой предел и резко
обрывается, ее границы определены, ее страсть не знает смятения Ни
пустыня, ни игра не являются свободными пространствами это
пространства ограниченные, концентрические, с силой
закручивающиеся внутрь, к центральной точке душа игры или сердце
пустыни - предпочтительное незабываемое пространство, где вещи
лишаются своей тени, где деньги теряют свою ценность, где
чрезвычайно редки следы, как и то, что побуждает людей отправиться
на поиски быстрого богатства.