Рашкофф Дуглас. Медиавирус. Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ 3. АНДЕРГРАУНД

Глава 7. ТАКТИЧЕСКИЕ МЕДИА

КАМИКАДЗЕ С ЛЮБИТЕЛЬСКИМИ КАМЕРАМИ

Место и время действия — Амстердам, 1993 год. По мрачному, как пещера, театру бродят несколько сотен одетых в темные одежды людей, прижимающих к лицам любительские видеокамеры. Стены усеяны телемониторами, воспроизводящими экспериментальные видеоклипы, альтернативные новостные программы и живые «картинки» с камер, установленных по всему зданию, чтобы снимать все действо и показывать его для участников. Около тысячи медиаактивистов собрались в «Парадизо», большом рок-клубе, центре искусств, на шоу под названием «Ближайшие пять минут: конференция, выставка и телепрограмма по тактическому телевидению».

Под «тактическим телевидением» директоры конференции подразумевают ТВ как тактику. Медиа как орудие. Клипмейкеры съехались во всего света, чтобы принять участие в проекте и заснять его для распространения на родине. Что не дает этому соотносящемуся с самим собой цирку просто коллапсировать, как черная дыра, так это то, что среди этих молодых видео-тактиков циркулируют некоторые из самых глубоко прогрессивных мемов в сегодняшних медиа.

Пол Гэррин, видеохудожник из Гринич-Виллидж, объявленный этими активистами чем-то вроде культового героя за то, что он был избит полицией при попытке заснять демонстрацию на Томпкинс-сквер, выступает в роли основного докладчика и обращается через микрофон к бродящей по театру многочисленной аудитории, в то время как копия его видеопленки проецируется на гигантский экран у него над головой.

— Телеэкран — это линия фронта на войне, — объясняет он спокойным, откровенным тоном.

Гэррин — худощавый, темноволосый, одетый в кожаную куртку голубоглазый человек лет тридцати — не собирался становиться видеоактивистом, но когда за его окном начался жестокий бой между бездомными, живущими в парке, наркоманами, геями и полицейскими, скромный молодой артист и его видеокамера были наготове:

— Пока моя пленка не попала в новости, первые сообщения о беспорядках заключались в том, что полиция взяла демонстрацию под контроль. Ничего из ряда вон. Потом моя пленка дошла до телестанций, и все увидели намеренную жестокость полицейских, которые умышленно скрыли свои личности, заклеив номера на своих значках. Я думаю, что эта была великая победа альтернативных медиа. Как и многие после него, Гэррин оказался в нужном месте в нужное время. Он учился в Нью-Йорке у пионера постмодернистского видеоискусства Айры Шнайдера и уже более чем непринужденно выражал свои идеи на видеопленке. Когда возникла возможность послужить обществу своими техническими навыками, Гэррин не стал особенно размышлять и вскоре увидел, как результат его медиаактивизма подвергается итерации в коммерческих медиа.

Но почти сразу же после того, как была обнародована его пленка, Гэррин также с ужасом лицезрел стремительную культурную иммунную реакцию на вирусный материал, для которого он и другие послужили проводником: «Это была та неприятная ситуация, когда полиция приходит конфисковать видеозапись, чтобы с ее помощью засадить людей за решетку. А это серьезная проблема... когда камера не все время направлена в нужную сторону».

Гэррин и другие участники шоу прибыли в Амстердам для обсуждения именно этого вопроса: как контр культуре сохранить эффект обратной связи в контркультурных медиа? В своем первом воплощении «видеокамерная» революция принесла с собой невероятно могущественное итерационное устройство. Среди десятков дел, расследованию которых способствовали «бытовые» медиа, были избиение Родни Кинга, нападения на гомосексуалистов, случаи полицейской жестокости и неонацистские погромы. Казалось, что домашнее видео стало великим уравнителем. Где бы ни случилась несправедливость, там жужжала видеокамера. Ничто никому не могло сойти с рук. Но сегодня мы наблюдаем не меньше, если не больше, примеров того, как «бытовые» медиа используются против тех, кто снимает их.

С точки зрения Гэррина, решение заключается в том, чтобы активистские пленки оставались во владении медиаактивистов и, таким образом, не могли быть деконструированы или перемонтированы в целях дезинформации: «Мы должны быть альтернативой централизованно-контролируемой империи CNN и сетевых медиа, которые все поголовно связаны с военно-промышленным комплексом, финансово и политически. Все мы знаем, что хозяином NBS является «General Electric» и что агенты ЦРУ якшаются с CBS. То, что вы видите, или даже то, что вы им даете, не мытьем, так катаньем будет использовано ими в собственных интересах. Это психологическая война. В этой войне два фронта; мы — это один фронт, а они — другой. И мощнейшее средство, с помощью которого они контролируют вас, — это деморализация через дезинформацию. Мы должны использовать свои медиа, чтобы уравновесить эту дезинформацию».

У Гэррина есть причины для такой паранойи. После того как он отдал свои пленки СМИ, с ним неоднократно угрожали расправиться. Когда, наконец, ТВ показало его съемки, он увидел, что сцены, где полицейские целятся из пистолетов в безоружных демонстрантов, были вырезаны при монтаже. Остались только кадры с бунтовщиками, устраивающими поджоги и переворачивающими автомобили. Аналогично к тому времени, как пленка с избиением Родни Кинга была использована в первом суде над офицерами полиции, она была разбита на отдельные кадры. Деконструкционный анализ, обычно применяемый левыми, здесь был использован защитой, чтобы заставить «картинки» выглядеть двусмысленно. Заморозив их во времени и изменив их последовательность, можно сделать из агрессора жертву, а из жертвы — агрессора. Как объясняет Гэррин, «они использовали покадровый анализ, чтобы укрепить расистский стереотип большого опасного негра, которого белые полицейские сдерживают, чтобы он не сделал им бо-бо. Прием деконструкции нейтрализовал материал». Десятки других медиаактивистов вышли к микрофону в «Парадизо», чтобы поддержать позицию Гэррина. Майк Стивенсон из лондонской активистской медиагруппы «Despite TV» («Вопреки ТВ») снял и смонтировал для «Channel Four» спецпроект о бунте против избирательного налога. Его пленки, показавшие, как британская полиция спровоцировала уличные бои и использовала дезорганизацию и панику для создания городской катастрофы, были конфискованы полицией для идентификации и судебного преследования бунтовавших. К счастью для потенциальных подозреваемых, Стивенсон цифровым способом исказил их лица и, по его утверждению, уничтожил исходники. Кроме того, он предусмотрительно включил в окончательную версию своей программы «Битва на Трафальгар-сквер» интервью с медиаэкспертами, объяснившими, как полиция пыталась нейтрализовать этот медиакошмар. Скотланд-Ярд устроил пресс-конференции, на которых заклеймил бунтовавших как «хулиганов и анархистов», быстро арестовал госпитализированных женщин (затоптанных лошадями полицейских), чтобы они не могли легально разговаривать со СМИ, и конфисковал и перемонтировал материалы ВВС, чтобы использовать их против бунтовщиков и защитить себя.

Двадцать лет ушло у коммерческих медиа и их спонсоров на то, чтобы организовать блокаду, сдерживающую потенциал обратной связи и итерации «бытовых» медиа. И все эти два десятилетия контркультура искала и находила лазейки в баррикадах мейнстрима. Первый прорыв контркультуры в телевизионные медиа произошел в 1968 году, когда первая портативная видеоустановка — черно-белый «рекордер» под названием «CV Porta-pak» — сделала независимое телевизионное производство позволительной роскошью для частных артистов и журналистов. Из «подполья» всплыли сотни «уличных пленок», обычно изображавших бродяг, «кислотников», Deadheads (поклонников группы «Grateful Dead») и байкеров из группироки «Ангелы Ада». Контркультура конца 60-х гг. была, в конце концов, склонна пропагандировать антивоенные и психоделические директивы. Как это формулирует один медиаисторик, это было «племя "бэби-бума", поколение, сжившееся с технологией — с бомбой и электронно-лучевой трубкой — и готовое изобретательно использовать массовые коммуникации для передачи своих революционных посланий». Но тот факт, что радикальные антивоенные выступления 60-х и расширение сознания за счет психоделиков и возрождения интереса к восточной философии совпали по времени с разработкой первого бытового телевизионного оборудования, оказал прочное, а может, неизгладимое воздействие на альтернативные телевизионные медиа.

Художники тем временем нашли в видео новую эстетику, основанную на вторичном использовании образности и «сэмплиро-вании» культуры. Те, кто по какой-либо причине разочаровался в традиционных способах обучения искусству или в традиционной живописной технике, получили возможность выпускать натуралистические произведения искусства, делавшие акцент на содержании и стиле и игнорировавшие техническое совершенство или художественную преемственность. Многие видеоартисты даже не пользовались камерами и вместо этого просто записывали и перемонтировали телевизионные программы, всегда комментируя или ниспровергая их исходный замысел. Видео притягивало революционеров.

Поначалу эти альтернативные программы не могли найти широкого распространения в медиамейнстриме. Видеоактивисты и видеоартисты, разочарованные результатами своих стараний изменить систему, взамен взяли на вооружение труды таких философов, как Маршалл Маклюэн и Бакминстер Фуллер, и попытались децентрализовать телевидение с помощью развивающихся альтернативных технологий: видеокассет и кабельного ТВ. Общественно-доступное телевидение, благодаря своему низкому профессиональному статусу, отсутствию зарплаты и неровному качеству продукции, предоставило возможность тем, кого интересовало нечто иное, нежели просто карьера, транслировать свои идеи народу. Общественные телевизионные сети вроде PBS или первых местных общественно-доступных кабельных каналов дали беспрецедентные возможности женщинам и меньшинствам, которые (по крайней мере, в 70-х гг. и раньше) подвергались дискриминации медиамейнстримом. Вследствие этого программирование эфира на этих каналах чаще всего отражало ценности этих групп, а также Других людей, отказавшихся от профессиональных медиакарьер.

Первой реакцией коммерческих медиа на растущий альтернативный рынок было, как всегда, ассимилировать неофитов или как минимум их позицию и внешность. Стремительный, «рубленый» стиль альтернативных медиа был вскоре перенят MTV как техника маркетинга. Новостные и псевдодокументальные программы начали использовать портативные камеры и видеопленку вместо кинопленки, чтобы добиться впечатления непосредственности. Телевизионная реклама вскоре приобрела столь же «разболтанный» вид, что и партизанские новостные репортажи, а режиссеры роликов «Levi's» и «AT&T» взяли за обычай как попало пихать своих операторов во время съемок, чтобы ролики выглядели более правдоподобно. И все это было еще до появления домашних видеокамер.

Домашнее видео подзадержалось из-за рыночной битвы между компанией «Sony», разработавшей кассетный формат Betamax, и «ЯСА», создавшей несовместимый формат VHS. Когда секс-индустрия вторглась на территорию домашнего видео, защитники монополии медиамейнстрима попытались задушить растущий рынок видеомагнитофонов, приравняв новую технологию к порнографии. «Sony» поступила благонравно и воспрепятствовала использованию своего формата для изготовления материалов категории «X», в то время как американские производители VHS поощряли эту промышленность. Благодаря неутолимому голоду Америки до порнографии, формат VHS победил, a «Sony» отправилась назад в лабораторию — разрабатывать для 90-х гг. 8-миллиметровую пленку и цифровое видео. Уравнивание новых технологий с сексуальной вседозволенностью и незаконным сожительством — обычная практика; начиная с фильма 1936 года «Reefer Madness» («Косячное безумие») и заканчивая скандальной подачей виртуальной реальности в телевизионных ток-шоу, главной опасностью контркультурных пороков от анаши до компьютеров объявлялась неконтролируемая половая распущенность. Как в поэме «Потерянный рай» Джона Мильтона, абсолютная диктатура в Эдеме может быть сохранена только в том случае, если его жителям буден недоступен плод познания — в данном случае медиатехнология.

Но к 1990-м гг. в домах миллионов американцев стояли видеомагнитофоны, и в обращении находились сотни тысяч видеокамер и более легких портативных любительских камер. Джинн был выпущен из бутылки. Контркультурные активисты обнару- жили, что владеют могущественным записывающим устройством. У СПИД-активистов, давно уже сталкивавшихся с враждебностью местной полиции, настолько вошло в привычку брать с собой на демонстрации видеотехнику, что для официального документирования радикальных гей-акций была создана группа под названием «DIVA-TV» («Damned Interfering Video Activists», «Проклятые везделезущие видеоактивисты»). Общины стали отказываться подписывать контракты на кабельное телевидение, пока провайдеры не гарантируют им несколько общественно-доступных каналов, и большинство дельцов начали отводить от одного до трех каналов под произведенные народом медиа.

Этот «рай возвращенный» стал первой возможностью для подлинной обратной связи и итерации в мировой культуре. Любой человек, снявший провокационную видеопленку, мог послать ее в сетевую новостную программу и показать местный скандал всему миру. Бесчисленные случаи зверства полицейских, избиения геев, жестокого обращения с детьми и неумения справляться с общественными беспорядками были засняты на бытовое оборудование и затем распространены через коммерческие, главным образом, сети. Медиа, наконец, начали принимать масштабы хаотической системы: «самоподобной» по структуре, пронизанной множеством взаимосвязей, итерационной, самовоспроизводящейся — почти живой. Но медиамейнстрим в очередной раз разработал программирование, направленное на нейтрализацию того мощного заряда откровенности, который несло «домашнее» телевидение. Такие программы, как «Самые смешные американские домашние видео» и малобюджетные постановки реальных преступлений, затопили зрителей менее вирулентными форумами для материалов в стиле любительской съемки. Столь быстрая реакция медиамейнстрима на новшества побудила некоторых аналитиков высказать пессимистические взгляды на то, что активисты считают прогрессивно открытым, реактивным и хаотическим медиапространством. Руководители амстердамской конференции «Ближайшие пять минут» пригласили некоторых таких критиков поучаствовать в «полемических дебатах» по поводу нынешнего состояния медиа.

Многие молодые активисты, собравшиеся в этот уикенд в «Па-радизо», почувствовали себя изгнанными из видеорая, услышав тревожные предсказания Артура Крокера, благовоспитанного канадского социолога средних лет, который настаивает, что американские медиа, и особенно интерактивные или «бытовые» медиа, сосредоточены лишь на самых патологических моментах и аспектах нашей культурной истории. Он называет их «фекальными медиа». Вирусы Мадонны и Эми Фишер, например, используют для привлечения зрителей то, что он рассматривает как «логику обольщения», но их медиаиндивидуальность является смутной и «рекомбинантной по своей природе». Он согласен с тем, что ТВ стало живым, но считает его разрушительной формой жизни, которая просто клонирует и перестраивает себя в ущерб нашей более великой, человеческой реальности.

Крокер разбивает «телевидение соучастия» на четыре категории, которые полезны для анализа тактических медиа — несмотря на то, что его выводы излишне мрачны. Во-первых, существует «дисциплинарное ТВ», которое он рассматривает как «побочное зло» дисциплинарного общества. В эту категорию войдут шоу вроде «Полицейских» или даже новостные программы, в которых плохих парней «ловят на камеру». Действительно, на каждого Родни Кинга, отмщенного видео, приходится как минимум один мэр Мэрион Барри, заснятый в момент прелюбодеяния крохотной скрытой камерой100. Далее имеется «жертвенное ТВ» вроде «Самых смешных американских домашних видео» или «телешоу знакомств» наподобие «Love Connection» («Любовная стыковка»), участники которых выставляют себя на посмешище. «Это концлагерная форма самооклеветания», — объясняет Крокер удрученным слушателям, развенчивая их надежды на построение свободного общества с помощью «телевидения соучастия». Третья, по Крокеру, форма телевидения — «сыскное ТВ» — тоже отдает личность на растерзание медиа, на этот раз в программах вроде «America's Most Wanted» («Самые опасные преступники Америки»), заставляющих нас думать о медиа как о средстве засадить кого-либо за решетку. Бытовые видеозаписи, такие, как съемки событий на Трафальгар-сквер или Томпкинс-сквер, позднее использованные полицией для произведения арестов, тоже попадают в эту категорию. Наконец, существует «катастрофическое ТВ», рассчитанное на то, что он называет «сплаттерной культурой»101. Здесь единственным назначением домашней видеокамеры для членов публики становится съемка самой чудовищной и кровавой дорожной катастрофы. «Сплат-терная культура» ответственна за невероятный успех «смертельных» видеозаписей, которые можно только купить или взять в пункте проката и в которых кареты скорой помощи или машины шоссейного патруля преследуются в надежде снять на камеру сам момент смерти человека. Нас сводят к самым низменным инстинктам и приучают к покорности, показывая, какой немыслимо жестокой может быть жизнь.

100 Мэрион Барри — мэр Вашингтона, неоднократно попадавший в скандальные ситуации с проститутками. — Прим. ред.
101 «Сплаттер» (букв., «брызги») — разговорное название фильмов ужасов, делающих акцент на натуралистическом изображении крови, мозгов и т.д., наподобие фильмов «Техасская резня бензопилой», «Ожившая мертвечина» и т.д. — Прим. пер.

Крокер считает, что наши медиа несут с собой что угодно, только не освобождение. Даже бытовая технология способна лишь превращать частных граждан в стражей порядка или «торговцев чувством вины», в то время как культура катится в сторону того, что он афористически определяет как «незыблемый практицизм сканеров». Используя наши медиа, чтобы сделать козлами отпущения тех, кто поступает вопреки социальным стандартам, мы создаем преходящее чувство сплоченности. Контркультурная ценность этих технологий таким образом приносится в жертву стадному инстинкту в опасном, угрожающем мире.

Крокеровская блестящая, но ошибочная критика характерна для философов его поколения; выросшие до нашествия масс-медиа, они владеют лишь средствами для наблюдения за ними, но не языком или навыками истолкования, необходимыми для соучастия в них. Его классификация медиа, может быть, даже верна, но выводы, к которым он приходит, совершенно игнорируют характер новых и развивающихся отношений между нашими жизнями и нашими медиа. До тех пор, пока мы воспринимаем медиа, или технологию, как нечто отдельное от нас, как нечто неестественное, мы будем считать их врагами естественной эволюцией нашей культуры.

Если молодые энтузиасты правы, и медиа действительно являются естественной эволюцией нашей культуры, тогда технологии соучастия предвещают беспрецедентные возможности для самовыражения. В худшем случае — если прав Крокер, и наши медиа «фекальны» — тогда мы производим великолепное удобрение для будущего роста. Но постмодернистские потроха, из которых состоит коллажное видео эпохи MTV и «видео бдительности», не сводимы к отходам производства.

Причина, по которой зловещие пророчества Крокера не стыкуются с логикой нынешних видеомейкеров, заключается в том, что эти пророчества выдают страх перед тиранией. Согласно его невысказанному предположению, налицо заговор властных сил, способных амортизировать удары «слева» и нейтрализовать атакующие мемы прежде, чем те смогут размножиться. Однако новое поколение медиаактивистов руководствуется в своем сражении с медиа «системным» подходом. Вместо того чтобы клеймить врагов, они принимают ответственность за свой собственный вклад в «практицизм сканеров» и пытаются переобучиться путем более глубокого постижения своих собственных страхов и пристрастий. Самим фактом приглашения Крокера на свою конференцию они демонстрируют похвальную готовность взглянуть на худшие стороны собственной натуры и избежать ошибок, допущенных активистами прошлого. Прислушаться к предостережениям Крокера и выключить свои любительские камеры сейчас для них так же немыслимо, как запретить видеомагнитофоны из страха пропаганды сексуальных извращений.

Единственный враг сетевого объединения, обратной связи и итерации — это страх перед интимностью, которую они приносят. Действительно, усиление надзора может породить паранойю или, что еще хуже, стать посягательством на личную жизнь. Но реальную угрозу оно представляет не для людей, которых кто-то может заснять в момент занятий нетрадиционным сексом, употребления наркотиков в целях отдыха, антивоенных выступлений или непатриотичной беседы. В опасности находится устаревшая парадигма культурного мейнстрима, зависящая от иллюзорного представления о том, что никто, кроме вас, не занимается такими грязными делишками и не имеет таких сомнительных мыслей. Даже в самой пессимистической интерпретации, Крокеровская теория «фекальных медиа» изображает «медиа соучастия» как великих культурных уравнителей.

ЛОВЯ ПОПУТКУ
НА ИНФОРМАЦИОННОЙ СУПЕРМАГИСТРАЛИ

Вирусы, запускаемые в контексте вымысла, подобно постмодернистским «Рену и Стимпи» или исповедующей либеральные ценности программе «All in the Family» («Вся наша семья»), имеют гораздо больше шансов благополучно пробраться сквозь медиа-мейнстрим, чем съемки, представляющие собой непосредственную обратную связь с реальностью. Основанным на фактах новостным видеороликам гораздо труднее миновать идеологические КПП и остаться неповрежденными. Медиамейнстрим представляет особую версию реальности, позволяющую продавать товары, и ролик, присылаемый зрителем, вне зависимости от своей эффектности, должен поддерживать эту версию, иначе телесети его не покажут. Ответ ТВ-тактиков на мейнстримиза-цию прост: создать альтернативные сети для обратной связи, чтобы образность, которую они собирают, достигала своей целевой аудитории в неискаженном виде.

В то время как европейцы, принимавшие участие в конференции «Ближайшие пять минут», по сей день имели мало шансов проникнуть на широковещательное или кабельное телевидение, некоторые из присутствовавших американцев дали вдохновляющий отчет о своих успехах. Марти Лукас — достаточно важный гость конференции, чтобы выступить в ее прямой трансляции перед жителями Амстердама. (Амстердам, в отличие от почти всей остальной Европы, имеет хорошо финансируемое обще-ственнодоступное телевидение.) Лукас — основатель нью-йоркской компании «Paper Tiger Television» («Телевидение бумажного тигра»102) — увидел в общественнодоступном телевидении возможность «развенчать мифы медиаиндустрии».

В начале 80-х гг. его программы были не более чем съемками мужчины или женщины, читающих «New York Times» и деконст-руирующих новости, чтобы продемонстрировать редакторские предрассудки. Однако эти программы вскоре стали ведущим контркультурным политическим плацдармом американского телевидения. «Бумажный тигр» распространил свое программирование на другие города, изготовляя копии пленок и рассылая их активистам, живущим в разных концах страны. Большинство общественнодоступных каналов требуют, чтобы пленки поставлялись жителями их регионов вещания, поэтому Лукас и его коллеги нашли живущих на местах помощников, готовых войти в офис телеканала и вручить журналистам пленку.

102 «Бумажный тигр» — на первый взгляд опасный, но на самом деле абсолютно безвредный предмет или человек. Выражение вошло в английский язык после того, как в 1946 г. в одном из интервью Мао Цзэдун назвал атомную бомбу и «реакционеров» «бумажными тиграми». — Прим. пер.

К концу 80-х гг. «Бумажный тигр» выпустил сотни программ, посвященных темам, получавшим недостаточное освещение в новостях мейнстрима, — от проблем защиты окружающей среды и жилищного вопроса до внешней политики США и цензуры искусства. Чтобы избежать «фекальных» ловушек, описанных Крекером, «Бумажный тигр» делал все возможное, чтобы зрители осознавали свое положение в медиапространстве. С помощью быстрой смены планов, закадровой начитки, наложенных на изображение текстов и «сэмплирования» коммерческих новостей «Бумажный Тигр» производил медиа, не дававшие зрителям забыть, что они смотрят телевидение. Лукас утверждает, что никогда бы не разработал этих вирусных приемов, если бы не жил в пропагандистскую эпоху Рональда Рейгана.

«Основной метод работы американских медиа — это hype103, — объясняет Лукас. — Первоначально это слово использовалось в Соединенных Штатах в 20-х гг. для обозначения дозы наркотиков. Это было сокращение от "hypodermic needle", "игла для подкожного впрыскивания". Американские медиа — это ряд hypes. Это стало особенно верно в рейгановскую эру. Рейган превосходно умел манипулировать медиа. Во время его президентства нам был преподнесен ряд событий, призванных вызвать общественное негодование и настроить общественное мнение против целого ряда объектов. В их числе были зловредный генерал Норьега из Панамы (который на самом деле был обучен Бушем)104, Гренада, ливийский лидер Каддафи, Аятолла Хомейни, обстрел русскими корейского пассажирского самолета в 1983. Каждое событие использовалось рейгановской администрацией для создания климата — атмосферы, которая была электронным эквивалентом Нюрнбергских партийных сборищ 1930-х гг.»

103 Ввиду многозначности этого термина он оставлен без перевода. Среди его значений — искусственная стимуляция, надувательство, очковтирательство, рекламный трюк и др. Этимология термина объяснена далее в книге. — Прим. пер.
104 Имеется в виду то, что в то время когда Джордж Буш-старший был директором ЦРУ, американская разведка помогала панамскому генералу Норьеге. — Прим. ред.

Хотя Лукас, возможно, просто воспроизводит взгляды теоретиков вроде Ноама Хомского, он в то же время способен действовать в соответствии с этими взглядами: «Мы остро почувствовали эту атмосферу, когда Ирак вторгся в Кувейт. Мы увидели, как Кувейт заплатил 30 миллионов долларов той же пиар-фирме, которая ведет дела «Peps;», чтобы она сфабриковала истории вроде знаменитой истории с недоношенными младенцами, которые превратили бы Ирак и Саддама (коих финансировали США) в Гитлера».

Идеей «Бумажного тигра» было ответить на агрессивный hype с помощью медиа. Но чтобы эта идея сработала, реакция контркультурных медиа должна была стать подлинной, органической обратной связью со всей нацией в целом. Простой трансляции мнений диссидентов было бы недостаточно. Взгляды горстки радикальных профессоров и журналистов могли быть мгновенно маргинализированы. Однако акции реальных людей со всей страны маргинализированы быть не могли и вызвали бы глубокий резонанс как эффективное отражение настроения Америки накануне войны. Лукас разослал американским видеомейкерам три тысячи писем, в которых просил их снимать на пленку все, что творится в их регионах в связи с войной в Персидском заливе: «Люди начали присылать нам записи. Сотни пленок: диспуты в местных университетах, огромные демонстрации, люди, сомневающиеся в целесообразности войны, молодые военнослужащие в самолете, не желающие лететь в Персидский залив, ветераны, выступающие против войны, и многое другое — но в коммерческих медиа мы ничего такого не видели. Мы видели организованную пресс-кампанию».

Возможно, именно напряжение, созданное разницей потенциалов между тем, что показывали телесети, и тем, что на самом деле происходило в стране, и дало «Бумажному тигру» тот прилив энергии, в котором он нуждался, чтобы стать полностью реализованной силой на национальном телевидении во время войны в Персидском заливе. Лукас собрал первую из четырех программ, основанных на присланном ему материале, — «The Gulf Crisis TV Project: Operation Dissidence» («Телепроект о кризисе в Персидском заливе: Операция "Несогласие") — и решил распространить ее новым способом — с помощью спутника.

Компания «Deep Dish TV» («Глубокая тарелка») была создана при содействии «Бумажного тигра» как орган спутникового распространения программ. Она собирала деньги на аренду коммерческого спутникового времени с тем, чтобы программу можно было передать одновременно нескольким сотням телестанций. «Глубокая тарелка» рекламировала программу, а также сообщала, когда и на какой спутник нужно будет настроиться. Все, что должна была сделать заинтересовавшаяся станция, — это нацелить свою тарелку на соответствующий спутник, записать пленку и потом воспроизвести ее в любое удобное для себя время. (Именно так в Соединенных Штатах распространяется большинство телепрограмм. За день или два до эфира программа передается через спутник местным станциям, которые записывают ее и показывают позже.)

«Глубокая тарелка» также разослала письма заинтересованным активистам, посоветовав им потребовать, чтобы их местная станция приняла спутниковую передачу и показала шоу.

«Глубокую тарелку» ждал невероятный успех. Сотни станций по всем Соединенным Штатам записали все четыре выпуска и повторили их по несколько раз. Лукас убежден, что стратегия сработала потому, что его программы просто-напросто установили обратную связь с Соединенными Штатами, показав им то, что происходило в действительности, но не получало освещения: «Так как программы были собраны из материалов, присланных отовсюду, людям было интересно увидеть, что повсюду творится. Программы сработали, так как налицо был информационный вакуум. Они способствовали налаживанию связей между борцами за мир, которые думали, что одиноки в своей борьбе. Пленка дала им причину объединиться: объединиться, чтобы посмотреть пленку. Во многих городах люди устроили демонстрации, только чтобы добиться показа программ. Это создало еще большую шумиху вокруг всего дела».

Медиавирус, возникший вокруг программ, оказался не менее вирулентным, чем их содержание — которое, впрочем, было умышленно «самоподобным». Построение этих программ как «медиа о других медиа» одновременно усилило и защитило вирулентность антивоенных мемов, заключенных внутри, гарантировав тем временем дальнейшее освещение коммерческими каналами самой медиаакции. Несмотря на всю свою «фекальность», прием работает. Ни на секунду не забывая о склонности медиа-мейнстрима переупаковывать и подвергать вторичной обработке свою образность, «Бумажный тигр» и «Глубокая тарелка» умудряются опровергнуть крокеровские негативные рассуждения о «медиа соучастия». Они научились эксплуатировать их «фекальность», вместо того чтобы погрязнуть в ней.

Но ни одна попытка распространиться в таких масштабах не обходится без жертв. Одна недавно получившая лицензию диссидентская станция сети PBS (Public Broadcasting Service — Служба общественного вещания), находящаяся в Филадельфии, тоже приняла спутниковый сигнал и передала его, уже через свой спутник, всей сети PBS. Вскоре после первых воздушных ударов США по Ираку, по словам Лукаса, «станция получила письмо, в котором сообщалось, что их лицензия "в данный момент пересматривается" из-за проблем с передатчиком, и они отказались принимать от нас новые пленки. Они позвонили мне и сказали, что не могут рисковать, показывая дальнейшие программы». Лукас не впал в панику. Его мысли о коммерческих медиа, даже о PBS, были только подтверждены: «Мы должны избегать признанных медиа. Людям, создающим свои собственные коммуникационные связи, не нужны суррогаты. Если отдать инициативу кому-то другому, — улыбается он, перефразируя Маршалла Маклюэна, — это все равно, что вынуть свои глаза и одолжить их кому-то еще».

СОВЕРШАЯ ЭЛЕКТРОННЫЙ СКАЧОК

ДиркКонинг — главный редактор журнала «Community Television Review» («Общественное телевизионное обозрение») и директор трех общественнодоступных станций в городе Гранд-Рапидс, штат Мичиган. Самый по-американски шумный из участников дискуссии в «Парадизо», Конинг цитирует Томаса Джефферсо-на и Альберта Эйнштейна так же щедро, как Лукас — Хомского и Маклюэна. Конинг — «метасетевик», подчеркивающий важность установления связей между общественнодоступными сетями как в Америке, так и во всем мире. Он особо озабочен тем, чтобы народу досталась полоса на запланированной информационной супермагистрали, прежде чем ее застолбят исключительно корпоративные интересы.

— Забудьте все, что вы когда-либо думали о телевидении, радио и компьютерах, — говорит он собравшейся вокруг него толпе. — Теперь, когда все они перешли на цифру — на световые импульсы, путешествующие по оптоволоконному кабелю [прозрачный провод, который может передавать множество сигналов одновременно], начнется конвергенция. Все они сольются в одно единое многофункциональное орудие. Весь ужас в том, что правительство и крупные корпорации знают об этом. Они строят новые информационные шоссе, и они не заинтересованы в том, чтобы люди вроде нас могли получить к ним доступ. Существует последовательный план в международном масштабе, направленный на наше исключение, и мы должны отдавать себе в этом отчет и оставаться активными.

Конинг опасается того, что с переходом телевизионных, радий-ных, компьютерных и других информационных сетей на цифровой стандарт частным лицам станет труднее, а вовсе не легче, проникать в поток данных. Доступ к оптоволоконной сети может быть взят под жесткий контроль — путем введения либо дискриминирующих законов, либо запредельных цен. Перед лицом этой грядущей опасности Конинг призывает к старому доброму американскому нахальству: «Я ничуть не буду удивлен, если нам придется дружным строем отправиться на какую-нибудь телевизионную станцию или в телефонную компанию, усесться на пол прямо посредине коридора и заявить, что мы не сдвинем свои задницы с места, пока не получим хоть какой-нибудь доступ. Информация — валюта демократии. Так сказал Томас Джефферсон».

Группа Конинга — «Национальная федерация местных кабельщиков» — сражается за то, чтобы Первая поправка была полностью применена к кабельному телевидению. В редакционной колонке своего журнала он называет «чистым везением» то, что общественность смогла получить такой доступ к эфиру, и предупреждает кабельщиков, что они должны приготовиться к неизбежной иммунной реакции медиамейстрима: «Нам повезло; лицензии понемногу окупались, денежки текли, и кормящая нас индустрия была построена. Нам повезло, что мы смогли присосаться к заднице кабельной индустрии как пиявки и сосать во имя выживания. Но полоса везения имеет свойство кончаться. Законы эволюции и относительности не очень высоко ценят везение. Выживание — удел самых приспособленных, не обязательно самых везучих. Ну, повезло нам, ну так и что? Что теперь? В общем, давайте скажем спасибо своей счастливой звезде, вытащим головы из песка комфорта и приготовимся к яростной атаке на само наше существование».

Возможно, Конинг слегка преждевременно вышел на тропу войны, но многое говорит о том, что свободы, которыми с начала 70-х гг. наслаждались операторы общественнодоступных каналов, могут быть в опасности. Сама кабельная индустрия, без которой немыслимы общественнодоступные каналы, может быть вскоре заменена телефонными компаниями или медиаконгломератами, не так давно получившими доступ к кабельному ТВ. Располагая гораздо большими финансами и гораздо большей полосой частот, доступной им благодаря оптоволоконным сетям, телефонным компаниям будет совсем не трудно обеспечить лучший сервис — в том числе, предоставить больше интерактивных и мультимедийных опций — по более низким ценам, или, по крайней мере, при меньших эксплуатационных расходах и большем размере прибыли. Федеральное правительство также недавно решило, что нет нужды отделять контроль над проводником (оптоволоконными сетями) от контроля над содержанием (самим программированием эфира). Те же самые компании, которые владеют новыми — пока еще не установленными — системами, будут иметь право транслировать все, что им заблагорассудится. В то время как программисты эфира общественнодоступных каналов извлекали выгоду из чуть ли не социалистической практики, заставляя владельцев станций предоставлять гражданам возможность самим — бесплатно — программировать эфир, ориентированная на рынок индустрия с поминутной или даже по-секундной оплатой доступа сделала бы возможным только хорошо финансируемое, корпоративное, коммерческое программирование.

Согласно Конингу, даже исполнительный директор АСШ( Американского союза за гражданские свободы) ставит под вопрос обычай требовать от владельцев кабельных станций, чтобы они предоставляли доступ сообществам, которым они служат: «ACLU не был полностью убежден в том, что привилегии, предоставляемые общественнодоступным каналам, не являются фактическим нарушением права, которое кабельная индустрия имеет в соответствии с Первой поправкой, или даже положений Пятой или Четырнадцатой поправки, согласно которым общественная собственность не может быть присвоена без выполнения должных формальностей». Лишившись поддержки Конституции, такие «джефферсонисты», как Конинг, могут скоро оказаться на улице: «В своем сознании мы совершаем электронный скачок от импровизированной трибуны в городском сквере к полученной по наказу местного сообщества бесплатной полосе частот на линии частной компании. И это в стране, построенной на свободном предпринимательстве и капитализме. Но если эта теория существует только в нашем сознании, тогда мы по уши в дерьме».

СТРОЯ НОВУЮ СЕТЬ

В то время как американцы вроде Конинга работают над такой интерпретацией Конституции, которая одобряла бы общественный доступ к грядущим информационным шоссе, его европейские коллеги, как и многие более радикальные активисты в Соединенных Штатах, убеждены, что единственный способ получить надежный доступ к медиа — это создать альтернативные сети или ниспровергнуть уже существующие. Они по-прежнему считают воздух единственным свободным проводником для мемов, которые могут быть сочтены негодными для оптических волокон.

Европейский медиаактивизм до сих пор был тяжелой битвой. Вскормленные финансируемыми государством медиа, большинство европейцев рассматривают телевидение и радио как пропагандистское оружие правящего режима. Хотя телевидение и радио в конечном счете поспособствовали революциям в Восточной Европе, они остаются под контролем государства. Вера в то, что тот, кто контролирует медиа, контролирует и население, продемонстрированная как опирающимися на телевидение диктатурами, так и вдохновленными телевидением революциями, заставляет новых демократических лидеров упорно цепляться за доставшееся им государственное ТВ и радио. Те немногие успехи, которых добились в медиа Восточной Европы сторонники независимых или общественнодоступных медиа, достались им такой ценой, что они не рассчитывают на то, что смогут долго пользоваться полученными привилегиями. Для них медиа — это оружие. Покуда оно у них в руках, они удерживают контроль. Как только они лишаются его, их песенка спета.

Несмотря на тот факт, что CNN и даже MTV, по мнению многих, способствовали развитию популярной культуры в Западной Европе и революциям в странах Восточного блока, те же самые активисты, что некогда использовали эти сети для привлечения к своим делам внимания всего мира, теперь противостоят распространению американской медиакультуры. Кабельные передачи, в основном ведущиеся из Соединенных Штатов, или спутниковые трансляции американских развлекательных или спортивных программ, являются вотчиной главным образом американских корпоративных интересов. Как и канал «EuroDisney», «CNN International» не рассматривается Европой как средство для обратной связи и итерации; его деятельность воспринимается как попытка сгладить региональную специфику и выкрасить население в монотонные тона «консьюмеризма». Несмотря на то, что имеется целый ряд возможностей присоединиться к этим кабельным интересам и даже узаконить свое присутствие в развивающихся кабельных сетях (как это было весьма успешно проделано в Амстердаме), большинство европейских активистов предпочитают оставаться незапятнанными корпоративными интересами Запада и независимыми от интересов собственных государств.

Для большинства этих активистов рецепт заключается в том, чтобы вещать без чьей-либо поддержки или разрешения. Один немецкий медиахакер, пожелавший попасть на страницы этой книги под именем Xtian (Экшн)105, руководит небольшой группой кочующих диссидентов, которые устраиваются техниками на кабельные или телефонные станции, после чего используют свои навыки и знания, чтобы внедриться в систему и вести незаконное вещание. Экшн утверждает, что эта «научно-исследовательская работа» абсолютно необходима, так как европейские кабельные станции постоянно совершенствуют свои меры безопасности, по мере того как хакеры обнаруживают все новые и новые лазейки.

105 Xtian по-английски произносится так же, как «Action» — «акция», «действие». — Прим. пер.

Простейшим способом вторжения всегда было вклиниться в коммуникацию между телестанциями и кабельными сетями, которые принимают сигнал и затем передают его своим клиентам. Вместо того чтобы сооружать свой собственный мощный передатчик, способный вещать на все местное сообщество, хакерам нужно всего лишь направить маленький передатчик на принимающую антенну кабельного ТВ. До 1983 года телепираты просто дожидались, когда телестанция вырубит свой передатчик на ночь, после чего посылали сигнал той же частоты на принимающее устройство кабельной станции. Но кабельные «провайдеры» придумали приспособление, которое автоматически прекращало прием по особому сигналу с телестанции, означавшему «конец эфира». Некоторые хакеры в ответ прибегли к методам «командос» — выкапывали кабель, вскрывали его, подключали «видак» и убегали, оставляя «видак» воспроизводить заранее записанные программы и объявления, пока брешь не будет обнаружена, а «видак» — конфискован. Но это было накладно, да и техники с кабельных станций наловчились очень быстро находить системные бреши.

Будучи фактически отключены от кабеля, медиапираты взялись за эфир. Нынешняя стратегия атаки в изложении Экшна звучит донельзя просто: «Вы берете свой видеомагнитофон, который сам по себе содержит крохотный передатчик [это та его часть, которая передает сигнал вашему телевизору на каналах 3 или 4], и настраиваете его на тот канал передачи, который вам нужен. Лучше всего брать диапазон сверхвысоких частот, скажем, канал 35. Затем вы собираете или покупаете простой усилитель, чтобы получить очень мощный сигнал. Все действительно очень просто. Вы делаете антенну длиной всего два-три метра, и для вещания хватит десяти или двадцати ватт. Более чем достаточно для отличной передачи. Просто поставьте ее у себя на крыше или на веранде и точно направьте на приемник кабельной станции. Вы с легкостью перешибете их сигнал. Они могут вырубить весь канал, но тогда им нечего будет показывать. Мы постоянно вышибаем второй сетевой канал Германии».

Экшн однажды попался, когда национальные службы правопорядка использовали против него фургон, оснащенный прибором для направленного сканирования. Было три часа ночи, и он уже спал, когда полиция вломилась в его квартиру. Он лишился оборудования и заплатил крупный штраф наличными, но волна известности, вызванная рейдом, распространила идею о том, что, по словам Экшна, «это можно сделать. Это осуществимо». Передача Экшна представляла собой короткую и простую местную новостную программу, снятую и смонтированную его друзьями-студентами, живущими по соседству. Но мемы, содержавшиеся в самой программе, получили гораздо меньшее распространение, чем мемы, связанные с медиаидеологией и тактикой Экшна. Каждая статья или телепрограмма, которая объясняла, как Экшн и его друзья осуществили свою хакерскую акцию, послужила справочным руководством для десятков подражателей. Почти каждую неделю очередному подростку удавалось показать всему местному сообществу свою физиономию или непристойную выходку.

Экшн рассматривает спутниковую технологию как следующий великий шанс медиахакеров. «Все, что вам нужно, — это правильные книги, — объясняет он, убежденный, что стоит только людям узнать, как работает технология, и они с легкостью смогут ее низвергнуть. — Спутники работают на ультракоротких волнах. В этих вот книгах, которые я раздобыл вполне законным путем, имеются списки частот всех крупнейших спутников и Даже последовательности команд, которыми они управляются. Но главное, что вы захотите сделать, — это просто заменить их сигнал своим. Находясь на земле и вблизи от принимающей тарелки, скажем, на расстоянии ста метров, вы легко этого добьетесь. Никаких проблем. Можете встрять хоть в Олимпийские игры».

Американцы тоже используют эту технологию «спутникового хакерства», но для менее лобовой подрывной деятельности. Какими бы тонкими, впрочем, эти акции ни были, их главной целью остается показать медиапублике, что телевещание не защищено непроницаемой мембраной. Медиахакеры, не зацикленные на проникновении в закрытую, на первый взгляд, телевизионную экономику «со стороны предложения», взамен повышают спрос на доступ к запретному продукту.

Вот Брайан Спрингер — кинорежиссер из города Буффало, штат Нью-Йорк, объединивший поразительную коллекцию добытых пиратским путем спутниковых сигналов в полнометражный фильм под названием «Feed» («Прямой эфир»), состоящий из медиакупюр и «ляпов», допущенных политиками. У Спрингера ненамного больше оборудования, чем у большинства спортивных баров на Среднем Западе — я имею в виду спутниковую тарелку и хороший дешифратор. В то время как бары используют эти приспособления, чтобы нелегально перехватывать и расшифровывать для своих завсегдатаев спортивные передачи, Спрингер с помощью своей тарелки перехватывал материалы сетевых телевизионных бригад, освещавших предварительные выборы 1992 года в Нью-Гемпшире106. Передвижные телевизионные бригады разъезжают по стране в фургонах, оснащенных передатчиками. Снимая какое-либо событие, интервью или речь, они посылают живой сигнал на спутник, который пересылает его на телестанцию, где материал записывается и монтируется для показа в новостной программе. Так как эти бригады начинают посылать сигнал еще до начала события и оставляют аппаратуру включенной после того, как оно закончится, в их передачи попадает множество «картинок», не предназначенных для глаз зрителей. Спрингер сделал своим хобби, — а в конце концов — карьерой — перехват этих воистину откровенных моментов деятельности кандидатов.

106 Традиционно первичные выборы в шт. Нью-Гемпшир проходят в год президентских выборов первыми и, соответственно, имеют огромное значение для выявления возможности получения кандидатом политической и финансовой поддержки, которая позволила бы ему продолжать участие в предвыборной кампании. — Прим. ред.

В основном «Прямой эфир» состоит из людей вроде Клинтона, Гора или Перо, нетерпеливо ждущих, когда им закончат накладывать грим. Мы смотрим, как они беспомощно сидят, пока на них наводят глянец. Они нервно перечитывают свои речи, тявкают на своих ассистентов, чтобы те принесли им чего-нибудь попить, и вообще выставляют себя на посмешище. Эти кадры обнаруживают, что они донельзя человечны, особенно в сравнении с тем, как донельзя фальшиво они начинают себя вести, когда понимают, что камера включена. Спрингер также перехватывает пугающе странную сцену, в которой сторонники Перо, собравшись перед митингом, запевают «Боевой гимн Республики», заменяя в нем слово «Бог» на «Перо». Все эти материалы были добыты довольно нелегальным путем — большинство зрителей сочли бы фильм нарушением закона об авторском праве, так что компиляция Спрингера не смогла получить распространения в коммерческих сетях. Тем не менее Джэнет Мэслин из «New York Times» просмотрела версию фильма, предназначенную для домашнего просмотра, и с пониманием отнеслась к его замыслу, написав, что это — «изображение предвыборного позерства в стиле Энди Уорхола». Мемы Спрингера распространились еще дальше, когда журнал «Spy», выпускающий свою собственную ежегодную сатирическую программу «Worsf о/» («Худшие моменты»), показываемую по национальному телевидению, воспроизвел некоторые фрагменты фильма, в наиболее примечательном из которых «сторонник защиты окружающей среды» Эл Гор нюхает свои подмышки перед торжественной речью. «Spy» выбрал съемки Клинтона и Гора потому, что один из продюсеров программы решил, что «победившие на выборах едва ли поднимут вонь».

Почти все альтернативное и пиратское телевидение в Америке поощряет это непочтительное восприятие созданных медиа персонажей и институтов. Помещение неприкосновенных образов кандидатов в неожиданный контекст ставит под угрозу их способность к саморекламе. Что еще лучше, обнажение изнанки президентской политики навсегда перестраивает игровое поле. Люди осознают, что образы — это зеркала и дымовые завесы, и начинают смотреть ТВ по-другому — так, что их не получится снова обмануть.

К 1992 году в Соединенных Штатах уже было несколько КПД (Комитетов политического действия), организованных специально для создания политических посланий и использовавших подрывные медиатактики. Один из наиболее успешных КПД, «Реальные люди за реальные перемены», был детищем Марка Солтвайта, уроженца Портленда, недавно закончившего Гарвард и вернувшегося в Орегон, чтобы изобретать медиавирусы. Его КПД собирал деньги на производство и показ антибушевских телевизионных роликов. Солтвайт поставил перед собой задачу потратить : как можно меньше денег на изготовление роликов и размещение их в эфире, но заставить другие медиа как можно больше говорить о них. Один ролик, под названием «Семейные ценноcти», был демонстративно примитивным по технологии: это была просто фотография отца, матери, их сына-студента и собаки, сидящих в типичной для среднего класса гостиной.

Голос за кадром: Семейные ценности? Экономика Джорджа Буша настолько слаба, что отцов нет дома — они работают сверхурочно или ищут работу.
Видеоряд: Отец на фотографии чернеет и исчезает.
Закадровый голос: У матерей когда-то был выбор — вести хозяйство или идти работать...
Мать и сын чернеют и исчезают по мере того, как закадровый голос рассказывает, как политика Буша привела к их безвременной кончине. Остается собака, но Буш зовет ее, чтобы она спасла экономику, и весь экран становится черным. Появляется простой текст: «Голосуйте за перемены. Избавьтесь от Буша», и, более мелким шрифтом: «Оплачено КПД "Реальные люди за реальные перемены". Не связано ни с одним из кандидатов или кандидатских комитетов». После чего мы слышим лай собаки. Этот простой ролик был показан лишь дважды — в Медфорде, шт. Орегон, но Солтвайт располагал тотальной медиастратегией, распространившей его мемы гораздо дальше. Он разослал пресс-релизы и видеокопии своего ролика всем телестанциям и газетам округа и проследил за тем, чтобы ролик был показан непосредственно перед остановкой Буша в Орегоне. Новостные программы, охочие до историй, связанных с предстоящим визитом Буша, ухватились за возможность рассказать о медиаатаке Солтвайта. Тысячи зрителей увидели ролик в новостях, а также посмотрели интервью с Солтвайтом о его медиафилософии, после которого шел сам ролик, стоящий на своем законном месте в эфирной сетке (поздно вечером, когда минута стоит 60 долларов).

Второй, более умышленно вирулентный ролик Солтвайта атаковал отношение Буша к абортам. Он был еще проще, чем первый, и состоял из текста на пустом экране и провокационной начитки: «Это объявление рассчитано только на мужчин. Дамы, пожалуйста, заткните уши. Мужики, если Джордж Буш будет переизбран, он запретит аборты. Не введет на них ограничения, а запретит совсем. Подумайте об этом. Один лопнувший презерватив или парочка не выпитых вовремя таблеток — и вы папаша. В лучшем случае это значит вынужденный брак или 18 лет уплаты алиментов. Если вы не станете платить, пострадает ваш ребенок — и все мы пострадаем. Принудительное отцовство. Никаких вариантов. Никакого выбора. Это — Америка Джорджа Буша. Будете ли вы терпеть еще четыре года?»

Солтвайт знал, что этот ролик вызовет недоумение и глубокую оппозицию. Но именно это и было его целью. «Я хотел атаковать вирус "политкорректное™". Этот термин придумали коммунисты в 30-х гг.107, но он был взят на вооружение правыми, и они с тех пор долбали им левых почем зря. А левые слишком жеманны и вечно боятся кого-нибудь обидеть. Мы хотели растормошить их, подняв тему абортов. Каждому мужчине доводилось беспокоиться, что от него кто-то забеременел и что ему придется платить алименты. Но если вы признаете это, и к тому же вы — левый, это сразу звучит так грубо и отвратительно». Солтвайт решил озвучить за мужчин те мысли, которые, как он знал, они думают, но боятся высказать вслух. Это была попытка де-маргинализировать огромную группу избирателей и заставить их осознать, что многие мужчины чувствуют то же, что и они.

107 Понятие «politicaly correct» — «политически правильный» — было занесено в американский словарь левыми интеллектуалами в качестве полушутки — как комментарий на партийные чистки в СССР, проходившие именно под лозунгом борьбы с «политически неправильным поведением». Термин упрочился в левой академической среде в конце шестидесятых, когда критически настроенные к власти гуманитарии принялись пересматривать американскую историю. Согласно новой концепции, в прошлом белые гетеросексуальные мужчины только и делали, что насиловали женщин, уничтожали окружающую среду и подвергали истреблению индейцев. Такой взгляд на историю считался среди либералов «политически правильным, политически корректным». — Прим. ред.

Солтвайт также надеялся, что этот ролик спровоцирует культурную иммунную реакцию «справа» и вследствие этого будет освещен даже более широко, чем первый. Так и вышло. Местный филиал NBC проинтервьюировал Дона Стовера, спикера движения «Право на жизнь», который был ошеломлен откровенностью ролика: «Гм, это прискорбно, что мы продолжаем сводить главную проблему — жить или умереть невинному ребенку — к долларам и центам. Вот о чем весь этот ужасный ролик».

Это идеально сыграло на руку Солтвайту. Его намерением и было продемонстрировать, что республиканцы боятся говорить о реальных вещах вроде долларов и центов. В той же новостной программе он дал резкую отповедь: «Людям надоел бессмысленный треп по ТВ. Экономика умирает, а все говорят о фабриках по производству игрушек и вспоминают свои студенческие годы... Всем наплевать. Никто не обращается к по-настоящему важным вопросам».

Медиастратегия Солтвайта родилась не на пустом месте. С готовностью признающий себя «тунеядцем» и «медианарко-маном с восьмилетнего возраста», Марк провел свои студенческие годы в Гарварде, а по возвращении в Портленд несколько лет проработал на общественнодоступных станциях, исследуя возможности телевидения. Написанная им на последнем курсе диссертация о том, как СМИ освещали выступления против войны во Вьетнаме, убелила его, что девяностым понадобится выработать новые активистские тактики: «Активисты, боровшиеся против войны во Вьетнаме, долгие годы лишь мешали движению за мир. Обычные люди ненавидят активистов. Они ненавидят всех, кто носит странную одежду. Мы хотим, чтобы наши ролики били наотмашь, но мы не желаем быть «активистами». У нас нет никаких транспарантов. Мы играем по правилам, черт подери. Мы не пожалели денег, мы купили эфирное время, вот вам то, что мы имеем сказать, и если вам это не нравится, можете сдохнуть».

Солтвайт хочет привить медиаактивизму немного «мачизма». С его точки зрения, контркультура была маргинализирована, ей была привита своего рода покорность, из-за чего она видит себя слабой, либеральной, городской и слишком «книжной». «Мне нравится то, чем занимался Кен Кизи. Мне нравится "Earth First!" Они такие, себе на уме. Рабочие парни». Солтвайт создал свой КПД «Реальные люди за реальные перемены» именно для того, чтобы развенчать стереотипное представление о слабости либералов и придать голосованию против статус-кво ореол «мачизма»: «Мы разработали легенду о том, как началась наша группа. Каждому нужен добротный миф о собственных корнях. Какой-то телерепортер спросил меня об этом, и я сказал: "Группа была сформирована во время совместной охоты в восточном Орегоне". Газеты подали это как факт, и легенда как-то сама собой закрепилась. К тому же это был крутой имидж: мы не стандартные плаксивые городские либеральные демократы. Мы — простые парни, которых все достало».

Ролики задумывались как отражение этого образа «простых парней». Несмотря на то, что Солтвайт не был новичком в кино и видео, он постарался, чтобы ролики выглядели как можно более дешевыми и любительскими: «Мне пришлось слегка поступиться самолюбием, чтобы выпустить объявления, которые, судя по их виду, мог сделать кто угодно. Но это было важно — дать понять, что это сделали реальные люди. Реальные люди вроде тебя и меня». Солтвайт также надеялся использовать растущую интерактивность коммерческих медиа. Он тщательно выбирал, в какое время будет показан его ратовавший за свободу выбора и направленный против Буша ролик, и в конце концов остановился на программе Раша Лимбо: «Это была в точности наша целевая аудитория. Не думаю, что те, кто смотрит Раша, такие уж консерваторы. Он страшный пройдоха, но он забавен. Рейтинги были впечатляюще высоки, но реклама в его шоу стоила дешево, наверное, потому, что рекламодатели не хотят, чтобы их ассоциировали с его экстремизмом».

Солтвайт также продемонстрировал глубокое понимание могущества обратной связи. Вместо того чтобы просто сочинять свои ролики и транслировать их, он решил сначала выяснить, какие аспекты статус-кво вызывали особую ярость зрителей, чтобы его послания вызвали у них более живой отклик. В конце концов, его конечная цель — вновь вовлечь реальных людей в политическую систему, сделав соучастие полнокровным американским спортом. Он не столько озабочен пропагандой какой-либо конкретной идеи, сколько хочет, чтобы от него хоть что-то зависело. Чтобы выяснить, какие вопросы волнуют людей, он поднял эту тему в общественной компьютерной конференции, попросив ее участников подкинуть ему идеи для политических телероликов. «Не то чтобы люди начали слать нам электронной почтой целые сценарии, но мы все же смогли понять, чем люди расстроены, чем их можно зацепить, и какие вопросы побудят к действию наибольшее количество народа — а это было чрезвычайно полезно. Нам было нужно убедиться, что волна высока».

Солтвайт — медиасерфингист, трактующий общественное мнение в терминах океанского прилива и отлива. Будучи прирожденным медианаркоманом, он понимает телевидение так же, как его герои из «Earth First!» понимают лес. Его патриотическая разновидность активизма должна разрушить не только устоявшийся образ либералов как изнеженных интеллигентов, но и образ медиаактивистов как заумных чокнутых хакеров. Он предан реальным людям, и именно их он призывает соучаствовать в медиа. Его враг — тот же страх интимности, которым заражены почти все медиафобы, а его тактика — показать, что прыжок в океан данных не превращает вас нив «комми», ни в «розового»108, ни в «тряпку».

108 «Розовый» — на американском сленге — умеренный либерал. —Прим. пер.