Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали

ОГЛАВЛЕНИЕ

Буржуазная мораль

ГЛАВА 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

1. Как понимать название нашей работы

Известно, что те, кто говорит о буржуазной природе каких-либо этических норм, могут иметь в виду совсем не одно и то же. В одном случае это будет лишь «генетическое» определение, означающее, что данная система моральных норм возникла в буржуазной среде. В другом случае подразумевается, что эти нормы получили всеобщее признание среди буржуазии, хотя возникнуть они могли в иной социальной среде. В обоих случаях буржуазная природа этических норм устанавливается без анализа их содержания. Если же провести такой анализ, то можно использовать два новых подхода. В рамках первого буржуазными считаются нормы, которые служат интересам буржуазии. В рамках второго буржуазными признаются нормы или доктрины, которые выражают взгляды или настроения буржуазии. Действительно, возникновение и распространение какой-либо доктрины в данной социальной среде позволяет предположить, что эта доктрина служит ее интересам; однако обратная зависимость наблюдается не всегда. Бывают, как известно, доктрины, которые служат так называемым объективным интересам данного класса, но не.созданы им и до поры до времени не пользуются в нем популярностью из-за отсутствия того, что называется классовым самосознанием.
В истории мы находим примеры не одной, а множества «буржуазных моралей» во всех рассмотренных выше значениях. Поэтому, рассуждая о буржуазной морали в единственном числе, мы обязаны уточнить, о какой именно буржуазии пойдет речь, в каком месте и в какое время она существует. Однако если зачастую считается допустимым говорить о буржуазной морали вне времени и пространства, то лишь потому, что говорящий подразумевает определенный комплекс воззрений, которые кажутся

180

ему представительными, типичными для буржуазии его собственной эпохи.
С «буржуазной моралью» в этом смысле дело обстоит так же, как с понятием «христианская мораль». Когда говорят о христианской морали в единственном числе, то это, разумеется, может быть результатом ошибочного, внеисторического подхода. Ошибочного, поскольку известно, что различия между моралью Франциска Ассизского и Игнатия Лойолы или Альфонса да Лигуори * очень и очень значительны, не говоря уж о различиях между католицизмом и различными протестантскими сектами. Христианская мораль как единое историческое целое не существует; такое единое целое нельзя отыскать даже в евангелиях. Но те, кто говорит о ней в единственном числе, могут иметь в виду определенный тип морали, который стал представительным для христианской морали определенной эпохи и в определенной социальной среде. При этом обычно подразумевается мораль с преобладанием «мягких» добродетелей (милосердие, сочувствие, смирение, терпение). С понимаемой таким образом христианской моралью боролся Ницше. Имея в виду именно этот смысл понятия «христианская мораль», находят аналогии между ней и буддийской моралью, а также приписывают христианскую нравственность людям мягкосердечным, пусть даже совершенно чуждым какой-либо христианской догматике. Словом, понимаемая таким образом христианская мораль не обязательно мораль христиан.
Определенный тип морали имеют в виду и те, кто говорит о пуританской морали. Речь здесь идет не о морали, пропагандировавшейся определенными сектами в определенное время и в определенном месте—в Европе или Америке. Эти секты, как известно, по догматике сильно отличались одна от другой, а пуританскими их называют из-за определенного сходства стиля их этики. Концепция пуританской морали возникает в результате выделения определенных повторяющихся признаков, совокупность которых характерна для этики различных, нередко враждебных друг другу сект. Этими признаками может быть определенное отношение к половой жизни, борьба с любыми формами наслаждения жизнью и т. д. Выделенный таким образом тип морали позволяет обнаруживать черты пуританской морали даже у некоторых первобытных племен.
То, что такая типологическая концепция буржуазной
Альфонс да Лигуори (1696—1787)—неаполитанский епископ, поборник абсолютной папской власти, автор религиозно-этических сочинений.

181

морали получила распространение в Польше и других европейских странах, начиная по крайней мере со второй половины прошлого века,—бесспорный факт. Когда осмотрительность, бережливость, расчетливость, любовь к порядку определяют как буржуазные добродетели, уточнять время и место существования характеризуемой таким образом морали обычно считают излишним. Именно в этом смысле говорят о буржуазной (мещанской) морали высокооплачиваемых квалифицированных рабочих англосаксонских стран и предостерегают рабочий класс от опасности заражения мещанским духом. Имея в виду это значение, можно утверждать—безразлично, обоснованно или нет, но, во всяком случае, со смыслом,—что мораль дидактической басни от Эзопа до Лафонтена носила мещанский характер. Говоря о буржуазной (мещанской) морали, имеют в виду определенное качество—так же как, говоря о мещанской обстановке квартиры, обычно представляют себе нагромождение зачехленной мебели, искусственные цветы, пальму и клетку с канарейкой.
Буржуазная мораль, которую мы хотим рассмотреть подробнее в настоящей книге,—это как раз и есть определенная система норм, которую представители различных социальных групп считали типичной для буржуазии, по крайней мере со второй половины XIX в.
Ф. Энгельс, объясняя, почему Маркс так охотно использовал примеры из истории Франции, писал: «Средоточие феодализма в средние века, образцовая страна единообразной сословной монархии со времен Ренессанса, Франция разгромила во время великой революции феодализм и основала чистое господство буржуазии с такой классической ясностью, как ни одна другая европейская страна»'. Это высказывание наглядно показывает, какое значение он придавал типическим образцам исторического развития. Ведь на примере Франции можно продемонстрировать, что такое феодализм и как выглядит «с классической ясностью» господство буржуазии после свержения феодализма. Тот, кто стремится формулировать законы в общественных науках, не может не использовать метод сравнения; и каждый исследователь понимает, как важно для этого выделить определенные типы явлений в интересующей его области.
Не будем забывать о различии .между идеологией и практикой, между лозунгами и их воплощением. Буржуазная мораль, о которой пойдет речь,—это, как уже говорилось, прежде всего совокупность норм и лишь тех поступков, которые ими санкционировались. Именно в
Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 259.

182

критике системы норм особенно ярко проявляется раз.жчие жизненных позиций.
2. Понятие буржуазии и мелкой буржуазии
Хотя в дальнейшем мы ставим своей целью воссоздать прежде всего буржуазную мораль как упомянутое выше типическое целое, нам не раз придется говорить также о буржуазной морали как морали буржуазии или мелкой буржуазии,—например, в тех случаях, когда нас будет интересовать, является ли «буржуазная мораль» как определенный тип морали моралью буржуазии (вопрос, аналогичный тому, который ставит себе исследователь, желающий выяснить, является ли «пролетарская мораль» моралью пролетариата). Поэтому в этой вводной главе стоит сказать несколько слов о трудностях, связанных с использованием понятий буржуазии, мелкой буржуазии или «среднего класса».
В довоенной Англии, по шутливому замечанию авторов монографии об английском «среднем классе»', можно было по крайней мере определить «средний класс» как совокупность людей, пользующихся кольцами для салфеток, ибо «высшие классы» меняли салфетки после каждого приема пищи, а пролетариат вовсе ими не пользовался. Увы, последняя война уничтожила и это различие, лишив исследователя столь ценного критерия!
В литературе о буржуазии (я имею в виду литературу капиталистических стран) трудно по заглавию угадать, с чем придется иметь дело в тексте. Я уже имела случай заметить, что одни, говоря о буржуазии, имеют в виду сословие, наделенное особыми правами и противостоящее дворянству, духовенству или городскому плебсу. Именно это значение подразумевается, когда речь идет о победе буржуазии в эпоху Кромвеля или в эпоху»- Великой французской революции.
Другие (например, крестьянские писатели, противопоставлявшие буржуазному миру идеологию деревни) нередко имели в виду буржуазию (мещанство), понимаемую как совокупность людей, живущих в городе, то есть группу, выделенную на основании экологического критерия. Скорее эта категория, чем первая, рассматривается в известной монографии Я. Птасьника «Города и мещанство в старой Польше»2.
.„<--, .LewisR-, Maud A. The English middle classes. London, 1950 (1-е изд.: 1949).
Ptasnik J. Miasta i mieszczanstwo w dawnej Polsce Warszawa, 1949.

183

В. Зомбарт в своей известной работе «Буржуа»', о которой мы еще скажем подробнее, понимает буржуа опять-таки по-другому. Буржуа для него—это hom economicus*, живущий в городе, буржуазия—группа, выделяемая на основании не только экологического критерия, но и участия в производстве или обмене материальных благ (прежде всего—в эпоху капитализма). Но и эта характеристика оказывается слишком широкой для фактического содержания работы Зомбарта. На практике он занимается буржуа (в указанном выше смысле) только в странах Западной Европы, причем исключает из рассмотрения, в частности, живущих там евреев. Им, как известно, он посвятил особую монографию. Тут, следовательно, берутся в расчет какие-то дополнительные, неявно принятые критерии, которые либо исключают национальные меньшинства, либо, скорее, ограничивают область исследования представителями христианских вероисповеданий. А значит, не каждый homo oeconomicus, живущий в городе, входит в круг рассмотрения Зомбарта.
Когда французский социолог Э. Гобло обещает дать в своей книге «Барьер и уровень»2 анализ французской буржуазии конца XIX в., он имеет в виду совершенно иную группу, выделенную на основании совершенно иных критериев. У него речь идет о группе, составляющей в городах так называемое «общество», но не принадлежащей к аристократии. Группа эта текуча, в нее можно войти и можно из нее выпасть, а принадлежность к ней определяется прежде всего уровнем образования и образом жизни. Это, следовательно, группа, выделенная при помощи критериев, подобных тем, которые применяет у нас Ю. Халасиньский, рассуждая о польской интеллигенции. Критика буржуазной морали у Г. Запольской имеет своим объектом как раз такого рода социальную группу; она не относится к ремесленникам или лавочникам. В пьесах и повестях Запольской мы имеем дело прежде всего с людьми свободных профессий, адвокатами или врачами, а также чиновниками, имеющими собственные дома. Они принадлежат к «обществу» на основании тех же признаков, что и в книге Гобло. Впрочем, говоря об «обществе» в единственном числе, мы выражаемся не вполне точно: существовала (по крайней мере в больших городах) целая иерархия «светских» групп, целая их лестница, по которой взбирались люди, нередко делая это
' Sombart W. Der Bourgeois. Miinchen; Leipzig, 1913. 2 Go blot E. La barriere et Ie niveau. Paris, 1925. * Человек экономический (лат.).

184

целью всей своей жизни. Но вдаваться в такие тонкости нам здесь незачем.
Именно группу лавочников и ремесленников, а также мелких чиновников имеет в виду С. Ранульф в книге «Моральное негодование и психология средних классов» '. Эта группа выделена у него (впрочем, не слишком отчетливо) на основании имущественных критериев. Нечеткость этого критерия отразится на выводах автора, о чем мы еще скажем.
Из этого отнюдь не исчерпывающего обзора уже видно, что читатель любой работы, трактующей о буржуазии, должен прежде всего задаться вопросом: кто служит здесь образцом? А возможности тут гораздо богаче, чем те, которые мы привели для примера.
Чтобы уяснить, до какой степени могли различаться объем, содержание и эмоциональная окраска понятия «буржуа» в одной только Франции, стоит познакомиться с книгой симпатизировавшего фашизму француза Р. Жоанне «Похвала французскому буржуа» (1924). Жоанне. находясь под впечатлением похода Муссолини на Рим. хотел бы, чтобы французская буржуазия решилась на нечто подобное, и свою книгу адресует ее будущему вождю. Для ободрения буржуазии он напоминает ей все ее прежние заслуги, противопоставляя свою апологию тем, кто чернил буржуазию в последнее время. Можно думать, что это именно те, о чьей критике пойдет речь в следующей главе» нашей работы.
Во французских текстах разных эпох, приводимых у Жоанне, мы встречаем несколько десятков вариантов значения слова «буржуа». В некоторых цитатах купцы и ремесленники не относятся к этой категории, в других— именно они прежде всего и составляют ее. Одни со словом «буржуа» связывают достаток и приятную жизнь, другие—работу без отдыха и самоограничение, причем нередко трудно усмотреть какую-либо социально обусловленную закономерность в историческом развитии этого понятия. «Буржуа!—восклицает один из цитируемых Жоанне авторов.—Есть ли в нашем языке слово более гибкое, более подходящее для разнообразных применений, которые диктуют ему постоянно меняющиеся обстоятельства? Слово это меняет значение в зависимости от сословия, профессии, традиций или предрассудков того, кто им пользуется. Оно звучит то уважительно, то торжественно, высокопарно или гротескно. Оно одинаково хорошо подходит и к герою, и к снобу. Оно бывает
См.: R a null S. Moral indignation and middle class psychology. Copenhagen, 1938.

185

вежливым, а бывает презрительным. Оно означает поочередно общественное положение, состоятельность, сытую тупость и тугодумие того, кого наделяют этим эпитетом» '.
Перечисляя значения и эмоциональные оттенки слова «буржуа» и производных от него, следует еще добавить, что французское bourgeoisie (буржуазия) укоренилось во многих языках в новом значении под влиянием классиков марксизма. «Буржуазия»—это у Маркса и Энгельса обычно привилегированный класс, противостоящий пролетариату. В этом значении, отличном от этимологического (bourg—город), он охватывает и землевладельцев. В то же время у Маркса и Энгельса мы встречаем употребление этого понятия в более узком значении, например когда земельные собственники фигурируют наряду с буржуазией. В предисловии Энгельса к немецкому изданию «Манифеста Коммунистической партии» (1883) буржуазия противопоставляется пролетариату как класс угнетателей и эксплуататоров; то же самое—в предисловии к английскому изданию 1888 г. Зато в «Людвиге Фейербахе...» Энгельс говорит о борьбе между земельной собственностью и буржуазией2.
Выше мы сопоставили значения слова «буржуазия», не совпадающие по объему. Но даже при одинаковом объеме понятия характеризуемый им объект различается очень сильно от страны к стране. В известном письме к П. Эрнсту от 5 июня 1890 г. Энгельс подчеркивает, сколь значительно мещанство различных стран отличается друг от друга, и предостерегает Эрнста, чтобы тот не представлял себе норвежское мещанство на немецкий образец. Немецкое мещанство — плод потерпевшей поражение революции. Тридцатилетней войне и последовавшему за ней периоду оно обязано своей трусостью, беспомощностью и пассивностью. Немецкое мещанство—это, согласно Энгельсу, карикатура на мещанство. Английский или французский мелкий буржуа отнюдь не похож на немецкого. Не похож на него и норвежский мелкий буржуа, который имеет совершенно иную историю. Норвежский крестьянин не знал крепостного права и потому, входя в ряды мещанства, придает ему иной характер, чем это имеет место в Германии3.
Отдавая себе отчет в трудностях, связанных с поняти-
' JohannetR. Eloge du bourgeois francais. Paris, 1924, p. 35—36.
2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., т. 21, с. 362— 369, 308, 1—2.
3 См.: там же, т. 37, с. 351—352.

186

ями «средний класс» и «буржуазия», авторы, писавшие в капиталистических странах, нередко пытались получить более однородное целое путем дробления этих категорий. Одни предлагали двучленное деление, другие выделяли три категории в составе «среднего класса». В первом случае «средний класс» делили обычно на высший и низший (upper and lower middle class; haute et petite bourgeoisie)—категории, получаемые прежде всего на основании далее неуточняемых имущественных критериев.
При трехчленных вариантах использовались различные принципы группировки. Жерар Дегре в статье «Идеология и классовое сознание» в составе «среднего класса» (который фигурирует у него как нечто заранее заданное) выделяет на основании неких'«классовых установок» тех, кто считает себя связанным с пролетариатом, как это бывает с людьми, относящимися к «интеллигентному пролетариату» (white collar workers), тех, кто тянется к высшим классам, усваивая их классовое сознание и идеологию, и, наконец, тех, кто представляет «средний класс» в его чистом виде. «Средний класс» (выделенный, вероятно, на основании каких-то экономических критериев) оказывается, следовательно, неоднородным с точки зрения своего классового сознания: одна его часть тяготеет к стоящим ниже, другая—к стоящим выше. «Средний класс» в собственном смысле характеризуется здесь имущественным положением и классовым самосознанием'.
Другие авторы делят буржуазию на три категории на основании целого ряда критериев. Мелкая буржуазия характеризуется, по мнению некоторых из них, следующими чертами (речь идет о Франции кануна первой мировой войны): образование на уровне неполного среднего; достаток крайне скромный, но гарантирующий трудолюбивому человеку верный кусок хлеба и спокойную старость; содержание в лучшем случае служанки «на все руки», но чаще—приходящей прислуги. В эту категорию входят лавочники, ремесленники, мелкие чиновники и мелкие фермеры.
К средней буржуазии, согласно тому же делению, относятся люди со средним или высшим образованием и средним достатком (не дающим возможности не заниматься профессиональным трудом), с одним или двумя слугами и не владеющие собственными средствами передвижения. Кроме того, к средней буржуазии относятся те, кто хотя и не имеет собственности, зато связан со своим кругом узами родства или дружбы, культурой и вкусами.
См.: Degre G. Ideology and class consciousness in the middle class.—Social forces, 1950, v. 29, № 2.

187

Наконец, к высшей буржуазии относятся люди со средним или высшим образованием, достаточно состоятельные, чтобы вести роскошную жизнь, содержать нескольких слуг, иметь собственный выезд или автомобиль '.
Как видим, признаки, принимаемые в расчет, весьма многочисленны: имущественное положение, количество слуг, владение средствами передвижения (что может рассматриваться как показатель достатка), образование, наконец, ощущение связи с определенным кругом людей, свойственное, например, бедным родственникам, пенсионерам и т. д. Конкретные и бросающиеся в глаза показатели принадлежности к одной из перечисленных выше категорий—такие, как число слуг или наличие автомобиля,—имеют, кстати сказать, то преимущество, что их легко установить, но в то же время тот недостаток, что они применимы лишь в данной стране; к тому же их надо периодически пересматривать.
Трудности, с которыми сталкиваются, применяя подобного рода критерии, западноевропейские и американские авторы,— это трудности, связанные вообще с понятием класса. Авторы цитировавшейся выше работы об английском среднем классе считают, что при отнесении кого-либо к данному классу (в их понимании этого слова) надо учитывать и доход, и профессию, и манеру речи, и способы тратить деньги, и развлечения, и одежду, и образование, и нравственные установки, и личную культуру , причем в общественный класс входят не индивидуально, а семьями. Оперировать в этих условиях понятием класса отнюдь не просто.
Трудности, о которых говорилось выше в связи с понятиями буржуазии и мелкой буржуазии, были связаны с немарксистским пониманием класса. На почве марксизма—во всяком случае, при том понимании класса, которым марксисты пользуются чаще всего,—мы получаем иное социальное членение общества, в котором средний класс в рассмотренном выше значении исчезает, зато появляется мелкая буржуазия как промежуточный класс между буржуазией и пролетариатом. Такое членение получается, как известно, если понятие класса формируется при помощи двух основных критериев, по отношению к которым все остальные имеют вторичный характер, а именно владение средствами производства и использование наемной рабочей силы. В этом случае мелкая буржуазия будет классом людей, владеющих средствами производства, но не использующих наемной рабочей силы.
Цит. по: Johannet R. Op. cit., p. 53—58.

188

Независимо от критериев, выбираемых при классификации мелкой буржуазии, на практике к ней относили профессии, составляющие крайне неоднородное целое.
Как марксистские, так и немарксистские авторы, писавшие о мелкой буржуазии, чаще всего имели в виду лавочника и ремесленника. Именно их существованию прежде всего угрожает рост крупного капитала. Трудясь в одиночку, они неспособны к коллективной деятельности. Неприязненно относясь к высоким налогам, они склонны к анархизму.
Иначе, однако, выглядит положение основной массы мелких служащих. В качестве наемной рабочей силы мы отнесли бы их к пролетариату. Недаром их часто называют «пролетариями с белыми воротничками», хотя в капиталистических странах эта группа обычно не ощущает себя связанной с пролетариатом. Французский чиновник называл свое жалованье traitement, а английский—salary, причем и тот, и другой следили за поддержанием классовой дистанции между теми, кто получал месячное жалованье, и работниками физического труда, получавшими зарплату еженедельно. Еженедельное вознаграждение называлось во Франции salaire, в Англии—wage.
Как об этом уже писали , группу служащих в капиталистических странах следовало бы рассматривать более дифференцированно. Ведь положение государственных служащих (например, министерских чиновников или служащих городских общественных учреждений) во многом отлично от положения служащих частных фирм. Государственный служащий мог почти не опасаться увольнения и пользовался социальным обеспечением по старости уже тогда, когда служащий частного предприятия такого права еще не имел. Государственный служащий терял на вооружениях и войнах; служащим частных фирм, обогащавшихся на вооружениях, обычно перепадала частица прибылей их хозяев. Государственные служащие были заинтересованы в высоких налогах. Служащие частных фирм, так же, как и предприниматели, были сторонниками возможно более низких налогов.
Третью крупную группу мелкой буржуазии составляют учителя и преподаватели. Это тоже совокупность наемных работников, подавляющее большинство которых находится в таком же отношении к средствам производства, как и пролетариат. Давно уже было замечено, что профессор, преподавая в университете, работает, собственно говоря, на большой фабрике, где студенческое «сырье» перераба-
См.: Meusel A. Middle class.—In: Encyclopaedia of the
social sciences.

189

тывается в магистров и докторов, подобно тому как пекарь перерабатывает муку в батоны и булочки. В 1925 г., когда об этом писал Гобло, такая постановка вопроса казалась не лишенной остроумия шуткой. Сегодня, когда мы говорим о «производственных совещаниях» в вузах, об «отсеве студентов» и т. д., перенося в университетскую жизнь схемы и термины из области промышленного или сельскохозяйственного труда, такое сравнение никого бы не удивило. Если кто-то возражает против причисления основной массы учительства к пролетариату, то, вероятно, потому, что его представление о производстве не позволяет отнести к нему преподавательскую работу, или же потому, что он руководствуется какими-то внеэкономическими критериями, имеющими неопределенный характер.
Кроме лавочника, ремесленника, низшего служащего, учителя, в числе представителей профессий, причисляемых более или менее единодушно к мелкой буржуазии, следует назвать военнослужащих низших рангов. Группа военных в буржуазных странах имела собственное лицо. В них воспитывали убеждение в собственной надпартийности, держали их «вне политики» и даже не допускали к участию в выборах. Если лавочник относился к миролюбивым элементам, то военные нередко мечтали о войне, которая превращала их в людей, особенно важных для государства, и открывала возможность стремительной карьеры.
Еще одну группу мелкой буржуазии составляли священники скромных рангов. Как воспитатели, они находились в положении, сходном с положением учителей. В качестве дарителей духовного утешения они могли также считаться лицами, занимающимися услугами, которые составляют весьма многочисленную категорию мелкой буржуазии.
К группам, о которых мы упомянули для иллюстрации неоднородности мелкой буржуазии и которые, как уже говорилось, довольно единодушно причисляются к мелкой буржуазии, следует еще на основании критериев, принятых уже только в марксизме, добавить крестьян, ведущих свое хозяйство в одиночку или при помощи семьи.
Не будем, наконец, забывать и о представителях свободных профессий: врачах, адвокатах, журналистах, художниках. Размышляя об их роли, уже нельзя обойти трудности, связанные с понятием интеллигенции или «трудящейся интеллигенции», к которой их причисляют вместе с представителями некоторых из названных выше профессий. Хорошо известно, как трудно точно определить соотношение этих понятий с понятием мелкой буржу-

190

азии. «Никто не решится отрицать,—писал Ленин,—что интеллигенция, как особый слой современных капиталистических обществ, характеризуется, в общем и целом, именно индивидуализмом и неспособностью к дисциплине и организации (ср. хотя бы известные статьи Каутского об интеллигенции); в этом, между прочим, состоит невыгодное отличие этого общественного слоя от пролетариата; в этом заключается одно из объяснений интеллигентской дряблости и неустойчивости, так часто дающей себя чувствовать пролетариату; и это свойство интеллигенции стоит в неразрывной связи с обычными условиями ее жизни, условиями ее заработка, приближающимися в очень и очень многом к условиям мелкобуржуазного существования...»'
Итак, согласно Ленину, условия жизни сближают интеллигенцию с мелкой буржуазией. В то же время, как это неоднократно подчеркивалось, интеллигенция обычно служила правящему классу и солидаризировалась с ним в своих интересах. Поэтому для тех, кто объединял людей в классы на основании прежде всего солидарности интересов, естественнее всего было бы сближать интеллигенцию с буржуазией. Разумеется, нельзя забывать, что интеллигенция никогда не была однородной и что она поставляла вождей и революционным движениям. Поэтому любая характеристика, трактующая ее как целое, может оспариваться.
К счастью, работа, которая нам предстоит, не требует разрешения всех этих трудностей; необходимо лишь помнить о них, чтобы правильно распознать, кто именно служил моделью в характеристиках мелкой буржуазии, с которыми мы будем иметь дело, и по отношению к кому эти характеристики неадекватны.
3. Об избранной нами
последовательности изложения
К изучению буржуазной морали я обратилась еще в годы оккупации, стремясь—как уже говорилось в предисловии—показать всем, кто по-прежнему верил в единство общепринятой морали, ее классовую неоднородность. Свои исследования я начала тогда с Франклина, и первые варианты настоящего труда открывались главой именно об этом авторе. В дальнейшем, однако, обнаружилось, что я не могу объяснить выбор именно этой фигуры ничем, кроме того, что я неосознанно руководствовалась
' Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 8, с. 254.

191

совершенно определенной, заранее заданной концепцией буржуазной морали. Имея возможность выбора среди множества буржуазных моралистов, в качестве образцового буржуазного идеолога я выбрала именно Франклина— потому, вероятно, что сочла его особенно подходящим в качестве иллюстрации. Но чтобы выбрать в качестве образца буржуазной морали в целом именно Франклина, это целое уже должно было каким-то образом сложиться в моих представлениях. Несомненно, подобным путем шли все те, кто считал Франклина образцом буржуазности.
Осознание этого обстоятельства в свою очередь побудило меня задуматься о том, как могло сложиться подобное представление. Теперь для меня уже бесспорно, что оно сложилось под сильным влиянием критиков буржуазной морали, которые в разных странах и с разных сторон выступили против злополучного мещанина во второй половине XIX—первой четверти XX века. Представление о буржуазной морали как об определенном типологическом целом (в пылу борьбы принимавшее нередко форму карикатуры) приобрело особенно четкие контуры как раз тогда, когда буржуазия отступала по всему фронту.
Коль скоро такова была историческая последовательность событий, мы не видели оснований, чтобы не подчинить ей последовательность нашего изложения. В связи с этим первоначальный порядок расположения глав изменился, и во второй главе, с которой начинается наше исследование как таковое, речь пойдет о критике буржуазной морали. Она заслуживает внимания, поскольку представляет собой немаловажный социальный факт в истории морали.
Буржуазная мораль была атакована с трех сторон сразу: левыми силами—во имя новой, передовой, пролетарской морали; дворянством—как и прежде, во имя давних привилегий, которые оно оправдывало мнимым своим превосходством; наконец, богемой, людьми искусства. Мы понимаем, конечно, что три эти группы— явления разнопорядковые. Две первые выступали с ясно выраженных классовых позиций, тогда как третья не представляла какого-либо определенного класса. Об этом речь пойдет ниже. Пока же предоставим слово фактам—с ними следует ознакомиться прежде всего.
Итак, мы поочередно рассмотрим три эти направления и постараемся извлечь отсюда обобщенный образ буржуазной морали. Представив себе его основные черты, мы сможем задаться вопросом, насколько оправданно связывать их с буржуазией, и если да, то с какой именно.
Прежде чем в следующей главе заняться этим вопро-

192

сом, следует устранить одно частое недоразумение. Когда я говорю о критике буржуазной морали, мне упорно навязывают Бальзака и удивляются, что его голоса в моем обзоре не слышно. Всем нам памятны изображения в романах Бальзака жажды наживы, скупости, не стесняющейся в средствах борьбы за продвижение в обществе различных групп буржуазии. Однако темой следующей главы будет не критика практики, но прежде всего критика программы, критика идеологии. Речь идет не о том, чтобы заклеймить эгоизм или жестокость буржуазной среды. Под критикой буржуазной морали мы понимаем не обвинение мещанина во всевозможных грехах (которые, кстати сказать, вовсе не обязательно присущи только ему).
Если мещанин измывается над собственными детьми, как это мы видим в «Мещанах» Горького, если другой мещанин отыгрывается в конторе на своих подчиненных, то возмущение, внушаемое читателю автором, не является выражением той критики, которую мы имеем в виду. Ибо нас интересует критика лозунгов, а также такого поведения, которое одобряется, освящается этими лозунгами. Критика в творчестве Запольской матримониального поведения сынков буржуа (которые женятся лишь тогда, когда обзаведутся «приличным состоянием», а до того времени соблазняют служанок матери)—это критика буржуазной морали в интересующем нас смысле, поскольку такое поведение санкционировалось, одобрялось буржуазией. И, напротив, брак, в котором жених мог предложить невесте лишь свои рабочие руки в качестве имущественного обеспечения, считался в буржуазной среде чем-то постыдным. Такое поведение носит уже программный характер, так же как лозунги предусмотрительности, бережливости и трудолюбия.
В связи с постановкой «Греха» С. Жеромского * наши газеты писали о критике буржуазной морали, содержащейся в этой пьесе. И опять-таки по этому случаю мы должны повторить: то, что стареющая богатая женщина пытается любыми средствами удержать при себе человека, которого любит, а когда ей это не удается, не допускает по крайней мере его женитьбы на любимой девушке, не представляет собой чего-либо специфического ни для морали буржуазии определенного места и времени, ни для буржуазной морали как некоего типического целого. А если бы и представляло, то относилось бы к разряду житейской практики, а не рекомендуемого пове-
Фрагмент драмы; написан в 1897 г., поставлен на сцене в 1951 г.

193

дения. Поведение Зофьи Пармен не встретило бы поддержки в ее окружении. Но это же окружение считает вполне естественным, что молодой человек не станет жениться на
бесприданнице.
Разумеется, между одобряемым и фактическим поведением, иначе говоря, между лозунгами и практикой, существует тесная связь, и постоянная реализация чего-либо на практике вопреки лозунгам не остается без последствий. Бывает, что лозунги служат лишь прикрытием изменившегося поведения. Но порою факты преобразуют лозунги и сводят их на почву действительности. Так, например, столь характерное для купечества XVIII в. осуждение купца, продающего свой товар дешевле обычной цены, исчезает из репертуара купеческой этики под влиянием прокладывающей себе путь свободной конкуренции. Отдавая себе отчет во всех этих взаимных влияниях, мы не хотели бы, однако, терять из виду различие между идеологией и практикой, лозунгами и их воплощением. Буржуазная мораль, о которой пойдет речь,—это, как уже говорилось, прежде всего совокупность норм и лишь тех поступков, которые ими санкционируются. Именно в критике норм столкновение жизненных позиций проявляется особенно ярко.
Упоминание о столкновении жизненных позиций побуждает нас затронуть еще один вопрос, который должен быть рассмотрен во вступлении. Реконструируя буржуазную мораль как определенный тип морали, мы иногда будем включать сюда не только черты, несомненно подлежащие этической оценке, но и черты, признаваемые обычно этически нейтральными, если они тесно связаны с первыми и влияют на «колорит целого». Необходимость в понятии более широком по сравнению с моралью ощущали многие теоретики. В таких случаях они говорили об этосе мелкой буржуазии либо об этосе, связанном с тем или иным вероисповеданием, то есть об определенном жизненном стиле, важнейшей, но не единственной частью которого является мораль. Понятие этоса будет полезно и для нас, ибо невозможно рассматривать мораль вне этого более широкого фона. Мы пользуемся им без дальнейших пояснений, надеясь, что читатель поймет нас правильно.

194